444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Муха » Партизан. Операция «Приток» (СИ) » Текст книги (страница 6)
Партизан. Операция «Приток» (СИ)
  • Текст добавлен: 7 ноября 2026, 17:00

Текст книги "Партизан. Операция «Приток» (СИ)"


Автор книги: Руслан Муха



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Партизанская зона

16 июня 1942 год

Услышав гвалт и тревожные крики со стороны тропы, я покрепче перехватил костыль и захромал к краю болота. Добравшись до гати, я уткнулся в плотно сбившуюся людскую толпу, намертво застрявшую на узком проходе.

– А ну, дай дорогу! Посторонись! – громко проговорил я, с трудом протискиваясь сквозь плотно стоящую толпу и стараясь не оступиться.

Выбравшись наконец в первые ряды, я увидел, что на узком бревенчатом настиле, уходящем вглубь болота, развернулась настоящая драма. Беженцы из-под Рогачева, которых наконец-то вывели наши дозорные, намертво застряли на гати. Толпа изможденных людей сгрудилась на скользких, ходящих ходуном бревнах. Плакали перепуганные дети, охали уставшие женщины, прижимая к груди корзины, из которых доносилось приглушенное недовольное кудахтанье. О, куры! Я мысленно усмехнулся: молодцы, деревенские, ухитрились как-то птицу сберечь, да сквозь леса утащить. Свежие яйца для нас сейчас – на вес золота, отличное подспорье.

Только радоваться было рано. Движение застопорилось из-за здоровенной пегой коровы, которую потащили вперед людей по самой узкой части настила. Животное, по всей видимости, одурев от запаха гниющего торфа и криков, оступилось, запаниковало и провалилось. И теперь корова тяжело повисла пузом прямо на поперечных бревнах гати, а ее ноги беспомощно ушли в черную трясину по бокам настила, намертво перегородив путь.

Деды в толпе отчаянно матерились, кляня на чем свет стоит тех, кто пустил скотину первой.

Тут же, в вонючей жиже по колено, топтались наши Игнат с Мартыном, двое бойцов Белого и несколько рокотовских солдат. Они не столько пытались вытянуть скотину, сколько ожесточенно собачились между собой.

– Какому гению вообще пришло в голову тащить корову впереди людей⁈ – рявкнул я, тяжело опираясь на костыль. – Вы б ей хоть глаза тряпкой завязали, чтоб не пугалась!

– А это ты у них спроси! – Игнат тут же зло ткнул пальцем в рокотовских. – Мы-то ее в самый хвост поставить хотели, как положено! А эти умники заладили: «Скотина тяжелая, дурная, если сзади запаникует да ломанется – всех баб с детьми в болото столкнет и передавит! Пускайте первой!». Вот и пустили на свою голову!

– Да она копытами бревна ломает! – огрызнулся один из солдат старлея, утирая пот со лба. – Если б она за людьми пошла, гать бы совсем просела, мы бы половину гражданских тут утопили!

Я окинул взглядом хлипкую переправу. Под пузом бьющейся коровы и весом тягающих её мужиков настил угрожающе трещал, бревна опасно прогибались и разъезжались. А прямо за животным плотной стеной жались перепуганные беженцы. Еще пара таких рывков, и ветхая гать не выдержит.

– А где логика-то, вашу мать⁈ – заорал я, не сдержавшись. – Если боялись, что скотина настил проломит, какого хрена людей прямо следом за ней погнали⁈ Надо было сначала корову на тот берег переправить, а потом уже колонну пускать! Или наоборот! Вы ж их сейчас всех утопите! Гать рухнет! Полтонны туши на ней висит, да еще вы дергаете! Бревна разойдутся! А ну, быстро отводите людей назад! На твердое, на островок их гоните, пусть там ждут, пока настил не освободим!

Пока беженцы, охая и толкаясь, начали медленно пятиться по бревнам назад, мужики, стоя по колено в болоте, продолжая ругаться, пытались силой протащить корову вперед. Но грузная туша намертво легла брюхом на поперечины гати, а ноги безнадежно вязли в трясине по бокам. Тянуть ее было бесполезно – животное стало своеобразным якорем. С каждым рывком веревок, накинутых на шею и рога, корова только дико мычала, беспомощно сучила увязшими ногами, а ее саму страшно кренило. Еще пара таких подтяжек, и она просто перевалится через бревна и рухнет в топь всем весом.

На берегу метался наш завхоз Кузьмич, хватаясь за голову и причитая, что кормилица гибнет. Я стоял у самого края настила, прикидывая, как подступиться к бьющемуся животному, когда на поднявшийся гомон со стороны лагеря уверенным шагом вышел Рокотов.

Он остановился, по-хозяйски окинул взглядом весь этот балаган с застрявшей коровой и беспомощно суетящимися в грязи мужиками. Затем его взгляд скользнул по мне. Старлей едва заметно, снисходительно усмехнулся, всем своим видом демонстрируя, чего стоит эта гражданская самодеятельность без твердой военной руки. Только его тут еще не хватало.

А Рокотов тем временем решительно шагнул вперед, отодвигая плечом растерявшихся мужиков, и властно взял командование на себя. Его голос резко и весьма самонадеянно хлестнул над болотом:

– Отставить панику! Взяли веревки! Раз-два, тяни! В раскачку давай! Не давать слабину, веревку перехватывай!

– Стойте! – крикнул я, тоже подаваясь вперед. – Отпустите веревки, вы ей шею свернете или совсем с настила в болото свалите! Она ж на пузе висит, ей опереться не на что!

Рокотов обернулся. Его идеальная выправка и здесь никуда не делась, только на сапогах прибавилось грязи.

– Нам нужно срочно расчистить проход, – холодно отрезал он. – Застряла скотина. Сейчас вытянем, или придется пристрелить, чтоб не мучилась, да на мясо пустить. Люди на подходе ждать не могут.

– Какое на мясо⁈ – в отчаянии выкрикнул Кузьмич.

– Мяса у нас хватает, дичи полный лес, – холодно произнес я, шагнув к Рокотову. – А это – молоко. У нас вон дети плачут, раненые в лагере лежат. И не вытянем мы ее так волоком. Это болото, тут дуром переть нельзя. Трясина ноги как капкан держит.

Рокотов сжал челюсти, в глазах полыхнул гнев, но он промолчал, явно ожидая, что я предложу.

Я протиснулся мимо толпы на самый край гати. Корова косила на меня лиловым, полным ужаса глазом и тяжело дышала, раздувая бока.

– Чья корова-то? – громко спросил я, оборачиваясь к толпе беженцев.

– Да ничья она, приблудная! – отозвался кто-то из мужиков Тарасова. – В лесу на нее набрели, бродила сама по себе, мычала. Ну мы, ясное дело, поймали да с собой увели. Такая ценность, кормилица, не пропадать же добру в лесу!

Я присмотрелся к животине внимательнее. И тут в голове щелкнуло: это ж, скорее всего, одна из тех самых коров, которых мы распугали, когда за мясом ходили и немецкий пункт снабжения громили!

– Кузьмич! – рявкнул я. – Хватит скулить. Тащите сюда жерди потолще, метра по три длиной! Брезент неси или пару плащ-палаток крепких! Женщины, – я повысил голос, обращаясь к беженцам, – кто с животиной обходиться умеет? Подойдите, поговорите, успокойте, чтоб не дергалась!

К краю настила тут же пробралась сухонькая старушка. Бросив корзинку под ноги, она упала на колени на грязные бревна.

– А я умею с животиной обходиться, милок, – торопливо отозвалась она.

Старушка ласково обхватила коровью морду и запричитала:

– Тише, хорошая, тише, девонька, не бойся…

Животное перестало сучить ногами и жалобно выдохнуло.

– А теперь слушайте сюда, – я посмотрел на бойцов Рокотова. – Раз она брюхом на бревнах лежит, пропускаем плащ-палатки ей под грудью и под задней частью, где просвет есть. Как люльку делаем. Жерди просовываем в петли ткани как рычаги-ваги. Будем поднимать тушу вертикально, упираясь жердями в настил, как на домкратах. А как только из жижи ноги выдернем – сразу суйте ей под копыта доски да ветки, чтоб точку опоры дать!

Рокотов смерил меня долгим взглядом. Соглашаться вот так сразу ему явно было не с руки, но механику плана он оценил.

– Думаешь, вытянем? – с сомнением спросил он, глядя на тяжелую тушу. И тут же сам себе ответил, махнув рукой: – А, впрочем, куда деваться… Не бросать же.

Бросив еще один взгляд на застрявшую корову, он резко кивнул своим:

– Выполнять, как сказано! Давай, мужики, заводи брезент!

Работа закипела. Бойцы, чертыхаясь и по самые плечи перемазавшись в торфе, протащили плотную ткань под коровой, продели толстые слеги.

Я благоразумно отошел чуть в сторону, на край гати. Во-первых, с моей ногой я тут точно не помощник, наваливаться на рычаги наравне со здоровыми мужиками было бы чистым безумием. А во-вторых – Рокотов вряд ли потерпел бы, если бы я продолжил распоряжаться его людьми. Устраивать сейчас глупые состязания, кто тут главнее, и бодаться за авторитет мне было совершенно ни к чему. Хочет руководить процессом – на здоровье. Мое дело было идею подать, а теперь пусть сам командует, я со стороны погляжу.

– И-и-и, взяли! – зычно рявкнул старлей, и солдаты дружно навалились на жерди.

Дерево натужно скрипнуло. Жерди выгнулись дугой, упираясь в бревна гати. Трясина неохотно, с мерзким чавканьем начала отпускать застрявшие ноги. Корова, почувствовав, что пузо отрывается от бревен, а под копыта сбоку суют твердое, инстинктивно рванулась вперед, заскребла копытами по подсунутым доскам и, наконец, тяжело вывалилась на прочный настил, задрожав всем телом.

Беженцы позади выдохнули с облегчением. Кто-то из мужиков тут же подхватил всё ещё дрожащую, тяжело дышавшую животину и осторожно повел её по бревнам дальше, на твердую землю, чтобы окончательно освободить затор.

Рядом тут же нарисовался сияющий, как начищенный пятак, Кузьмич.

– Ай да молодцы! Ай да вытянули кормилицу! – радостно загудел он, чуть ли не приплясывая на месте и провожая корову совершенно счастливым взглядом. – Это ж мы теперь с молоком будем! Вот удружили, братцы, ох удружили! Живем!

Рокотов отряхнул грязь с галифе. Круто развернувшись, он зашагал в сторону лагеря, бросив мне на ходу:

– Смекалка работает. Но дисциплины у вас тут ноль. Не отряд, а анархия.

– Это выживание, – тихо ответил я ему в спину, глядя, как по расчищенной гати мимо нас, наконец, потянулись измученные люди. – Здесь устав не всегда помогает. Иногда нужно просто знать, как болото дышит.

Рокотов на мгновение замер. Обернувшись вполоборота, он скупо усмехнулся, но ничего не сказал и молча продолжил свой путь.

Остаток дня ушел на тяжелую, грязную работу. После недавней бомбежки лагерь и без того пришлось перекраивать заново, а теперь, с прибытием беженцев и солдат, людей прибавилось изрядно. Всех нужно было где-то разместить на ночь. Повсюду стучали топоры: люди валили сухостой, таскали на плечах сырые бревна, наспех сооружали шалаши и рыли новые укрытия.

Без дела никто не сидел. Как я и предложил, а Лебедев поддержал и дал добро, что нужно привлекать и новых. Свое слово особист сдержал – приказ был отдан жестко, и Рокотову, с трудом подавив раздражение, пришлось подчиниться. Он выделил половину своих бойцов на рытье землянок для беженцев и укрепление периметра. Кадровики ковырялись в грязи, хмуро поглядывая на суетящихся рядом гражданских, но дисциплину держали.

К вечеру, когда от тщательно замаскированной полевой кухни потянуло запахом скудного варева, я снова услышал знакомый металл в голосе старшего лейтенанта. У котлов назревал бунт.

– … согласно нормам довольствия действующей армии! – чеканил Рокотов, нависая над нашим завхозом Кузьмичом. – Мои люди несут караульную службу и выполняют тяжелые земляные работы. Мне нужен боекомплект – минимум по полтора диска на ствол! И нормальный ужин, а не эта вода с травой!

Кузьмич, вытирая потные руки о грязный фартук, багровел прямо на глазах.

– Я тебе что, нарком снабжения⁈ – взвился старик, потрясая пустым половником. – У меня из еды – крапива, гнилая картошка да горсть пшена! А патронов – по пять штук на брата!

– Мы сегодня корову из болота вытянули! – жестко отрезал Рокотов, не обращая внимания на крик завхоза. – Вот и пускай ее под нож. Моим бойцам мясо нужно, чтобы силы были! Им завтра этот лагерь держать, когда немцы попрут! На хрен мне ваше молоко? Воевать надо, а не ясли разводить!

Я подошел ближе, тяжело опираясь на костыль, и встал между ними.

– Молоко пойдет раненым в санчасть и детям, – спокойно, но при этом твердо сказал я, глядя Рокотову прямо в глаза. – А от живой коровы за месяц будет куда больше проку, чем если мы ее сейчас сожрем за один присест.

Рокотов резко обернулся. В его глазах полыхнуло откровенное раздражение.

– Опять ты? – процедил он, смерив меня тяжелым, пренебрежительным взглядом. – Я с вашим завхозом разговариваю. Твоего мнения, парень, никто не спрашивал. Иди, куда шел, и не лезь в дела снабжения подразделения. Взрослые сами разберутся.

– Он не лезет. Он констатирует факт, – раздался сзади ледяной голос Лебедева.

Особист подошел бесшумно, как всегда. За его плечом маячил хмурый Тарасов.

– Старший лейтенант Рокотов, – Лебедев говорил тихо, но от этого сухого тона мороз продирал по коже. – Вы, кажется, забыли, где находитесь. Здесь нет тыловых складов. Всё, что мы едим и чем стреляем – мы добываем кровью. И если вам говорят, что скотину резать нельзя, значит, она будет жить.

Рокотов мгновенно вытянулся, желваки нервно заходили на скулах. Я прямо-таки видел, как он готов был спорить, отстаивая своих солдат до конца, но тут вперед шагнул Тарасов. Командир тяжело положил свою широкую ладонь на плечо кадровика.

– Остынь, Женя, – по-отечески, но очень веско произнес Тарасов. – Ты вокруг-то посмотри.

Он кивнул в сторону свежевырытых жилых щелей, где на еловом лапнике жались друг к другу беженцы. Женщины пытались успокоить плачущих, чумазых детей, которые жадно смотрели в сторону полевой кухни.

– Твои парни – мужики здоровые. День-другой на пустом пайке перебьются, – вздохнул Тарасов, заглядывая ему в глаза. – А эти малыши кору жрать не могут. Мы тут все в одной лодке, Женя. И патроны мы тебе из воздуха не нарисуем. Завтра Белый вернется с грузом от Центра – будут патроны. А пока – терпите. Как все терпят.

Рокотов проследил за взглядом Тарасова. Его жесткое, непреклонное лицо неуловимо дрогнуло. Понятно, что он был суровым уставником, требовательным командиром, но точно не подлецом. Посмотрев на изможденных детей, он тяжело выдохнул, словно выпуская внутренний пар.

– Понял тебя, Петрович, – ответил он, сбрасывая напряжение. Он коротко козырнул Лебедеву и круто развернулся к своим бойцам: – Получать что дают! И без разговоров.

Внутри всё еще кипела злость на эту армейскую твердолобость, но сейчас мне было не до нравоучений. Я проследил взглядом, как Рокотов увел своих бойцов, и не спешил уходить, продолжая наблюдать, как к полевой кухне нерешительно тянутся беженцы.

Мне же нужно было увидеть Лизу, убедиться, что с ней действительно всё в порядке после того изматывающего ночного марш-броска, но идти к ней с пустыми руками не хотелось. Дождавшись, пока схлынет первая суета у котлов, я подошел к Кузьмичу и попросил налить порцию погуще. Завхоз, всё еще тяжело дыша после перепалки, понимающе кивнул, молча зачерпнул со дна и протянул мне заляпанный, полный горячего варева котелок. Бережно придерживая его, я развернулся и захромал прочь.

На подходе к натянутому между соснами выцветшему брезенту, под которым обычно отдыхали девчата, я замер. Из-под полога доносился знакомый густой баритон. Рокотов, черт возьми, уже был здесь.

Я бесшумно подошел ближе, не спеша откидывать ткань.

– … и тогда, под Вязьмой, когда кольцо замкнулось, у многих руки опустились, – уверенным голосом рассказывал Рокотов. – Паника началась. Половина командиров знаки различия сорвали, в деревни подались, прятаться. А я своих построил и сказал: кто шаг в сторону сделает – расстреляю лично. Мы уставная часть Красной Армии, а не сброд. Знамя ротное на груди вынес. Зиму в лесах пересидели, выживали как могли, дисциплину железную держали. Потому и выжили, Елизавета. Порядок бьет любой хаос.

Я чуть отодвинул край брезента. Лиза сидела на сколоченной из досок скамье, накинув шинель на плечи так, чтобы не тревожить перебинтованную рану. На бледном лице появились легкие краски – видимо, удалось немного отдохнуть. А Рокотов сидел рядом на снарядном ящике. В руке он держал дефицитный, белоснежный кусок колотого сахара.

– Возьмите, – он мягко улыбнулся, протягивая ей сахар. – Глюкоза восстанавливает силы. Вам они сейчас нужны.

В этот момент Лиза заметила меня. Ее взгляд скользнул по моему лицу, опустился на дымящийся котелок, и она искренне и благодарно улыбнулась, потянув ко мне здоровую руку.

Рокотов обернулся, проследив за ее движением.

– А, вот и наш тактик пожаловал, – осекся он, заметив меня в проеме. Улыбка моментально исчезла с его лица. – С проверкой тылов или так, воздухом подышать? Шел бы ты, парень. Девушке покой нужен.

Я проглотил рвущуюся наружу резкость.

– Я сам решу, где мне быть, старший лейтенант, – ровно ответил я, подходя ближе. Костыль глухо стукнул по настилу.

Лиза опустила руку и перевела уставший, внимательный взгляд на офицера.

– Вы бы шли, товарищ старший лейтенант, – голос Лизы прозвучал тихо, но неожиданно твердо. – Ваших людей сейчас на траншеи ставят, и на гати помощь нужна. Командир должен быть с ними.

Рокотов чуть приподнял брови, словно не ожидая такого отпора, и снова кивнул на сахар:

– Елизавета, я же от чистого сердца…

– Оставьте его тяжелораненым, – Лиза даже не посмотрела на его угощение. – Им нужнее. И вы правы. Мне действительно нужен покой.

Офицер безошибочно прочитал этот тихий, холодный отказ. Он понял, что вся его армейская стать, выправка и героическая история прорыва из котла только что разбились о невидимую стену.

Лицо Рокотова окаменело. Он коротко и жестко кивнул, положил сахар на край ящика, заменявшего стол, и поднялся во весь свой немалый рост.

– Выздоравливайте. – Он бросил на меня быстрый, колючий взгляд. В нем больше не было снисхождения. Там появилось холодное, опасное понимание. – Бывай, тактик. Еще посмотрим, чего стоят твои планы.

Когда брезент за ним опустился, Лиза слабо выдохнула. Я же опустился на освободившийся ящик.

– Голова от него болит, – едва слышно произнесла она, поморщившись. – Уставной, как памятник.

– Кадровый офицер. Герой, – зачем-то сказал я, разглядывая свои сбитые сапоги. В груди ворочалось неприятное чувство собственного физического несовершенства рядом с ним.

– Дурак ты, Степашка, – вдруг тихо хохотнула Лиза, а после вытащила из-под шинели здоровую руку и коснулась моих пальцев.

– Степашка? Ты меня никогда так не называла, – усмехнулся я.

На губах Лизы появилась невероятно теплая улыбка.

– Нам же еще с тобой по Ленинграду гулять и мороженое есть, помнишь? – тихо произнесла она. – Если мне на парад идти – тогда я этого Евгения и позову. А жить я хочу с тем, кто сердцу дорог. С тем, за кем я буду как за каменной стеной. Кто не по уставу воюет, а ради того, чтобы мы выжили.

Она устало вздохнула и, осторожно подавшись ко мне, прижалась щекой к моей груди. Я на мгновение замер, боясь сделать неловкое движение и потревожить ее раненое плечо, а затем бережно обнял, зарывшись пальцами в ее мягкие, пахнущие дымом костра волосы. На душе стало вдруг невероятно тепло и спокойно.

Холодная война с Рокотовым только что перешла в совершенно иную плоскость, и прощать мне это старлей явно не собирался.

– Поешь горячего и спи, – тихо сказал я, нехотя отстраняясь и поднимаясь. – Набирайся сил. Белый уже давно ушел на точку сброса. Вернется он завтра, и тогда начнется подготовка. Начнутся тяжелые дни.

Лиза серьезно кивнула, глядя на меня с полным пониманием. Легких дней у нас здесь, по правде говоря, не было и в помине – каждый приходилось вырывать у смерти с боем. Но мы оба прекрасно понимали: то, что мы пережили до сих пор, скоро покажется нам лишь короткой передышкой. Впереди нас ждало настоящее пекло.

Глава 9

Партизанская зона

17 июня 1942 год

Утро следующего дня началось для меня со странной суеты. Я проснулся в полумраке землянки от приглушенного гула: снаружи кто-то перешептывался, а сквозь этот шум то и дело прорывались зычные, командные окрики. Спросонья я не сразу понял, в чем дело. Нащупав костыль, с трудом поднялся с топчана и выбрался наружу, жмурясь от яркого, уже припекающего солнца. И только оказавшись на свежем воздухе, я услышал взрыв заливистого, откровенно издевательского хохота. От этого внезапного звука с веток старой сосны над штабной землянкой с недовольным шумом снялась стайка ворон.

Переставляя костыль, я двинулся на звук.

На небольшой, утоптанной поляне между деревьями развернулся настоящий театр абсурда. В декорациях дикого партизанского быта – под мерный стук колуна у полевой кухни, кислый дух сушащихся на ветках портянок и сизую пелену махорки – кадровики Рокотова наводили уставной лоск.

Двое молоденьких бойцов, ежась от утренней лесной свежести, с остервенением скребли щетину тупыми бритвами над котелками с ледяной водой. Без мыла, сдирая кожу до кровавых царапин, но упорно добиваясь гладкости щек. Чуть поодаль, расстелив на траве кусок брезента, расположилось целое отделение: они методично драили затворы своих винтовок Мосина песком и жесткими тряпками. А один, паренек с торчащими ушами, усердно натирал латунную бляху ремня суконкой, добиваясь, чтобы звезда на ней сияла, как на майском параде.

А по краям поляны, вольготно раскинувшись на поваленных стволах и пнях, расположились «зрители» – наши партизаны. Контраст между вышколенными кадровиками и суровой лесной вольницей резал глаз, будто здесь вдруг столкнулись два совершенно разных мира. Обросшие густыми бородами, обутые кто в стоптанные сапоги, кто в крестьянские лапти, одетые в немыслимую смесь из ватников, домашних рубах и трофейных немецких кителей со споротыми орлами, наши бойцы выглядели как разбойничья ватага на фоне парадного расчета. Они дымили едучим самосадом, сплевывали шелуху от семечек и откровенно, в голос потешались над армейскими.

В этот миг мимо поляны, гремя двумя пустыми закопченными ведрами, неторопливо брел партизан из тарасовских – дядя Миша, мужик лет пятидесяти, с хитрым прищуром и бородой лопатой. На нем была распахнутая на волосатой груди немецкая плащ-палатка, перепоясанная обрывком веревки, и трофейные, не по размеру широкие галифе.

Навстречу ему чеканным шагом вышел старший сержант из рокотовских – крепкий, как дубовый пень, с идеально подогнанной амуницией и свирепым взглядом.

Дядя Миша мазнул по нему равнодушным взглядом и пошел было дальше, но тут над поляной грянуло:

– Эй, боец! – рявкнул сержант с такой луженой дурью, что дядя Миша от неожиданности аж подпрыгнул на месте, оглушительно звякнув ведрами, и тут же забористо, в три этажа выматерился.

– Ты почему в таком виде по расположению части шатаешься⁈ – продолжал надрываться армеец. – Что за махновщина⁈

Отдышавшись после испуга, дядя Миша медленно, с показательным кряхтением поставил ведра на землю. Повернулся к сержанту, сдвинул на затылок засаленную кепку и с искренним недоумением почесал бороду.

– Части? – переспросил он густым, окающим басом. – Какой части, сынок? Я, кажись, целенький иду, не по частям.

Партизаны на бревнах радостно загоготали.

Сержант побагровел, шагнул к дяде Мише вплотную и навис над ним.

– Отставить смешки! Ремень где⁈ Почему одет не по форме? И почему старшему по званию честь не отдаешь, чучело лесное⁈

– А кому тут честь отдавать-то? – добродушно прищурился партизан, ничуть не испугавшись. Он обвел рукой частокол сосен. – Кабанам диким, что ли? Или вон, сохатому давеча честь отдать забыл, так он обиделся, в чащу ушел. Ты, командир, кричалку-то свою прикрути. А то от твоего ора у нас тут кукушки заикаться начнут.

– Я тебя сейчас на губу отправлю, контра! – взревел уязвленный сержант и сгреб дядю Мишу за ворот немецкой плащ-палатки.

Веселье на поляне мгновенно испарилось. Партизаны, еще секунду назад хохотавшие до слез, вдруг слаженно и бесшумно поднялись с бревен. Щелкнули затворы пары трофейных автоматов. В руках у кого-то мелькнул длинный финский нож. Рокотовские бойцы тут же побросали свои тряпки, вскакивая и хватаясь за винтовки. Воздух сгустился так, что, казалось, чиркни спичкой – рванет.

Я уже хотел было вмешаться, но в этот миг над поляной раздался властный, раскатистый голос:

– А ну, ша!

Из-за штабной землянки, на ходу застегивая портупею, вышел Тарасов. Следом за ним, нахмурив брови, вышагивал Рокотов.

Тарасов неторопливо подошел к сержанту, который всё еще держал дядю Мишу за ворот, и тяжело положил свою огромную ладонь ему на плечо.

– Пусти мужика, сынок. А то тебе сейчас эту руку по самый локоть отхватят.

Сержант нехотя разжал пальцы. Рокотов, оценив обстановку, встал рядом со своим бойцом.

– Товарищ командир, – холодным тоном процедил старлей, глядя на Тарасова. – Мой сержант сделал справедливое замечание. Ваши люди распущены. Дисциплина начинается с внешнего вида и точного соблюдения воинского устава. Если мы позволим им так выглядеть и вести себя, мы превратимся в банду.

Тарасов долго смотрел на Рокотова. Затем перевел взгляд на выбритого до крови солдатика, на начищенные винтовки и, наконец, на сияющую бляху ушастого мальчишки. Внезапно Тарасов громко и раскатисто загоготал.

– В банду, говоришь? – Тарасов подошел к молоденькому бойцу, взял его за ремень и повернул так, чтобы на латунную звезду упал солнечный луч. Бляха вспыхнула ярким, слепящим зайчиком.

– Вот это, Женя, – Тарасов перестал смеяться и посмотрел Рокотову прямо в глаза, – не дисциплина. Это мечта немецкого снайпера. В лесу эта твоя бляха блеснет за полкилометра. И твой пацан ляжет с пулей в животе, даже не поняв, откуда прилетело.

Тарасов ткнул пальцем в сторону солдат с котелками.

– А бритвы ваши тупые в ледяной воде? Без мыла? У нас мужики порой неделями в болотах сидят, любая царапина сразу гнить начинает, а ты им лица в кровь скрести заставляешь.

Командир обвел рукой своих оборванных, бородатых партизан, которые уже опустили оружие и спокойно наблюдали за начальством.

– Здесь лес, Женя, а не плац. И плащ-палатки немецкие они носят не от лени, а потому что те воду не пускают. И бороды растят, чтобы лицо в засаде не мерзло и комары не так жрали. Здесь устав простой: оружие должно бить без осечки, ноги должны быть в тепле, а сам ты должен сливаться с грязью и не отсвечивать. Усвоил, старший лейтенант?

Рокотов стоял ровно, желваки на скулах так и ходили. Видно было, как его от этой мужицкой, «лесной» правды откровенно корежит – устав в кровь въелся намертво. Но, к счастью, совсем уж дураком старлей не был. При всей моей нелюбви к нему, приходилось признать: упертый, да, но не слепой. Понял, что Тарасов дело говорит.

– Продолжать обслуживание оружия! Без фанатизма! – наконец бросил Рокотов своим людям, так и не посмотрев на Тарасова. – Бляхи затереть золой. Бритье отменяю.

Партизаны одобрительно загудели, возвращаясь на свои бревна. Дядя Миша подхватил ведра, подмигнул красному как рак сержанту и неторопливо пошагал к ручью.

Я, всё это время стоявший в тени деревьев, тихо усмехнулся. И как, спрашивается, эти армейцы со своими сияющими бляхами да парадными замашками целый год по лесам ухитрились протянуть? Чудо, не иначе. Ничего, лес их быстро обстрогает. Тут выбор невелик: либо ты переступаешь через устав и учишься местной науке, либо болото тебя просто сожрет. И, кажется, Рокотов начал это понимать.

– Эй, Степан! – окликнул меня Тарасов, заметив у деревьев. – Давай в штаб. Лебедев нас собирает. Пора нам с тобой и с Евгением, – он кивнул на насупившегося Рокотова, – над картами покумекать. Разговор есть не для лишних ушей.

Я зачерпнул у полевой кухни кружку горячего брусничного взвара, наскоро сполоснул лицо ледяной водой из умывальника и направился к штабной землянке.

Когда я вошел, Лебедев, Тарасов и Рокотов уже сидели над развернутой на дощатом столе километровкой. Брезентовый полог на входе откинули, чтобы впустить внутрь бледный утренний свет. В тесном укрытии слоями висел густой махорочный дым – командир с особистом курили одну за одной, пепельница из обрезанной гильзы была с верхом забита окурками.

Лебедев, упираясь мрачным взглядом в карту, сразу приступил к делу:

– Дела дрянь, товарищи. Утром вернулась дальняя разведка. Из троих вышел только один – двоих ребят положили у шоссе. Немцы уже стягивают силы, занимают рубежи. По ночам к станции непрерывно шла техника, а сейчас она уже разворачивается вдоль опушек. Боец докладывает, гул стоял такой, что земля дрожала. Точное количество брони засечь не успели, напоролись на дозор, но суть ясна: они уже приступили к делу. Кольцо сомкнулось, все выходы из леса блокируются.

Он выдержал паузу, обвел нас покрасневшими от недосыпа глазами и добавил:

– Но есть и другие вести. Связная из Бобруйска ночью передала подтверждение. Операция «Приток» переходит в финальную фазу. Завтра шуцманшафт-батальон, стоящий в гарнизоне под Рогачевом, снимается с позиций. Послезавтра их должны были кинуть в авангарде на прочесывание нашего леса. Но командир батальона подтвердил готовность: они по-тихому пускают в расход немецких инструкторов и особо преданных Рейху, забирают обоз, боекомплект и выдвигаются в нашу сторону.

Лебедев склонился над картой, постукивая по ней карандашом.

– Действуем, как и обсуждали. Наш человек, который их поведет, в самый последний момент меняет точку рандеву и уводит их на новые координаты. А на ту точку, которую изначально передали со связной, мы сажаем боевую группу. Если это всё-таки подстава, и вместо перебежчиков туда припрутся немцы – группа должна выяснить это, навязать бой, перебить их авангард и отойти.

Рокотов, сидевший на перевернутом снарядном ящике, резко выпрямился, словно его ударили хлыстом по спине.

– Не понял. Батальон вооруженных полицаев? В нашу зону⁈ – голос старлея звякнул металлом. – Товарищ майор, это чистой воды самоубийство! Точку вы поменяете, допустим. Но они всё равно окажутся в нашем тылу! Да они нас вырежут, как только стемнеет! Это классическая мышеловка СД. Забросить к нам ударную часть под видом перебежчиков, чтобы они ударили в спину, когда немцы пойдут в атаку!

– А если не мышеловка? – тяжело вздохнул Тарасов, сминая очередной окурок. – Женя, ты слышал доклад: кольцо уже закрыли. У нас на весь лагерь боеспособных бойцов меньше, чем баб, детей и раненых. Если это реальные перебежчики – это сотни свежих стволов. Это наша единственная возможность дать отпор и удержать позиции.

– Это сотня с лишним предателей, Петрович! – отрезал Рокотов. – Они присягу врагу давали. И я своих людей под их пули подставлять не намерен. Пускать их в лагерь нельзя.

В землянке повисла тяжелая тишина. Лебедев в очередной раз мельком глянул на свои трофейные часы. Я поймал это движение и вдруг понял, почему особист так напряжен: группа Белого уже должна была вернуться с ночного сброса, но их до сих пор не было. Эта тревожная неизвестность висела в воздухе, давя на нервы не меньше новостей о немцах.

Но сейчас нужно было решать другую проблему. Лебедев отвлекся от часов, медленно поднял глаза от карты и посмотрел на меня. Взгляд особиста был пронизывающим, сканирующим, как рентген. Он ждал. Ждал, когда я снова выдам себя, заговорив сухим языком штабных академий.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю