Текст книги "Партизан. Операция «Приток» (СИ)"
Автор книги: Руслан Муха
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Лебедев кивнул Белому, а после шагнул вперед и хладнокровно произнес:
– За измену Родине и попытку продать отряд.
Белый со стеклянным взглядом накинул петлю на шею своего бывшего бойца и жестко затянул узел. Короткий рывок, скрип толстой ветки – и тело тяжело повисло, задергавшись в последних конвульсиях. Это было страшное, но необходимое предупреждение всем остальным – наглядный урок того, что ждет любого за мысль о предательстве.
Сразу после этого мы вчетвером – Лебедев, Белый, Тарасов и я – развернулись и ушли в штабную землянку.
Лебедев плеснул себе в кружку холодного чая, выпил залпом и вдруг уперся в меня тяжелым, немигающим взглядом. В землянке повисла напряженная тишина.
– Вот смотрю я на тебя, Степан, – медленно начал особист. – Смотрю в бою, слушаю, что ты здесь, над картой, говоришь. И никак у меня концы с концами не сходятся.
Белый напрягся, Тарасов замер, не донеся самокрутку до рта.
– Ты не предатель. Это я вижу, – Лебедев шагнул ближе, нависая надо мной. – Немецкий шпион не стал бы так биться за отряд и добровольно лезть в самое пекло. Но и на простого пацана, чудом сбежавшего из Красного Берега, ты не тянешь. Засады, сектора обстрела, логика карательных операций, радиоигры… Только не надо мне опять заливать про умные книжки, которые ты в детстве читал. В книжках не учат тому, как мыслит немецкий офицер. Откуда у тебя эта выучка? Кто ты такой? А?
Он тяжело оперся костяшками о стол, впившись в меня пронзительным, давящим взглядом, словно пытаясь просветить насквозь и вывернуть душу наизнанку. Напряжение в землянке стало таким, что хоть ножом режь.
Я выдержал его взгляд. Спокойно, холодно, не дрогнув ни единым мускулом. Если я сейчас отведу глаза или начну юлить – он меня сожрет. Оправдываться нельзя. Нужно бить его же оружием – жесткой правдой. Или хотя бы тем, что будет похоже на нее.
– У вас, товарищ командир, до войны были уставы, академии и политзанятия, – негромко и спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. – А у меня академией был Красный Берег и эти болота. Да и в книжках такого дерьма не пишут. Когда на твоих глазах людей жгут заживо, а ты лежишь в яме под трупами. Тут хочешь не хочешь, а взрослеешь за сутки.
Я подался вперед, тоже опираясь руками о стол.
– Я не тактику знаю. Я знаю, как они нас убивают. Я смотрел, как они ставят оцепление, как прочесывают лес, как располагают пулеметы на опушках. Учился у них же, пока пытался выжить. Когда за тобой идут с собаками, ты либо начинаешь думать как охотник, либо сдыхаешь. У меня просто хорошая память и очень жгучее желание жить. А еще есть ненависть к этим тварям, от которой всё внутри выгорает. И вот что я уяснил: кто не учится быстро – тот уже в земле лежит. Вас такой ответ устроит?
Лебедев молчал долгих десять секунд, буравя меня взглядом, в котором так и читалось сомнение. Но было в этом взгляде и кое-что другое – мрачное уважение. Наконец, он чуть заметно кивнул и отступил от стола.
– Устроит. Пока – устроит. Повезло тебе, что ты воюешь за правильную сторону.
Он резко сменил тон, возвращаясь к делу, и ткнул карандашом в развернутую карту:
– А теперь к цифрам. Завтра ночью мы обязаны принять самолет. Белый, сам понимаешь, что с тяжелым грузом быстро не уйдете, нужно мощное прикрытие.
Белый устало кивнул.
– А через три дня, – хмуро продолжил Лебедев, не отрывая взгляда от карты, – операция с шуцманами. Наша девчонка-связная доложила: удочка закинута, наживку они заглотили и готовятся к выходу. Людей там много, и все с оружием. Нам сейчас бойцы нужны как воздух. Кольцо вокруг нас сжимается, разведка доносит, что немцы потихоньку стягивают силы из Бобруйска. Облава – это лишь вопрос времени. И когда они сюда сунутся, эти перебежчики пришлись бы очень кстати. Свежие стволы нам нужны, чтобы дать мощный отпор. Но тут палка о двух концах.
Особист оторвался от карты и обвел нас тяжелым взглядом.
– Их нужно провести через топи так, чтобы они не перерезали нас, а мы – их. Риск колоссальный. Где гарантия, что это не подстава СД? Что среди них нет засланной агентуры, готовой ударить в спину на узкой тропе? Поэтому для вывода нужны самые опытные люди и железобетонное прикрытие отхода.
Я посмотрел на карту, прикидывая масштабы и понимая, что математика не сходится.
– Нам не хватит людей, – озвучил я то, что и так вертелось у всех на языке. – Если мы завтра ночью отправим лучших бойцов за ПТРД, а через три дня снимем еще часть отряда для вывода полицаев, лагерь останется голым.
– Если немцы ударят в тот момент, когда мы растянем силы, – Белый мрачно затушил самокрутку о край стола, – они этот укрепрайон возьмут голыми руками. У нас людей впритык только на один периметр. Нам кровь из носу нужны штыки. Иначе мы не вытянем ни самолет, ни перебежчиков.
В землянке повисла тяжелая тишина. Спорить было не с чем – математика упрямо не сходилась, и все мы это прекрасно понимали.
– Ладно, – наконец глухо произнес Лебедев, отрываясь от карты и потирая уставшие глаза. – Связные с приказом стягивать силы ушли еще вчера. Со дня на день ждем подхода соседних отрядов. Так что решать будем по обстановке.
Он перевел взгляд на меня и добавил:
– Ты когда спал-то вообще в последний раз? Давай, ступай, Степан, отдыхай. Тут мы сами додумаем.
И тут он был прав. Сон мне сейчас действительно не помешал бы. Кивнув, я развернулся и похромал к выходу.
Я вышел наружу, жадно вдохнул свежий воздух. Этот вдох немного прояснил мысли, но тяжесть от предстоящих задач никуда не делась. Я окинул взглядом лагерь.
Неподалеку, на бревне у соседней землянки, сидела Лиза. Раненое плечо ей уже аккуратно перебинтовали, и выглядела она заметно свежее – держалась уверенно и спокойно.
Я хотел было подойти к ней и узнать, как самочувствие, но не успел. Ровно в этот момент со стороны восточного секрета послышалась возня. Лязгнули затворы, раздался строгий оклик часового, и почти сразу – успокаивающий ответный пароль.
Из лесной чащи в лагерь начала втягиваться колонна. Судя по всему, это и были те самые соседи, подхода которых мы так ждали после отправки связных. Люди шли измотанные до предела, но держали строй. Оружие на плечах, раненых несут на волокушах. Сразу видно – сколоченное подразделение.
Впереди, уверенно задавая темп, шел человек, в котором безошибочно угадывался командир – это читалось и по властной выправке, и по тому, как организованно и беспрекословно тянулся за ним строй.
Когда он подошел ближе, я смог его разглядеть. Молодой, высокий, широкоплечий, с прямой спиной. Гимнастерка, несмотря на болотную грязь, сидит ладно, поскрипывает портупея. Лицо волевое, с резкими чертами и тяжелым, цепким взглядом – настоящая мужская красота, от которой у женщин наверняка подкашивались ноги.
Он остановился в паре шагов от меня. Окинул оценивающим взглядом мою раненую ногу и костыль. В его серых глазах промелькнуло откровенное снисхождение. Для него я был просто покалеченным пацаном, путающимся под ногами.
– Кто старший? – голос у него оказался под стать внешности: ровный, с металлическими, командными нотками.
– Смотря по какому вопросу, – спокойно ответил я, не меняя позы и глядя ему прямо в глаза.
Командир прищурился. Его явно резанула моя борзость, и он уже открыл было рот, чтобы поставить наглого юнца на место, но тут его взгляд скользнул за мое плечо.
Я невольно проследил за его глазами. Новенький смотрел на Лизу. Взгляд командира мгновенно изменился. Ушла сталь, появилась откровенная мужская заинтересованность, а на лице мелькнула обаятельная улыбка.
Мне же этот его взгляд категорически не понравился. Мое лицо осталось абсолютно бесстрастным, но эту улыбочку я в памяти отложил. В отдельную, особую папочку.
Глава 7
Партизанская зона
16 июня 1942 год
Новенький явно ждал, что Лиза обратит на него внимание, задержит взгляд, ответит на эту его обаятельную улыбку. Очевидно, он привык, что женщины от нее сразу таяли. Но только не моя Лиза. Она лишь скользнула по его уставной красоте совершенно равнодушным, бесконечно усталым взором. В этот момент из-за соседней палатки показалась Нина. Лиза слабо махнула ей рукой, поднялась с бревна и пошла к ней, напрочь проигнорировав бравого командира.
Проводив ее разочарованным взглядом, он снова повернулся ко мне. Обаяние с его лица моментально улетучилось, уступив место прежней снисходительности.
– Ладно, парень, – он небрежно кивнул в сторону штаба. – Иди позови кого-нибудь из старших. Командира или майора Лебедева.
Ответить я не успел. Полог землянки откинулся, выпуская наружу спертый воздух и сигаретный дым. На пороге появились Лебедев и Белый. Новенький мгновенно подобрался, выпрямился. Его цепкий взгляд безошибочно выхватил две шпалы на петлицах особиста.
Офицер привычным, четким жестом приложил руку к своей выцветшей, но аккуратно сидящей пилотке.
– Товарищ майор! Старший лейтенант Евгений Рокотов. Прибыл по вашему распоряжению!
Лебедев коротко кивнул, цепко, по-особистски сканируя статную фигуру командира. Затем перевел взгляд на стоявшего чуть позади неприметного бойца-проводника и коротко, одобрительно ему кивнул – молодец, мол, свободен.
– Рад, что добрались, старший лейтенант. И очень вовремя, – Лебедев шагнул вперед и повернулся к нам с Белым. – Знакомьтесь, товарищи. Это старший лейтенант Рокотов. Вывел сводный отряд из окружения. В лесах с сорок первого года, боевое знамя сохранили, дисциплину удержали.
– Сколько при тебе людей сейчас? – по-деловому поинтересовался Белый.
– Сорок семь активных штыков, – с достоинством ответил Рокотов. – И всё – кадровая пехота.
– Учитывая специфику нашей территории и плотность немцев, – весомо произнес Белый, уважительно кивнув, – орлы, а не люди.
Лебедев, подтверждая его слова, официально представил собеседников прибывшему офицеру:
– А это, Евгений, местное командование. Знакомься со штабом: командир отряда «Мститель» Владимир Александрович Белый. А это, – Лебедев невозмутимо указал на меня, – Степан Дронов. Командир партизанского отряда «Неуловимые мстители». Отряд, к слову, состоит в большинстве из детей и подростков.
Рокотов удивленно приподнял бровь:
– Я погляжу, одни мстители у вас тут собрались.
Он смерил меня долгим взглядом. На его лице отразилось искреннее недоумение – офицер явно не понимал, как этот мальчишка вообще может кем-то командовать. Рокотов попытался сдержаться в присутствии майора, но, скользнув взглядом по моему юношескому лицу и остановившись на костыле, все же не выдержал. Его правильные черты лица исказила откровенно скептическая усмешка.
– Товарищ майор, при всем уважении… – Рокотов повернулся к Лебедеву. – Плохи же у вас тут дела, раз таких зеленых пацанов в командиры ставите. Да еще и калек. Мы в сорок первом таких мальцов старались сразу в тыл отправлять, к обозам пристраивать, чтоб под пули по глупости не лезли.
Воздух вокруг вдруг стал тяжелым. Выслушивать нотации от кадровика, судящего только по обложке, я не собирался. Мое лицо осталось абсолютно спокойным, лишь взгляд стал жестким, оценивающим. Я смотрел на него не как задетый за живое подросток, а как равный на равного. Я уже готов был ответить так, чтобы раз и навсегда поставить старшего лейтенанта на место, но меня опередил Белый.
– Ты, командир, по внешности-то не суди, – негромко, но так, что мороз продирал по коже, произнес Белый, делая шаг вперед и непреодолимо вставая между мной и Рокотовым. Не прерывая зрительного контакта, он неторопливо достал самокрутку, неспешно добавив: – И слово «калека» забудь.
Он чиркнул спичкой, покосился на меня и, вернувшись взглядом к Рокотову, продолжил:
– Он это ранение в прямом бою получил, когда с немецкими егерями сцепились, – произнес Белый, выпуская дым. – И фашиста, который его зацепил, Степан лично на тот свет отправил. А послужной список у этого «пацана» такой, что не всякому кадровику с кубарями снился. Так что советую сменить тон. Здоровее будешь.
Рокотов слегка сузил глаза, на скулах едва заметно дрогнули желваки. Он как-то даже подобрался, еще больше выпрямив и без того прямую спину, и медленно перевел тяжелый взгляд с Белого на меня. В этом взгляде уже не было первоначального пренебрежения к «зеленому сопляку», но читалось явное недоверие и невольное удивление. В его голове по-прежнему работала непоколебимая уставная логика, в которую я ну никак не вписывался.
– Принято, – сухо бросил он. Помедлил и нехотя добавил: – Похвально, конечно, что и такие молодые уже оружие в руках держат…
По его тону было ясно: субординацию он соблюдет, конфликтовать не станет, но мнения своего о пацане с костылем так просто не изменит.
Напряжение у штабной землянки разорвал хрипловатый, радостный мужской голос:
– Женя⁈ Рокотов, мать твою, ты, что ли⁈
Из утренней тени деревьев, тяжело топая сапогами, вынырнул Тарасов. Он растолкал нас с Белым локтями и сгреб идеально выправленного старлея в медвежью охапку. Рокотов, на секунду растерявшись, вдруг радостно расхохотался и хлопнул Тарасова по широкой спине.
– Живой, старый черт! – Рокотов отстранился, оглядывая командира. – А мне говорили, ты еще под Ельней сгинул, когда твой батальон нашу отходящую колонну прикрывал! Мы ж с тобой от самой границы с боями шли…
– Не дождутся! – Тарасов радостно оскалился. – Мы тогда из котла вырвались, да тут, в белорусских лесах, и осели. Бить фашиста и в тылу можно. Гляди-ка, кадровиков нам бог послал. Сколько привел?
– Сорок семь штыков.
– Вот это дело! – Тарасов довольно и возбужденно потер руки.
Рокотов мгновенно расслабился. Увидев знакомое, авторитетное лицо, он тут же переключился на хозяйский тон, по-свойски оглядывая замаскированные хвойным лапником крыши землянок:
– Так, Петрович, давай распределять моих. Мне бы для моих взводных отдельную землянку выделить, желательно сухую. Окопаемся, пулеметные гнезда по уставу нарежем. Места тут у вас глухие, но мы обустроимся капитально…
– Обустраиваться не советую, – негромкий и одновременно острый голос Лебедева заставил Рокотова осечься. Особист стоял, скрестив руки на груди. – Мы здесь задерживаться не планируем. Немцы к болотам танкетки и минометы стягивают. Если они нас тут, на острове, запрут – мы в этих ваших уставных землянках все и ляжем.
Рокотов нахмурился, переводя взгляд с Лебедева на Тарасова. Радость встречи быстро уступала место суровой реальности.
– Майор прав, Женя, – тяжело вздохнул Тарасов, доставая кисет. – Нас тут скоро как сельдей в бочке будет. Жратвы и так в обрез, а еще скоро мои ребята новых беженцев приведут. Под Рогачевом каратели две деревни жечь начали, за связь с нами. Наши одну отбили, но там теперь только пепелище. Выживших же – баб, стариков, детей – всех сюда тащат.
Лебедев достал из планшетки сложенную карту, подошел к деревянному ящику у входа и, коротко махнув рукой, подзывая всех к себе, развернул ее прямо на досках.
– У нас теперь четыре командира с боевым опытом. И сотни жизней на руках. А на днях еще и соседние отряды подтянутся, – Лебедев ткнул карандашом в центр зеленого пятна на карте. – Собирать всех в один кулак в центре – самоубийство. Одна хорошая бомбежка или минометный налет – и конец всему нашему партизанскому краю.
Я подошел ближе, опираясь на костыль, и вгляделся в карту.
– Нам нужно распределять силы по кругу, – спокойно и твердо произнес я.
Рокотов недовольно поджал губы и нахмурился. Его явно покоробило, что какой-то пацан влезает в совет командиров, но он промолчал – зная, что меня признают здесь равным, выгонять меня он не имел права.
– Лагерь оставляем как ядро, – продолжил я, не обращая внимания на его сверлящий взгляд. – Здесь штаб, санчасть, какие никакие медикаменты, раненые, беженцы и резерв под командованием Тарасова. А боевые группы нужно выталкивать на периметр.
Я посмотрел прямо на Рокотова.
– У вас, старший лейтенант, регулярная пехота. Уверен, ваши люди умеют держать фронт. Если посадить их на дальних подступах, на сухих «островах» вокруг болота, мы получим раннее предупреждение и огневые заслоны. Вы перекроете гати.
Рокотов помрачнел. Уставная логика кадрового офицера откровенно бунтовала против такого расклада: привыкший к сплошной линии обороны, он не понимал, как можно разорвать строй, оставив фланги открытыми, и раздробить силы на мелкие очаги.
– Складно поешь, тактик, – с явной издевкой протянул он. – Размазать роту по болотам без локтевой связи? Да нас немцы поодиночке передушат. Я своих людей на убой в топь не брошу. И ради чего? Чтобы вы тут в безопасном центре прохлаждались? Решили за нашими спинами отсидеться и чужими руками жар загребать?
– А мы будем бить в спину, – холодно ответил Белый, шагнув ближе к столу. – Мои бойцы в окопах не сидят. Мы будем шастать за вашим периметром и резать их на подходах.
– Если вобьете людей в землю и станете ждать атаки, как по уставу – вас сожгут минометами, – добавил я, глядя Рокотову в глаза. – Лес – это маневр, а не сплошная линия фронта.
Лицо Рокотова потемнело от гнева. И, конечно же, я понимал почему. Ему, выжившему в мясорубке сорок первого года, сейчас читал лекции о тактике какой-то сопляк с костылем, да еще и при поддержке местного лесного командира. Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы жестко поставить меня на место, но тут вмешался Лебедев.
– Отставить прения, – жестко отрубил особист. Он посмотрел на карту, затем на меня и утвердительно кивнул: – Тактика верная. Так и поступим. Рокотов – заслоны и активная оборона подступов. Белый – разведка и диверсии на коммуникациях. Тарасов – база и логистика. А ты, Степан… – Лебедев смерил меня цепким, оценивающим взглядом. – Раз котелок работает, поступаешь в мое прямое подчинение. Будешь при штабе помогать с картами и проработкой деталей. Общую координацию групп я беру на себя.
Я коротко кивнул. Где-то внутри глухо заворочалось неприятное чувство. Иллюзий я не питал. Особисты такого ранга не делают восемнадцатилетних мальчишек штабными советниками просто из симпатии. Слишком грамотно я расставил фишки на карте, слишком профессионально и сухо оперировал понятиями вроде «огневых заслонов» и «активной обороны». Лебедев не поверил в гениального самородка из ниоткуда. Он просто взял меня на короткий поводок. Решил держать поближе к себе, постоянно наблюдать, подкидывать задачки на проверку и ждать, когда я проколюсь. Он вознамерился раскусить меня, выпотрошить мою историю и понять, кто я такой на самом деле и откуда у зеленого пацана знания штабного офицера.
Лебедев снова перевел взгляд на командиров:
– Детальный совет с картами проведем завтра утром, – подвел итог Лебедев. – Белый, твоя группа выступает сегодня в полдень. У вас на сборы пара часов, пусть люди готовятся. А сейчас, Рокотов, иди корми своих. Через три дня у нас операция, от которой у тебя, кадровика, волосы дыбом встанут.
Рокотов ничего не ответил на эту мрачную перспективу. Только желваки снова дрогнули на его скулах. Он привык к понятным приказам: высота, траншея, атака. А здесь пахло грязными партизанскими играми и подчинением сомнительным, неуставным схемам, где к советам пацана прислушиваются больше, чем к мнению строевого офицера. Но дисциплина взяла верх – он глухо козырнул Лебедеву, круто развернулся на каблуках и пошел к своим бойцам, уводить их к полевой кухне.
Я на какое-то время застыл над картой, глубоко задумавшись о том, как всё это вытянуть. Лебедев и Белый одновременно взглянули на меня.
– А ну, марш спать! – рявкнул Белый.
– Иди, Степан, – согласился особист. – С ног ведь валишься.
Тут уж спорить было глупо, я и сам понимал, что предел прочности на исходе.
Совет разошелся. Я доковылял до нашей землянки, где на нарах уже богатырски храпел Мартын, и провалился в тяжелый, беспокойный сон. Но выспаться толком не вышло. В землянке было невыносимо душно, солнце к полудню уже нещадно пекло, а под бревенчатым накатом гудела назойливая мошкара. К тому же снаружи нарастал шум: Белый собирал свою группу, громко раздавал приказы, кто-то лязгал железом, переругиваясь из-за патронов. Тут хочешь не хочешь – проснешься.
Я вылез наружу, щурясь от слепящего света. Лагерь кипел вовсю. Появление почти полусотни новых ртов сразу дало о себе знать. У полевой кухни стоял недовольный гул – порции урезали, каша на воде стала еще жиже, а чай отдавал одной хвоей. Кузьмич свирепо ворчал, то и дело матерясь на своих нерасторопных помощников и срывая на них злость за пустые котлы. Рокотовские бойцы, за год лесной жизни давно забывшие, как выглядит нормальный армейский паек, хмуро ковыряли ложками в посудинах, ловя на себе колючие взгляды наших, таких же оборванных и злых партизан. Воздух искрил от мелких бытовых стычек: кто-то не поделил место у костра, кто-то случайно пнул чужой вещмешок. Теснота всегда рождает агрессию.
Я подошел к навесу, где орудовал дед Рыгор. Он сидел на чурбаке и методично, с крестьянской обстоятельностью точил топоры и саперные лопатки на небольшом точиле.
– Бог в помощь, – я кивнул на крутящийся камень. – Хорошая вещь. Раздобыл где?
– А то, – Рыгор не оторвался от работы, только исподлобья глянул на мой костыль. Визг камня о металл неприятно резал уши. – Хлопцы Тарасова с хутора брошенного приволокли, ременную передачу присобачили – крутит, милая. Видал, как наши с кадровиками у котлов петушатся? Того и гляди морды друг другу чистить начнут. Народу набилось, друг у друга на головах сидим. А тут еще безделье дурь в башку гонит.
Я тяжело опустился на соседний ящик, вытянув ногу, а после задумчиво протянул:
– Какое безделье, дед? Нам после бомбежки еще восстанавливать и восстанавливать. К тому же ты слышал, что Тарасов сказал? Его бойцы из-под Рогачева беженцев веду. Баб, стариков, детей. Деревню их каратели сожгли.
Рыгор перестал крутить педаль точила. Сплюнул под ноги и тяжело вздохнул, утирая усы жесткой ладонью.
– Слыхал. Кузьмич уже матом кроет, говорит, из коры похлебку варить будем. Куда мы их денем, Степа? Землянок нет, шалаши от сырости не спасут. Детишки тут от простуды да поноса кровавого лягут быстрее, чем от немецкой пули.
– Значит, будем рыть и строить, – жестко сказал я. – Пойду сейчас к Тарасову, буду просить людей из тех, кто от дежурств свободен. И мирных тоже к делу пристраивать надо. Понятно, что бабы да дети с бревнами не справятся, но работа всем найдется. Женщины пусть стирают, шьют, стряпают. Старики – инструмент правят, корзины плетут, лапти те же. Детишек в лес отправим – хворост, ягоду, гриб собирать. Без дела сидеть здесь, только с ума сходить. Война войной, а про жизнь забывать нельзя. Лето короткое, не успеем оглянуться – осень ударит, а там и зима. Орава вон какая, зиму надо пережить. Пусть землю возделывают, картошку сажают, пока сроки не вышли. Коза у нас есть, может, еще какую животину по деревням раздобудем, кур тех же. На одних трофеях мы тут все загнемся.
Я поморщился, понимая, что одними своими силами мы эту стройку века не вытянем.
– Видать, придется к новому начальству на поклон идти. Просить, чтобы Рокотов своих бойцов выделил. Вон у него сколько ребят здоровых.
– К Лебедеву видать сразу лучше? – недоверчиво прищурился дед и невесело усмехнулся.
– К нему, – тяжело вздохнул я.
Понятно, что Лебедев тут вышестоящий, всем заправляет, и по уму надо через него решать. И Рокотову это, конечно, поперек горла встанет, ох как не понравится ему своих кадровиков к земляным работам припрягать. Да и мне самому как кость в горле эти просьбы, тошно от одной мысли перед ними распинаться, а деваться некуда. Выживание отряда важнее моей гордости и рокотовского гонора.
– Кадровики лопаты в руки брать не захотят, – хмыкнул Рыгор, пробуя заточку пальцем. – Скажут, мы пехота, наше дело стрелять, а не в грязи ковыряться. Да и уговор вроде был, что они на подступах оборону обустраивают. Бой на носу, а ты их в землекопы. Вон, командир ихний с утра уже уставную стойку требует.
А дед Рыгор не промах. Вроде сидит всегда где-то в сторонке, своими делами занят, а уже всё знает – что, где и у кого в лагере происходит.
– Так я их не на месяц прошу, – поморщился я. – Нам бы на день-два мужиков крепких, общими усилиями новые землянки выкопать да бревна для наката притащить. Лопат у нас вроде хватает, силы вот не хватает. Бабы со стариками много не накопают. Пусть хоть самое тяжелое помогут сделать, а дальше мы сами, останется только изнутри обустроить. В конце концов, кухня и все продовольствие на наших мирных будет держаться. Одной только защитой сыт не будешь. Если друг другу помогать не станем, кто им ту же похлебку сварит, если бабы на земляных работах надорвутся? Тут взаимовыручка нужна. Захотят жрать – возьмут лопаты.
Я отвлекся, посмотрев в сторону штабных навесов. Люди Белого, коротко перебросившись словами, все вместе собрались и, закинув оружие за спины, скрылись за деревьями – ушли на задание. Лебедев стоял чуть в стороне, провожая их долгим взглядом. Тут к нему подошел кто-то из дозорных, негромко доложил. Майор сухо кивнул, а после перевел взгляд на меня. Подозрительно сощурился, словно оценивая или взвешивая какую-то свою мысль, и, не сказав ни слова, удалился в штабную землянку.
Я проводил его взглядом и снова повернулся к кухне, где Рокотов действительно пытался построить своих людей:
– А еще, дед, нам надо лагерь в тонус приводить. Пока мы тут ждем самолет и перебежчиков, народ киснет. Собирай молодняк, бери деревенских. Будем их учить штыком колоть, гранаты бросать, перебежками двигаться. Я сам покажу, да вон дела Макара в помощь дам, а ты их организуешь и за порядком присмотришь. На кадровиков надежда есть, конечно, но нужно быть ко всему готовыми. Если вдруг что-то пойдет не так, если немцы оборону прорвут, каждый боец на счету будет. Может, и их помощь понадобится, чтобы отбиться. Нельзя людям сейчас расслабляться.
Рыгор прищурился, внимательно посмотрев на меня из-под кустистых бровей.
– Патронов-то у нас в обрез, чтобы настоящие стрельбы устраивать, вхолостую щелкать придется. Да и не загоняем ли мы людей перед самым боем, Степан? Они на лагерных работах жилы рвут, а ты им еще учения удумал. Если немцы сегодня-завтра сунутся, а наши еле ноги волочат от усталости?
– Если немцы попрут, спасать их будет не отдых, а злость и знания, – жестко ответил я. – К тому же, пусть лучше они сейчас валятся с ног на учениях и топорами машут на стройке, чем сидят без дела и дурные мысли в голове гоняют. Страх в ожидании боя выматывает хуже лопаты. Займи их так, чтобы к вечеру они только до лежанки доползти могли и спали без задних ног.
Дед согласно кивнул, собирая наточенные лопатки.
– Дело говоришь. Когда руки заняты, язык к небу прилипает – меньше болтают, да и паника в голову не лезет. Пойду тогда сам народ собирать, да уведу от греха подальше, чтоб под ногами не путались. А ты, Степа… ты бы с этим Рокотовым поаккуратнее. Он мужик правильный, военный, да только… Как бы беды от его уставов не вышло, когда припечет. – Дед нехорошо вздохнул и многозначительно, с прищуром взглянул на меня. – Да и за своим тебе приглядывать надо. Этот кадровик с самого утра возле Лизы нашей крутится. Клинья подбивает, не иначе. Мы-то тут все, почитай, свои, всё видим и понимаем, как у вас с ней дело обстоит… а этот из себя орла строит, так и зыркает, женишок незваный.
Я сощурился, проследив за его тяжелым взглядом. Действительно, Лиза неподалеку возилась со своими «снайперятами», показывая им что-то на затворе винтовки. А Рокотов, хоть и стоял вроде бы отдельно со своими людьми, нет-нет да и бросал на нее долгие, цепкие взгляды. И взгляд у старлея был уверенный, тяжелый и по-мужски оценивающий. Так смотрит человек, который привык брать свое, точно знает, чего хочет, и, кажется, уже всё для себя решил.
– Я уже и сам догадался, что с ним будет непросто, – хмуро процедил я.
Рыгор открыл было рот, чтобы ответить, но в этот миг со стороны крайних постов Тарасова вдруг поднялась суета. По лагерю, словно по растревоженному базару, прокатился нарастающий гул голосов, кто-то из дозорных крикнул, требуя медиков. Я сразу понял, что идут те самые беженцы, о которых мы недавно говорили.
Я кивнул деду Рыгору, тяжело поднялся с ящика и, опираясь на костыль, двинулся в ту сторону, откуда доносился гвалт.
Рыгор был прав: правильный военный устав в наших топях работал плохо, и сейчас я видел это воочию.




























