Текст книги "Партизан. Операция «Приток» (СИ)"
Автор книги: Руслан Муха
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава 11
Партизанская зона
18 июня 1942 год
Сон так и не пришел. Промучившись до рассвета на жестких нарах, то и дело проваливаясь в тревожную дремоту, я окончательно сдался. В землянке было душно, пахло прелой хвоей и застоявшимся воздухом, но не это давило на виски. Давила непривычная тишина снаружи.
Партизанская база, еще вчера наполненная шумом сотен голосов, теперь казалась пугающе пустой. Я подхватил костыль, закинул на плечо ремень автомата и выбрался наружу. Стоял июньский день, но от окружающих лагерь болот тянуло вязкой, душной сыростью.
Лагерь уже жил повседневными заботами. Оставшиеся люди передвигались тихо, стараясь лишний раз не привлекать к себе внимания. Кто-то раздувал угли под закопченным чайником, женщины негромко переговаривались у ручья. Но за этой привычной обыденностью скрывалось напряжение – атмосфера напоминала оголенный, пульсирующий нерв.
Я пошел искать Лизу. В женской землянке ее ожидаемо не оказалось – лежать бревном она не умела и не собиралась. Я нашел ее на краю поляны, возле штабеля заготовленных дров.
Она сидела на чурбаке в гимнастерке. Больная рука покоилась на перевязи, зато здоровой Лиза методично и упрямо делала самую нужную сейчас работу. Зажав между коленями пустой барабанный диск от ППШ, она выуживала из цинка патроны, быстро протирала каждый промасленной ветошью и с сухим щелчком вгоняла в магазин. Движения были отточенными, автоматическими – сказывалась выучка сержанта госбезопасности.
– Не бережешь ты себя, товарищ сержант, – негромко сказал я, подходя ближе и опираясь на костыль.
От неожиданного звука Лиза чуть вздрогнула, но, узнав мой голос, тут же расслабилась. Она подняла голову, привычно смахнула со лба темную прядь неровно остриженных волос и устало улыбнулась.
– А чего меня беречь? Кости целы, мясо нарастет, – она вогнала в диск очередной патрон. – Да и не могу я сидеть без дела, Степа. Сам знаешь, когда руки заняты, в голову дурные мысли меньше лезут.
Я присел рядом на соседнюю колоду, вытянув больную ногу. Повисла пауза. Мы оба вслушивались в эту тягучую, настороженную тишину, прекрасно понимая, что скрывается за ней.
– Переживаешь, что мы тут с голой пяткой на шашку остались? – Лиза посмотрела на меня в упор, безошибочно прочитав мои мысли. Она отложила снаряженный диск и упрямо вздернула подбородок. – Зря. Если сунутся – мы не овцы на заклание, зубы покажем. У нас даже тяжелораненые стволы возьмут. Алеся вон если прижмет – на бруствер положим, он с Дегтярева еще как отработать сможет. Дед Рыгор со своей берданкой кого хочешь выцелит, Кузьмич в строй встанет… Отобьемся, Степа. Не сомневайся.
Она говорила это горячо, явно искренне веря в свои слова, стараясь подбодрить то ли меня, то ли саму себя.
А я смотрел на нее и машинально кивал. Хотя, мой тактический мозг, привыкший просчитывать худшие сценарии, уже безжалостно рисовал настоящую картину грядущего боя. «Ни хрена вы не отобьетесь», – стучала в висках тяжелая мысль. Иллюзия. Самообман обреченных.
Если сюда выйдет подготовленная зондеркоманда или хотя бы рота карателей, всё кончится за десять минут. Они развернут цепь, пустят вперед собак, накроют периметр плотным пулеметным огнем, прижав всех к земле. Алесь, не способный перекатиться или сменить позицию, погибнет после первой же прицельной очереди. Деда Рыгора с его берданкой смешают с грязью ружейными гранатами. И даже если наша пацанва схватится за оружие – их не пощадят. Этот отряд из калек, стариков, женщин и детей просто раздавят в кровавую кашу.
Я не имел права ей это говорить, чтобы не убить надежду, но и позволить ей играть в героев не мог.
Я расстегнул сидор, достал две тяжелые, тускло-зеленые гранаты Ф-1 и старый, с потертыми добела гранями наган. Молча положил на полено рядом с Лизой.
– Это что? – она нахмурилась, глядя на ребристый металл.
– Запалы вкрутишь сама, как только услышишь чужие голоса или лай овчарок со стороны гати, – мой голос звучал сухо, почти официально, хотя каждое слово давалось с трудом. – Слушай мой приказ, Сабурова. Если начнется бой – не сметь геройствовать. Забудь про оборону. Из нагана этого отстреливаться не вздумай, патроны береги для себя. А гранатами, если прижмут вплотную – подорвешь. Чтоб живыми не дались.
Лиза возмущенно вскинула глаза, но я перебил ее, подавшись вперед:
– Твоя задача – люди. Как только начнется стрельба, хватаешь Нину, Акима, Петьку, всех баб и беженцев, до кого сможешь дотянуться, и уводите их вглубь острова. К старым торфяным ямам. Ныряете в жижу по самые ноздри, накрываетесь ряской и сидите там, не дыша. И не сметь высовываться, даже если каратели будут прямо по вашим головам топтаться. Даже если кованым сапогом кому-то на лицо наступят – лежать и ни звука не издавать. Поняла?
Лиза смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Ее боевой запал медленно угасал, разбиваясь о мою жесткую прагматику. Она была умной девочкой и всё поняла. Поняла, что мы оставляем их не как гарнизон, а как мишень.
Она медленно протянула здоровую руку и накрыла ладонью холодный металл «лимонки».
– А гранаты тогда зачем? – тихо спросила она.
– На самый крайний случай, – я накрыл ее ладонь своей. Ее пальцы были холодными. – Кольцо не разгибать до последнего. Это не для того, чтобы во врага бросать, Лиза. Это для тебя. Немцам живой не давайся.
Ее пальцы дрогнули под моей рукой. В темных глазах плеснул первобытный страх, но она тут же задавила его в себе въевшейся чекистской выправкой, крепко сжав побледневшие губы. Она перевернула ладонь и стиснула мои пальцы.
– Я всё поняла, Степа, – ее голос сорвался на полушепот. Она смотрела мне в глаза, и в этом взгляде было столько отчаянной, пронзительной нежности, что у меня перехватило дыхание. – Только… вы вернитесь. Слышишь? Не вздумай там, в Лисьих Норах, со своей ногой лезть на рожон.
– Вернемся. Куда мы денемся, – я попытался усмехнуться, но вышло криво. Я осторожно провел большим пальцем по ее костяшкам и поднялся с колоды. – Пойду проверю посты. И надо Игната озадачить, есть у меня для него одно важное поручение на самый крайний случай.
Я развернулся и зашагал к восточной гати. Спиной я чувствовал ее взгляд, и в эту секунду он значил для меня больше, чем собственная жизнь. Лагерь оставался у меня за спиной, и теперь нужно было сделать так, чтобы у него появились хоть какие-то зубы. Нога сегодня, на удивление, почти не ныла. Глядишь, через неделю-другую костыль можно будет и вовсе отбросить, хотя хромать, конечно, придется еще долго.
По пути к позициям я приметил у потухшего костра Мартына. Тот сидел на корточках, деловито перематывая портянки.
– Мартын, подойди, – негромко окликнул я.
Он тут же обулся и подошел, вытянувшись:
– Слушаю.
– Собирай людей. Берешь Василя, Михася и Максимку. Ребята вы обстрелянные, крепкие, так что пойдете со мной. Выдвигаемся сегодня вечером, как только стемнеет. Идем на Лисьи Норы.
Мартын нахмурился серьезно и коротко кивнул, не задавая лишних вопросов:
– Понял. Скажу парням, чтоб готовились.
Оставив его, я двинулся дальше, к краю болота. Именно отсюда, со стороны единственного твердого прохода через топи, лагерь был уязвимее всего. Периметр выглядел сиротливо. Я проверил посты, на которых замерли Лизины ученики. Янык и Шпак зарылись в мох так, что я чуть не наступил на одного из них, пока пацан сам не окликнул меня тихим свистом. Роза и Микула оборудовали «кукушки» на толстых развилках старых сосен. Дети сжимали тяжелые винтовки, их лица были по-взрослому суровыми и сосредоточенными – война стерла из них последние капли детской беспечности.
– Запомните накрепко, – тихо сказал я, глядя снизу вверх на Микулу, слившегося с древесной корой. – В героев не играть. Выстрелил – и тут же скатываешься вниз, меняешь позицию. Немцы вашу вспышку мигом засекут. И берегите патроны.
Пацан серьезно кивнул, не отрывая взгляда от уходящего в туман бревенчатого настила.
Я двинулся дальше, вдоль зарослей ольшаника, и тут мне наперерез из кустов выскочил Игнат. Лицо красное, скулы ходят ходуном, в глазах – жгучая, почти детская обида, смешанная со злой решимостью.
– Степан! – он преградил мне дорогу, тяжело дыша. – Какого лешего, командир⁈
– Отставить истерику, – холодно осадил я его. – Что за тон?
– А такой тон! – Игнат шагнул ближе, нервно сжимая и разжимая кулаки. – Я уже все знаю! Вы вечером уходите! Мартына берете, Василя с Михасем! Даже Максимку с собой тащите! А я⁈ Я, по-твоему, кто⁈ Нянька при санчасти⁈ Я воевать хочу, Степан! Я в бою уже был, порох нюхал, а ты меня баб сторожить оставляешь⁈
Он задыхался от возмущения.
Короткая, звонкая оплеуха оборвала его тираду. Игнат пошатнулся, схватившись за ухо, и ошарашенно замолчал, глядя на меня исподлобья.
Его уязвленная мальчишеская гордость требовала настоящей войны, крови и подвигов там, на передовой, в Лисьих Норах. Сидеть с бабами в глубоком тылу казалось ему постыдным.
Я смотрел на него, и внутри всё стягивало тугим, тяжелым узлом. Глупый, горячий пацан. Он даже не догадывался, что этот лесной «тыл» прямо сейчас – самое страшное место на земле.
– Воевать хочешь? – я прищурился, глядя ему прямо в глаза. – За подвигами гонишься? А кто лагерь держать будет, если каратели из леса полезут? Дед Рыгор с берданкой? Или Лиза с одной рукой?
– Да не полезут они! – Игнат упрямо мотнул головой, хоть и заметно сбавил тон. – Все там будут, на перехвате! А я тут штаны протирать буду, как тыловой крыс⁈ Дай мне в дело пойти!
Я молча размахнулся и с силой ткнул его концом костыля в грудь, заставив отшатнуться еще на шаг.
– Пошли со мной, вояка, – процедил я сквозь зубы. – Я тебе сейчас такое дело дам, что ты до конца жизни не забудешь. Если я тебя раньше сам за твой гонор не пришибу.
Я развернулся и зашагал к дальнему краю лагеря, где под густой елью был навален всякий хозяйственный хлам, укрытый выцветшим куском брезента. Игнат, зло сопя, тяжело топал следом.
Подойдя к схрону, я откинул брезент.
– Тащи сюда. Вон ту скрутку в старой плащ-палатке. И два цинка рядом.
Игнат недоуменно нахмурился, но приказ выполнил. Он выволок тяжелый сверток на примятую траву. Я молча развязал шнур и откинул плотную ткань.
Перед нами хищно ощетинился перфорированным кожухом ствола немецкий авиационный пулемет MG-15. Тот самый, который мы скрутили со сбитого «Шторха». Машинка бесноватая, выплевывающая пули сплошным потоком, но в окопном бою от нее сплошная морока. Ни сошек, ни нормального приклада, только голая пистолетная рукоять да массивная ствольная коробка – с рук стрелять замучаешься. Зато питание шло из сдвоенных барабанов-«седел», рассчитанных на 75 патронов каждый. Правда, сейчас боекомплекта оставалось не так густо: мы знатно пожгли патроны, когда отбивались от егерей, так что ни одного под завязку забитого диска у нас уже не было.
Игнат замер. Его глаза округлились, а недавняя обида мигом слетела, сменившись пацанским благоговением.
– Это… Это ж со стервятника… – выдохнул он, осторожно проводя рукой по холодному металлу. – Ты чего, Степан? Мы ж его после того боя так нигде на стоянке и не закрепили…
– Вот сейчас и закрепим, – жестко сказал я. – Бери его. И цинки с барабанами бери. Волочем на восточную гать.
Через полчаса, перемазанные болотной жижей, мы оборудовали огневую точку. Прямо у выхода с бревенчатого настила, там, где гать выползала на сухой островной берег, громоздился огромный пень. Мы вырубили в нем топором глубокий паз, вбили толстую скобу и намертво зафиксировали пулемет – иначе эту бесноватую дуру при стрельбе просто вырвет из рук. Ствол смотрел ровно вдоль скользкой бревенчатой тропы, стиснутой с боков гиблой трясиной.
Я присел на колено, с усилием вогнал в гнездо тяжелую «гирю» барабана и лязгнул затвором.
– Ложись, – кивнул я Игнату.
Парнишка тут же плюхнулся на живот, вцепившись в рукоять. Губы упрямо сжаты, а лицо аж пятнами пошло от предвкушения – дорвался-таки до настоящего дела.
– Слушай и запоминай, – я заговорил ровно, как на полигоне, вбивая в него каждое слово. – У этой штуки темп – больше тысячи в минуту. Отдача дурная. Дави на него всем весом, наваливайся, иначе ствол сразу задерет. Сектор тут как в тире – с бревен им деваться некуда, шаг в сторону – засосет. Найдут проход – попрут только здесь.
Игнат сглотнул, не отрывая взгляда от мушки:
– Я понял, Степ.
– Слушай дальше, – я крепко сдавил его плечо. – Бить строго короткими! По три-пять патронов, не больше. Зажмешь спуск со страху – выплюнешь весь диск в молоко за секунды, а ствол раскалишь до клина. Помни: ты тут единственный заслон. За спиной – лагерь. Бабы, малые, лежачие. Лиза. Максимку я забираю не воевать – он топь носом чует, ужом проскользнет там, где взрослый сгинет. Мартына беру, потому что он обстрелянный, не дернется лишний раз. А тебя на пулемет сажаю, потому что знаю: когда из тумана серые шинели полезут – ты не побежишь.
Игнат резко повернул ко мне голову. От былой обиды не осталось и следа. Его даже передернуло от гордости за оказанное доверие. Он как-то сразу подобрался, расправил плечи, стискивая рукоять – готовый герой, главный спаситель лагеря.
Я смотрел на его раскрасневшееся лицо, и внутри всё стягивало тоской. Дурачок. Глупый, отчаянный пацан. Ты ведь даже не понимаешь, что я не важный пост тебе доверяю. Я тебя к смерти приговорил. Если мышеловка захлопнется и каратели попрут через болото, ты отсюда живым уже не уйдешь.
– У тебя четыре барабана, – продолжил я, загоняя паршивое чувство вины поглубже. – И два ящика гранат. Твоя задача – держать гать столько, сколько сможешь. Должен дать время Лизе увести людей в торфяные ямы. Ты не имеешь права отступить. Ни на шаг. Понял меня?
– Понял, командир, – голос Игната звенел от гордости, хоть он и пытался говорить солидным басом. Он снова прильнул к прицелу, намертво вцепившись в рукоять пулемета. – Пусть только сунутся. Я их тут всех в торф вкатаю. Идите спокойно, Степан. Гать я удержу.
Я еще секунду смотрел на его напряженную спину. Тяжело поднялся, опираясь на костыль, дважды хлопнул парня по плечу и молча зашагал прочь.
Дело было сделано. Теперь у лагеря был шанс огрызнуться. Оставалось только дождаться ночи, уйти к Лисьим Норам и молиться, чтобы Игнату никогда не пришлось нажать на спуск этой немецкой мясорубки.
Вечер надвигался на лес стремительно. От топей пополз густой, теплый туман, пахнущий гнилью и застоявшейся водой, медленно слизывая очертания землянок и навесов. Лагерь затих – даже собаки не подавали голоса, чувствуя разлитое в воздухе напряжение.
У начала восточной гати, в десятке шагов от пулеметной точки Игната, собирался наш отряд. Мартын, хмурясь, наощупь проверял ход затвора своего ППШ. Рядом переминался с ноги на ногу Максимка. Я брал его с собой не для огневой мощи – местный парень чуял трясину как зверь и знал здешние хляби лучше любого кадрового разведчика, там, где мы сгинем, он пройдет с закрытыми глазами. Чуть поодаль, сливаясь с тенями деревьев, замерли пятеро бойцов Лебедева. Угрюмые, молчаливые мужики, от которых веяло тяжелым окопным опытом.
Я стоял чуть в стороне от тропы, опираясь на костыль, и вглядывался в темноту позади нас, пытаясь рассмотреть контуры медицинского навеса. Сзади едва слышно хрустнула ветка. Из сумерек вынырнул Лебедев. Я кивнул ему, и мы молча отошли еще на пару десятков шагов, за стволы старых елей, чтобы бойцы не грели уши.
На особисте была выцветшая маскировочная блуза поверх гимнастерки, ствол трофейного автомата привычно опущен вниз. Лицо в надвигающемся мраке казалось высеченным из камня.
Лебедев проследил за моим взглядом.
– Прощаешься, командир? – тихо спросил он.
Я не ответил. Лебедев достал папиросу, но прикуривать не стал, просто зажал зубами.
– Видел, как ты с пулеметом возился. Инструкции раздавал, – он посмотрел на меня своим тяжелым, цепким взглядом, от которого многим становилось не по себе. – Зря нервы жжешь, Степан. Разведка еще утром доложила – в квадрате чисто. Пару дней тут будет тихо, как в склепе. Никто на твой лагерь не сунется.
Он в задумчивости перекатил нераскуренную папиросу из угла в угол рта.
– Слишком много души вкладываешь в тыл. Привязанности делают командира слабым. Заставляют распылять силы, оставлять в заслоне ствол, который позарез нужен нам там, впереди. Начнется настоящая работа, придется пожертвовать малым ради задачи, а у тебя рука дрогнет. Жалость на войне до добра не доводит.
Я медленно повернулся к нему. Костыль чавкнул, погрузившись во влажный торф. Слова Лебедева звучали логично, по-штабному гладко. Но здесь, в глухом лесу, они не стоили ничего.
– Вы ошибаетесь, товарищ майор, – стальным тоном ответил я и не отвел глаз, выдерживая его прессинг. – Если у нас не будет тех, кого нужно защищать, мы перестанем быть солдатами. Станем просто стаей загнанных зверей с винтовками, ждущих своей пули.
Я кивнул в сторону, где Петька с Акимом возились с Громом, а рядом с ними сидел Игнат.
– Думаете, он не побежит от страха, потому что трибунала боится? Нет. Он ни шагу назад не сделает, потому что за его спиной мирные. Это не делает руку слабой, майор. Это заставляет рвать врагу глотки голыми зубами. И если понадобится, мы все здесь ляжем, но зону не сдадим.
В сгущающихся сумерках повисла тяжелая тишина.
Лебедев долго смотрел на меня. В его колючих, выцветших глазах что-то неуловимо дрогнуло. Исчезла снисходительность проверяющего, уступив место мрачному, неохотному уважению. Он вынул папиросу изо рта и бережно, чтобы не помять картонную гильзу, убрал ее обратно в портсигар.
– Будем надеяться, что зубы у вас достаточно острые для вооруженных полицаев, – холодно ответил особист.
Проверка была пройдена. Он отвернулся от лагеря и коротко, властно взмахнул рукой своим бойцам:
– Группа, за мной. Выступаем.
Чекисты беззвучно скользнули на бревна гати. Мартын поправил автомат и шагнул следом, придержав за плечо споткнувшегося Максимку.
Я глубоко вздохнул, вбирая в легкие сырой болотный воздух, и ступил на скользкий настил. Обернулся лишь один раз, пройдя с десяток метров. Лагерь окончательно растворился в белесой пелене. Ни звука, ни огонька. Только тишина, в которой билось сердце нашей партизанской зоны. Мы уходили в Лисьи Норы, навстречу неизвестности, чтобы этот лагерь дожил до следующего рассвета.
Глава 12
Интерлюдия
Бобруйск
19 июня 1942 года
Рассвет вползал в окна реквизированного здания бывшего советского горкома неохотно, словно грязная серая вата. Моросил мелкий неуютный дождь, оставляя на стеклах извилистые дорожки.
Полковник Карл фон Нойман стоял у окна, заложив руки за спину. Его осанка, выработанная десятилетиями муштры и поколениями прусских юнкеров, оставалась безупречной. Ни единой складки на идеально подогнанном сукне мундира, начищенные до зеркального блеска сапоги, в которых сейчас тускло отражался серый свет из окна. В этом просторном кабинете, еще хранившем запах дешевого советского табака и казенной мастики, он был чужеродным элементом. Единственным островком привычного порядка здесь был его рабочий стол, где тяжелую дубовую столешницу украшала изящная дорожная миниатюра в серебряной рамке – портрет Фридриха Великого. Вызов окружающему варварству.
В кабинете пахло хорошим, настоящим кофе – привилегия, доступная немногим на Восточном фронте, – дорогой сигарой и едва уловимым, металлическим запахом оружейной смазки.
Дверь негромко скрипнула. Нойман не обернулся, продолжая смотреть на мокрые крыши чужого, вражеского города.
– Герр полковник, – голос адъютанта Клауса прозвучал сухо, но Нойман, обладавший абсолютным слухом на человеческие интонации, уловил в нем тщательно скрываемую нервозность. Клаус был молод, вышколен и до дрожи в коленях боялся своего начальника.
– Докладывайте, Клаус. Без предисловий, – холодным, лишенным эмоций голосом приказал Нойман.
– Чрезвычайное происшествие в гарнизоне под Рогачевом, герр полковник. Батальон шуцманшафта поднял мятеж. Ночью они атаковали комендатуру. Был бой, охрана перебита, убиты наши надзиратели. Мятежники прорвали оцепление, забрали обоз с оружием, провизией, погрузили своих раненых и ушли в леса.
Нойман медленно повернулся. На его утонченном, аристократическом лице не дрогнул ни один мускул. Глаза смотрели на адъютанта с пугающей пустотой.
– Продолжайте.
– Батальон вспомогательной полиции снялся с позиций, – Клаус сглотнул, вытянувшись в струну. – Почти две сотни человек, герр полковник. Они забрали все стрелковое оружие из оружейной комнаты, боекомплект, подчистили склады с провизией и увели обоз. Судя по следам, они ушли еще до полуночи. Направились в лесной массив.
В кабинете стало так тихо, что Клаус отчетливо услышал монотонный стук дождевых капель о карниз. Он ждал вспышки ярости, крика, полетевшей в стену пепельницы – того, как реагировало большинство тыловых офицеров на подобные катастрофы. Но Нойман лишь медленно подошел к столу и опустился в кресло, глубоко призадумавшись.
Почти две сотни. Даже с учетом потерь в ночном бою – это около ста девяноста вооруженных, знающих немецкие порядки, умеющих стрелять людей с обозом. С тактической точки зрения – это две усиленные роты, способные держать круговую оборону. С политической – абсолютная катастрофа.
Рука полковника легла на столешницу. Его тонкие, длинные пальцы привычным движением нащупали тяжелую рукоять. Это был нож из лучшей золингенской стали, с дубовыми листьями, выгравированными на гарде. Личный подарок Ноймана. Оружие, которое он вручил своему крестнику за Французскую кампанию.
Нож был тщательно вычищен. Нойман провел большим пальцем по холодной стали гарды. Недавнее донесение от их агента – «крысы», завербованной из числа самих лесных бандитов, – теперь играло совершенно новыми красками. Сначала оно казалось наглой дезинформацией: агент докладывал, что предатели есть везде, что зараза уже проникла в гарнизоны, и скоро лес получит пополнение из тех, кто служит Рейху.
И вот – Рогачев.
Полковник чуть прищурился. А что, если бунт начнется прямо здесь? Прямо сейчас его самые доверенные люди из СД негласно шерстят казармы, проверяют каждого, кто вызывает малейшее подозрение. Напряжение в городе и без того можно было резать этим самым ножом. Эти лесные бандиты… Сколько их ни вешай, сколько ни расстреливай, они лезут изо всех щелей, словно плодятся в самой грязи. Но это временно. В конце концов, немецкая машина перемелет их всех. Они выжгут этот лес, выдавят партизанских крыс на открытое пространство и безжалостно раздавят.
– Они дезертировали не просто так, герр полковник, – осторожно нарушил тишину Клаус. – Этот сброд, пригнанный нами из других областей, слишком труслив для самостоятельной игры. Чтобы уйти в лес, им нужен был вожак или… или те, кто их там примет.
– Вы делаете успехи, Клаус, – слова Ноймана прозвучали сухо и резко, заставив адъютанта вытянуться еще сильнее. – Такая масса вооруженных перебежчиков – это прецедент. Это позор. Если сегодня этот сброд уйдет безнаказанно, завтра весь наш тыловой гарнизон начнет смотреть в сторону леса. Страх – единственное, что удерживает этот скот в повиновении. Мы должны выжечь эту заразу каленым железом. Показательно утопить этот бунт в крови, чтобы ни у одной свиньи больше не возникло даже мысли о предательстве.
Нойман начал вращать нож на полированной поверхности стола. Лезвие чертило идеальные круги.
– И, разумеется, они идут не наугад, – продолжил полковник, и его голос упал на полтона, став почти бархатным. – Лесные бандиты стягивают силы. Они собирают все разрозненные отряды в один кулак. Если эта банда получит такое значительное пополнение с боекомплектом, они перестанут быть просто занозой для местной комендатуры. Они превратятся в армию. И если они обоснуются там, создав единый укрепрайон, где мы окажемся завтра? Они начнут планомерно вырезать наши патрули и громить склады.
Нойман резко остановил вращение ножа. Острие смотрело точно на адъютанта.
– Записывайте приказы, Клаус. Первое: поднять по тревоге моторизованные группы полевой жандармерии. Перекрыть все перекрестки и мосты в радиусе пятидесяти километров от Рогачева. Второе: радируйте частям егерей, которые сейчас прочесывают лесной массив. Пусть бросают свои текущие квадраты и стягиваются в кольцо. Они должны взять след этого батальона и уничтожить его. Мне нужно, чтобы они загнали их, как тупой скот на бойню, до того, как те успеют соединиться с основными силами партизан.
– Герр полковник, если мы стянем всех егерей в один квадрат, остальные сектора леса останутся без контроля… – начал было Клаус.
– Плевать, – ледяным тоном оборвал его Нойман. – Если эти люди дойдут до основного лагеря бандитов, нам скоро вообще нечего будет контролировать в этом округе. Третье: немедленно свяжитесь с аэродромом люфтваффе. Я требую поднять в воздух все доступные «Шторхи» и «Рамы». Такая толпа с телегами оставляет след, как стадо слонов. Колеи на мокрой траве, сломанные ветки, брошенный мусор. Искать с воздуха. При обнаружении – не ввязываться, только наводить и корректировать наземные группы егерей.
Нойман поднялся из-за стола, сжимая в руке нож Ганса. В его взгляде читалась лишь расчетливая, холодная жестокость.
– Передайте по всем постам и частям вспомогательной полиции. Если кто-то из беглецов отстанет, испугается и решит сдаться – принимать без стрельбы. Обещать полную амнистию. Кормить, поить, вытягивать всю информацию о маршруте.
Клаус быстро записывал в блокнот, кивая при каждом слове.
– А после допроса? – уточнил адъютант.
– Вешать, – спокойно ответил Нойман, словно речь шла о списании испорченных портянок. – Публично, на площадях, с табличками на шеях. Чтобы каждая местная собака видела: предательство Рейха означает смерть на веревке. Никаких расстрелов. Только петля.
Полковник подошел к Клаусу вплотную. Адъютант почувствовал запах дорогого табака и холода, исходивший от Ноймана.
– И самое главное, Клаус. Передайте командирам поисковых групп лично. Дронов. Этот русский командир нужен мне живым. Я хочу видеть его в этом кабинете. Тот, кто прикончит его при задержании, сам отправится в штрафной батальон. Остальных можете стирать в порошок. Выполнять.
– Яволь, герр полковник! – Клаус щелкнул каблуками, развернулся через левое плечо и почти бегом покинул кабинет.
Нойман остался один. Он подошел к окну. Дождь усилился, заливая стекло сплошным мутным потоком и превращая улицы в непроглядное серое месиво. Полковник поднес нож Ганса к лицу, задумчиво проведя большим пальцем по холодной гарде с дубовыми листьями. Механизм уничтожения был запущен. Теперь лесу предстояло умыться кровью.
Интерлюдия
19 июня 1942 года
Рогачевский район. Старая просека
Рассвет пришел без красок, просто сменив черную темень на мутную серость. Небо моросило мелким дождём. Эта взвесь плотно стояла в воздухе, въедалась в одежду и делала сукна шинелей пудовыми. Лес словно вспотел изнутри: по стволам сползали холодные капли, а низины до краев залило густым белесым маревом, в котором любой силуэт растворялся уже через двадцать шагов.
Белый со своей группой месил раскисший суглинок, забираясь вверх по склону. Костенов брод остался позади. Подошвы то и дело ехали по скользким корням и мокрой прелой листве. Люди шли молча, ловя ртами сырой воздух. Главное было сделано: переправа оказалась чистой. Никакой мышеловки. Связная не соврала.
Белый вскинул сжатый кулак. Цепочка идущих мгновенно рассыпалась вдоль заросшей просеки.
– Привал. Пять минут, – бросил командир вполголоса. – Захар, Пётр – смотрите в оба.
Группа выдохнула. Бойцы оседали прямо на мокрую землю или приваливались плечами к соснам, давая отдых гудящим ногам. Молодой пулеметчик Егор, сдернув промокшую насквозь пилотку, размазал грязь по лицу влажным рукавом и насторожился.
– Тихо-то как… – неуверенно пробормотал он, силясь пробить взглядом серую пелену. – Даже птиц не слышно.
Белый, наощупь проверивший фиксацию диска на автомате, замер рядом, ввинчиваясь хмурым взглядом в немую чащу.
– В том-то и дело, – напряженно процедил командир. – Лес будто вымер. Ни звука. Сидите здесь, держите сектор. Проверю просеку.
Он шагнул в сырой подлесок, мгновенно растворившись в серой мороси. Бойцы замерли на своих местах, сливаясь со стволами сосен. Семён машинально проверил ход затвора, а Журавель опустил голову, тяжело дыша полуоткрытым ртом.
Белый отмахал полсотни метров, ступая четко, осторожно перенося вес с носка на пятку. Тревога нарастала с каждым шагом, сдавливая горло. Он думал о своих людях, оставшихся у просеки. Там сидела целая группа, уставшая, осевшая на привал – неповоротливая и уязвимая цель. Если немцы закроют квадрат и возьмут их в клещи, отходить будет некуда, в этом болоте их перебьют в мгновение ока. Фронтовая чуйка, намертво въевшаяся в подкорку за год войны, буквально вопила об опасности. Кожа на затылке натянулась и пробежал неприятный холодок.
Белый опустился животом на мокрый мох у самого края обрыва, где кустарник редел, открывая вид на раскисшую грунтовку.
Сквозь монотонный шум дождя пробился чужеродный звук. Он вползал в уши вязко, постепенно уплотняясь с каждой секундой – низкий, ровный гул.
Командир плотнее вжался в стылую землю, приложив ухо прямо к грязи. Почва отдавала ритмичной дрожью. Моторы. Целая колонна техники месит грязь, двигаясь точно к их квадрату. Сердце ухнуло вниз: времени на отход почти не оставалось.
Белый медленно приподнялся на локтях, осторожно раздвигая мокрые ветки можжевельника. Там, внизу, из сизого тумана уже начали вытягиваться первые угловатые серые силуэты.
Это была старая, еще до войны накатанная лесовозная дорога – единственная в этом квадрате просека, достаточно широкая, чтобы пропустить технику. Под тяжелыми скатами разъезжалась жирными пластами размокшая глина. Первыми ползли тентованные трехосные «Опель-Блицы». Далеко по такой распутице они не уйдут, сядут на мосты на первом же серьезном подъеме, но немцам этого и не требовалось. Машины служили лишь транспортом для быстрой переброски пехоты к узловым точкам. И грузовиков этих было слишком много.
За ними, натужно ревя моторами и кидая из-под колес ошметки грязи, ползли мотоциклы с колясками. Даже сквозь серую хмарь Белый разглядел металлические полумесяцы горжетов на груди у седоков. Полевая жандармерия. Эти в лесную чащу не сунутся, их задача – намертво перекрыть съезды, развилки и мосты, отрезая пути к отступлению.
В груди похолодело. Мозг командира мгновенно оценил масштаб и отсек лишнее: ради одной скромной разведгруппы такую армаду в болота не гонят. Это не рядовой патруль и не перехват у брода. Эту петлю накинули на куда более крупную шею. Немцы явно всё знали. Весь этот загон с жандармерией и техникой предназначался для перебежчиков. Батальон Тарасова шел прямиком в расставленный капкан.




























