Текст книги "Партизан. Операция «Приток» (СИ)"
Автор книги: Руслан Муха
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
Я понимал, что слова нужно подбирать осторожно. Никаких «огневых мешков», «фланговых охватов» и «секторов обстрела».
– Что скажешь, Степан? – негромко спросил Лебедев. – Как нам дорогих гостей встречать?
Я сделал вид, что крепко задумался. Умничать нельзя, но и откровенно строить из себя дурачка не стоит – фальшь особист срисует мигом. Нужно было сыграть тоньше: просто подкинуть им правильную мысль, направить, а дальше их профессиональные мозги сами всё достроят.
– Доверять им, конечно, гиблое дело, – медленно, словно рассуждая вслух, проговорил я. – Старший лейтенант прав, в лагерь пускать их нельзя. Вот если бы их встретить там, где они при всем желании никуда не денутся…
Я скользнул взглядом по карте и, будто только что сообразив, ткнул пальцем в зеленое пятно.
– Вот тут, например. В урочище Лисьи Норы. Там гать узкая, а по краям такая трясина, что без жерди вмиг засосет. Ни вправо, ни влево не сунешься.
Я специально замолчал, искоса глянув на Рокотова. Кадровик, услышав упоминание узкого прохода среди топей, мгновенно включился. Его разум сам дорисовал нужную тактическую схему.
– Лисьи Норы… – Рокотов наклонился над картой, его глаза сузились. – Узкий коридор. Идеально. Если посадить моих людей с пулеметами на сухих островках по флангам, мы возьмем их в клещи. Выведем на поляну и заставим сложить оружие. Шаг влево, шаг вправо – трясина. А дернутся – положим всех кинжальным огнем с двух сторон.
Я мысленно выдохнул. Отлично. Рокотов сам всё озвучил, присвоив план себе.
– Вот и я про то же, – негромко согласился я. – Деваться им там будет некуда.
Лебедев перевел долгий, изучающий взгляд с меня на Рокотова, а затем снова на карту. Губы особиста тронула едва заметная, скупая усмешка. Кажется, он всё понял. Понял мою игру в серого кардинала, но вмешиваться не стал, потому что план был хорош.
– Значит, делаем так, – Лебедев хлопнул ладонью по столу. – Встречаем в Лисьих Норах. Рокотов, берешь своих и выдвигаешься туда заранее. Готовишь позиции. Никаких разговоров – малейшая попытка к сопротивлению, и открываете огонь на поражение.
– А дальше как? – спросил Тарасов. – Куда мы эту ораву денем?
Лицо Лебедева мгновенно окаменело. В глазах появился тот самый страшный, нечеловеческий холод:
– А дальше, командир, наша работа. Прогоним всех через жесткую фильтрацию.
Особист достал из планшетки чистый лист бумаги и карандаш.
– Оружие забираем. Всю толпу сажаем на землю. Командиров, взводных, сержантов – выдергиваем в сторону. Их я буду допрашивать лично, каждого. Тех, у кого руки по локоть в крови, кто в расстрелах партийных и евреев участвовал, кто деревни жег – в расход прямо там. Без трибуналов.
Рокотов даже не поморщился. В этом вопросе у армейских и чекистов разногласий не было – предателей ненавидели все.
– Рядовой состав, тех, кого силой угнали в полицию или кто сам ни разу не выстрелил, разобьем по десяткам, – продолжил Лебедев. – И раскидаем по нашим отрядам. Чтобы ни одного земляка рядом не было. На каждую их десятку – наших проверенных бойцов поставим, чтоб в спину дышали. Свою верность будут доказывать в первых рядах, в бою.
План был суровым, кровавым, но единственно возможным.
– Принято, – Рокотов поднялся, поправив портупею. Впервые за всё время он посмотрел на меня без явного раздражения. Видимо, то, что я поддержал его идею с засадой, немного смягчило его уставную гордость. – Разрешите идти, товарищ майор? Нужно людей отбирать и боекомплект распределять.
– Иди, Евгений, – кивнул Лебедев.
Когда Рокотов вышел, особист закурил новую сигарету и в упор посмотрел на меня.
– А что такое, Степан? – с едва заметной усмешкой произнес он. – Осторожничать вдруг стал… Рокотов вон даже не понял, как ловко ты ему эту мысль в голову вложил.
Я сохранил на лице невозмутимое спокойствие.
– Какую мысль, товарищ командир? – я непонимающе пожал плечами. – Я ж только подсказал, где тропа поуже. В болоте ведь по-другому не выживешь.
Лебедев хмыкнул, но допрашивать дальше не стал. Он снова посмотрел на часы, и лицо его резко потемнело.
– Время вышло, – глухо произнес особист. – Если Белый через час не появится, значит, на обратном пути они нарвались на врага. Надо готовить группу навстречу, проверить старую просеку, может…
Договорить он не успел.
Снаружи, со стороны секретов, раздался пронзительный, радостный свист часового. А следом – заливистый возбужденный лай Астры и Грома.
Я тут же поднялся, привычно перехватил костыль и направился к выходу. Лебедев с Тарасовым, не скрывая волнения, рванули наружу первыми.
Лагерь мгновенно пришел в движение. Люди бросали работу и бежали к восточной гати. Из лесной чащи, тяжело ступая и сгибаясь под весом длинных фанерных ящиков, выходили бойцы Белого. Грязные, продрогшие, едва волочащие ноги от усталости, они упрямо тащили свой груз. Я внимательно пересчитал их по головам – все вернулись. Ни одного убитого. Мысленно с облегчением выдохнул.
Белый, стянув с головы мокрую от пота кепку, тяжело подошел прямо к нам. Лицо у него осунулось, глаза воспалились, но в них горел дикий, триумфальный азарт.
– Принимай посылки с Большой земли, майор, – хрипло выдохнул он.
На землю опустили три длинных ящика и несколько брезентовых тюков. Бойцы, забыв про усталость, сбегались со всего лагеря, обступая груз плотным кольцом. Рокотов тоже подошел ближе, с профессиональным интересом глядя на доставленное.
Тарасов не выдержал. Он отстранил бойцов, лично поддел крышку первого ящика саперной лопаткой и рванул на себя. Доски жалобно хрустнули. В нос ударил ни с чем не сравнимый, дурманящий запах свежей оружейной смазки – пушечного сала.
В ящике, туго переложенные промасленной бумагой, лежали два ПТРД – противотанковые ружья Дегтярева. Длинные, тяжелые, с массивными дульными тормозами. Настоящие первобытные копья индустриального века, способные пробивать броню немецких танкеток.
Рокотов тихо присвистнул. В глазах кадровика промелькнул неподдельный, почти детский восторг.
– Вот это вещь… С этим железом можно воевать, – пробормотал он, осторожно, как к святыне, прикасаясь к вороненому металлу.
Второй ящик был забит патронами калибра 14,5 мм – толстыми и тяжелыми, как латунные морковки, – и желтыми брусками тола с новенькими детонаторами. А когда вскрыли брезентовые тюки, по лагерю прокатился радостный, почти благоговейный стон.
Там лежали медикаменты: целая коробка бинтов и стеклянных ампул, мешок спасительной крупной соли, несколько десятков банок тушенки и мешки с отборной, крепчайшей московской махоркой. А на самом дне – газеты. Свежие, пахнущие типографской краской номера «Правды» и «Красной Звезды».
Для измученных, оторванных от всего мира партизан эти тонкие листы бумаги значили едва ли не больше, чем патроны. Это было зримое доказательство того, что Москва стоит, что страна сражается, что про них не забыли.
Дед Рыгор трясущимися руками взял одну газету, бережно разгладил ее на колене, откашлялся и громко, с торжественной расстановкой, начал читать сводки Совинформбюро. Вокруг него мгновенно образовалась абсолютная тишина.
– От Советского Информбюро… Утреннее сообщение пятнадцатого июня, – голос старика дрогнул, но тут же окреп, налился силой. – В течение ночи на пятнадцатое июня на фронте ничего существенного не произошло. На Севастопольском участке фронта наши войска продолжали отбивать ожесточенные атаки противника. Защитники Севастополя с беззаветным мужеством уничтожают живую силу и технику врага, нанося немецко-фашистским захватчикам огромные потери…
Дед перевел дух и, прищурившись, нашел глазами следующий абзац. Его голос зазвучал еще торжественнее:
– Партизанский отряд, действующий в одном из оккупированных районов, совершил смелый налет на вражеский гарнизон… Уничтожено до роты гитлеровцев, сожжены склады с горючим и продовольствием. Слава бесстрашным советским партизанам!
Люди слушали, затаив дыхание, и на глазах у многих суровых мужиков блестели слезы. Севастополь держался. И там, в Москве, знали, что и они здесь, в дремучих лесах, тоже бьются насмерть.
Я стоял в стороне, опираясь на костыль, и чувствовал, как отпускает тугой ледяной узел в груди. Мы получили оружие. Мы получили весточку с Родины. А значит, мы еще поборемся. Впереди нас ждала операция «Приток», но сегодня в нашей зоне был настоящий, неподдельный праздник.
Глава 10
Партизанская зона
17 июня 1942 год
Этот вечер выдался в лагере шумным, суетливым и, впервые за долгие месяцы, по-настоящему сытым. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в теплое золото, но спать пока никто даже не собирался. Эйфория от полученного оружия сменилась куда более приземленной, хотя и не менее острой радостью – Кузьмич распаковывал провизию с Большой земли.
Возле полевой кухни висел густой, одуряющий запах настоящего мясного варева. Завхоз, вымазанный сажей, порхал над котлами с таким задором, словно помолодев лет на десять.
– Соль, братцы! Крупная! – ликовал Кузьмич, бережно пересыпая серые кристаллы из ладони в ладонь, словно это был жемчуг. – Тушенка! Банки поглядите какие тяжелющие, в смазке! А крупа-то, братцы, красота какая! Ячный концентрат брикетами… Ах, да чистое золото!
Он щедро, не жалея, бухал в кипящую воду мясные консервы, и над вечерней поляной плыл аромат, от которого у изможденных людей сводило скулы. Праздник наш выдался на редкость щедрым – даже вечно прижимистый Кузьмич понимал, что иногда людям нужно давать послабление и радовать их от души. Партизаны, беженцы, кадровики Рокотова – все перемешались у костров. В этот вечер забылись все прежние раздоры. Люди оживленно гудели, толпились в нетерпеливой очереди у казанов, радостно звеня кружками, котелками, мисками и ложками.
Я сидел на грубо выструганной лавке рядом с Мартыном и Игнатом. Костыль валялся рядом в траве, а ладони приятно обжигал алюминиевый котелок с горячей наваристой похлебкой. Игнат, зачерпнув варево деревянной ложкой, отправил ее в рот, смешно зажмурился и аж глаза закатил от удовольствия.
– У-у-у, братцы… – громко причмокивал он, утирая свои редкие юношеские усы. – Какая вкуснотища-то! Чисто царский обед! Жить будем!
Народу за последние дни в лагере прибавилось изрядно, посуды на всех катастрофически не хватало. Вон, Петька с Акимом вообще наворачивали из одного котелка на двоих. Упали на колени прямо перед широким пнем, водрузили на него посудину и только ложками стучали, не отрываясь и не глядя по сторонам. А у котлов Кузьмича всё еще толпилась очередь – переминались с ноги на ногу, облизывались и глотали слюну, жадно вдыхая сытный аромат разогретой тушенки.
Я выскреб ложкой дно и огляделся. Неподалеку стоял еще не евший дед Макар, которому не досталось посуды. Подхватив костыль, я поднялся, сполоснул котелок водой из фляги и протянул его старику. Тот благодарно кивнул, принимая посудину.
Я немного потоптался на месте, разминая затекшую ногу, и тут краем глаза заметил движение в тени деревьев.
Двое рослых бойцов из отряда Белого крутились возле фанерного ящика с медикаментами, который еще не успели отнести в лазарет. Один из них, воровато оглянувшись по сторонам, потянулся к толстостенной бутыли темного стекла с медицинским спиртом. Горлышко ее было густо залито сургучом, а сама она еще наполовину торчала из спасительной древесной стружки, уберегшей стекло при ночном сбросе.
– А ну, убрали грабли! – с нажимом произнес я, шагнув к ним.
Бойцы вздрогнули от неожиданности и обернулись.
– Да ладно тебе, Стёпка, – попытался отшутиться один, кривя губы в заискивающей ухмылке. – Праздник же. С Большой земли весточка. Мы ж по чуть-чуть, для сугрева крови…
– Я кому сказал, – жестко отрезал я, и рука сама легла на приклад висевшего на плече ППШ. – Вам в ночь выдвигаться. У нас операция на носу, где от каждого сотни жизней зависят, а вы о пойле думаете? Еще раз увижу – лично Белому доложу. А он с вами нянчиться не станет, за такое быстро к стенке поставит.
Бойцы побледнели, осознав, что шутки кончились, и, зло переглянувшись, ретировались к котлам.
– Марысь! – негромко окликнул я фельдшера, суетящуюся неподалеку. – Прибери-ка ты спирт от греха подальше. Припрячь хорошенько, чтоб на глаза никому не попадался. И чтоб ни капли без приказа, лады?
Марыська молча кивнула, подхватила бутыль и торопливо унесла к себе в санчасть.
Я двинулся следом и остановился у медицинского навеса. Сумерки уже сгущались, под кронами деревьев становилось серо, но на пеньке сидела Нина, бережно расстелив на коленях свежий номер «Правды». С двух сторон к ней прижались Аким и шмыгающий носом Петька. Они щурились, силясь разглядеть в тускнеющем свете газетный шрифт.
Аким, нахмурив белесые брови, водил грязным пальцем по крупному заголовку сводки Совинформбюро.
– Ф-ф-а… Фаш… – пыхтел мальчишка, сбиваясь на сложных буквах.
– А я вот эту знаю! – радостно встрял Петька, тыча пальцем в лист. – Это буква «А»! Как крыша у шалаша! А вот эта – палка с черточкой… забыл.
Рядом, привалившись спиной к стволу сосны, стояла Лиза. Она задумчиво следила за этой сценой, на ее щеках наконец-то заиграл здоровый румянец от горячей сытной еды. Лиза перевела взгляд с детей на меня, негромко вздохнула и грустно улыбнулась. Затем отстранилась от дерева, подошла ближе и тихо произнесла:
– Дичают ведь пацаны, Степа. Растут в лесу, как волчата. Оружие по щелчку затвора узнают, а как буквы пишутся – забывают. Война войной, а грамоте учить надо.
– Предлагаешь школу открыть? – я усмехнулся, хотя идея была абсолютно здравой. – Прямо под соснами?
– А хоть бы и под соснами, – серьезно ответила Лиза. – Потом, как обживемся да обустроимся основательно, можно будет и настоящую школу срубить. А пока – пусть так. У нас вон беженок сколько пришло. Наверняка кто-то из женщин до войны учительницей был. Газеты теперь есть, бумага какая-никакая. Пусть хоть по часу в день с малышней сидят. И дети при деле, не путаются под ногами, и польза.
Я согласно кивнул. Жизнь должна продолжаться даже в этом торфяном аду.
Идиллию прервал скрип досок штабной землянки. Полог откинулся, и на пороге появился Лебедев. Особист, не теряя ни минуты, выцепил взглядом только что поевшего Белого и коротким жестом велел ему зайти внутрь. Понятно было: тянуть нельзя – нужно ввести командира в курс дела по поводу начала операции.
Минут через пятнадцать полог снова откинулся. Белый вышел наружу, машинально пряча что-то в карман. Лицо у него было усталое, при этом глаза как-то лихорадочно блестели. Он достал кисет, закурил и, заметив меня, едва заметно кивнул в сторону зарослей орешника, подзывая.
Я неторопливо заковылял за ним.
– Ну и дела, – выдохнул Белый вместе с густым клубом махорки, когда мы оказались вне пределов слышимости. – Думал, хоть сутки нам дадут перевести дух. Ан нет, прут уже гости. Быстро подполье сработало.
– Да, снова в бой, – я нахмурился, привалившись плечом к стволу, чтобы дать роздых больной ноге. – Вам бы перед выходом поспать хоть немного.
Белый криво усмехнулся:
– На том свете отоспимся.
– Вы мне это бросьте, – резко оборвал я, чувствуя, как внутри всколыхнуло от нехорошего предчувствия. – Не каркай лучше, командир. Отдыхать вы там собрались…
– Ладно, ладно, не ворчи, – примирительно поднял руку Белый, сбрасывая пепел. – Слушай лучше. Лебедев-то изначально хотел на перехват этой оравы Рокотова пустить.
– Знаю, – кивнул я.
– Во-во. А я сразу смекнул, что идея хреновая, – Белый многозначительно на меня посмотрел. – Бойцы они, может, конечно, и хорошие, но как-то не доверяю я этому Рокотову.
Я кивнул, мысленно с ним соглашаясь. Тут и впрямь был риск.
– В общем, удалось мне особиста убедить, – хитро прищурился Белый. – Говорю, товарищ майор, там же почти двести рыл, так-то не до шуток. Если уставной Рокотов туда сунется, он в незнакомом лесу и людей положит, и перебежчиков этих напугает так, что они палить начнут во все стороны. Либо вообще разбегутся. Сошлись на том, что главным пойдет Тарасов. Он лес чует, мужик битый. А кадровики Рокотова у него на подхвате пусть будут, для массы и огневой мощи.
Белый затянулся, пожевал губами, сплюнул попавшую на язык крошку махорки и испытующе посмотрел на меня:
– Тут еще такое дело… Решили мы деда Макара проводником к Тарасову приставить. Места он знает. Отпустишь своего бойца на задание?
– Если для дела нужно – отпущу, конечно, – вздохнул я. – Только берегите старика.
– Сбережем, – кивнул Белый, понизив голос. – Да и сам Макара себя в обиду не даст, ты же знаешь. А я, Степан, своих архаровцев беру и ухожу на Костенов брод. Связная им туда ложную точку закинула. Будем проверять. Если это подстава СД и там засада – придётся атаковать.
– Связь бы еще как-то держать, – задумчиво протянул я, прикидывая расклады. Нам ведь позарез нужно было знать, ждет ли на броде засада. Если да – значит, связная работает на СД и дело дрянь. Да и группе Тарасова после перехвата перебежчиков надо бы дать знать. Без оперативной связи мы просто не поймем общую картину: кто кого подставил и как вообще складывается обстановка на обоих направлениях.
– Центр ведь рацию сбросил. «Северок», – глаза Белого довольно блеснули. – Сейчас пойду у связистов получать, чтобы с Тарасовым на одной волне быть.
Он легко хлопнул меня по здоровому плечу и подмигнул, а после серьезно добавил:
– Тебе тоже не следует расслабляться. Поведешь с Лебедевым партизан из отставших и своих к Лисьим Норам. Нужны вы там. Как-нибудь, думаю, с ногой своей доковыляешь, тут ходу всего ничего. Будете там вместе с майором фильтрационный пункт готовить и этих красавцев встречать. Так что собирай потихоньку народ, завтра к вечеру вам выступать. А нам… снова ночка предстоит веселая.
Через час в штабной землянке было не продохнуть от густого сизого табачного дыма. Керосиновая лампа бросала резкие тени на лица склонившихся над столом людей. Лебедев, Тарасов, Белый, Рокотов и я собрались на финальный военный совет. Шутки и сытая эйфория остались снаружи, у котлов.
– Сроки жесткие, – Лебедев без всяких обиняков уперся костяшками пальцев в развернутую километровку. – Завтра батальон снимается с позиций под Рогачевом. Идут с обозом, со всем вооружением. Связная передала им точку рандеву – Горелый брод.
Особист ткнул карандашом в карту.
– Белый. Твоя группа уходит туда сегодня в ночь. Налегке. Рацию получили?
– Получили, – кивнул Белый, прищурив воспаленные глаза.
– Отлично. Ваша задача – скрытное наблюдение. Горелый брод – это дезинформация, наживка для СД. Если немцы знают про побег и готовят мышеловку, они стянут туда пулеметы. Увидите засаду – бьете красную ракету, по рации передаете отбой и растворяетесь.
Рокотов, сидевший на снарядном ящике, напряженно вглядывался в карту.
– В какой точке планируем перехват? Если на броде мышеловка, уводить их с маршрута нужно как можно раньше.
– Именно, – Лебедев чиркнул карандашом по бумаге на двадцать километров ближе к нашему лагерю. – Перехватим их на марше, не дав приблизиться к броду. На рассвете навстречу им выдвигается группа перехвата. Тарасов, берешь своих партизан и всех людей Рокотова с новыми ПТРД. Проводником пойдет дед Макар, он здешний лес знает вдоль и поперек, мужик опытный, на него можно на все сто процентов положиться. Встречаете шуцманов, берете их в кольцо и ведете в урочище Лисьи Норы.
Рокотов резко и напряженно выпрямился. Его правильные черты лица окаменели.
– Товарищ майор, разрешите уточнить, – голос кадровика звякнул металлом. – Мой сводный отряд – это регулярная пехота. Я правильно понимаю, что на эту операцию я и мои бойцы поступаем в подчинение партизанского отряда?
Воздух в землянке мгновенно потяжелел. Тарасов спокойно достал кисет и принялся сворачивать самокрутку, не глядя на Рокотова.
– Вы поняли абсолютно правильно, старший лейтенант, – холодно и спокойно произнес Лебедев.
– При всем уважении! – Рокотов вскочил, повернувшись к Тарасову. – Петрович, мы с тобой оба кадровые офицеры! Но посмотри на себя – ты оброс лесом! Ты развел здесь партизанскую вольницу, махновщину! А я сохранил строевую часть, знамя и дисциплину. Почему я должен отдавать своих солдат под лесные методы? Я сам могу провести этот перехват!
Тарасов тихо рассмеялся, неторопливо чиркнув спичкой. Выпад кадровика, казалось, совершенно его не задел.
– Ну ты, конечно, загнул, Женя, – снисходительно хмыкнул он, пуская под потолок сизое облачко дыма. – Какая махновщина, окстись…
В этот миг Лебедев медленно поднял глаза на Рокотова. В этом взгляде было столько тяжелого, чекистского свинца, что кадровик невольно сжал челюсти.
– Потому что здесь не фронт, Рокотов, – холодным тоном отрезал особист. – Тарасов такой же военный, как и ты, но он понял главное: пехотный устав в болоте не работает. Заведешь людей по правилам, развернешь цепь – вас всех положат за десять минут. Петрович знает, как дышит это болото и как говорить с перебежчиками, чтобы они с перепугу не открыли огонь. А твоя задача – обеспечить ему огневую мощь и беспрекословное подчинение. Ты пойдешь под командованием Тарасова. Это приказ. Вопросы?
Кадровик так и застыл в напряжении, тяжело дыша. Подчиняться «опартизанившемуся» командиру было для него оскорбительно, но военная выправка и приказ чекиста взяли верх.
– Никак нет. Выполняю, – выдавил он и позволил себе слегка ссутулиться.
– Вот и славно, – Лебедев перевел дух и посмотрел на меня. – А мы со Степаном и остатками резерва выходим девятнадцатого. До Лисьих Нор тут полдня ходу, не больше. Придем туда заранее, подготовим огневой мешок и организуем фильтрационный пункт. Там я их буду принимать.
Я смотрел на карту, сопоставляя время и силы. Мозг, привыкший просчитывать худшие сценарии, выдал результат, от которого внутри заворочалось неприятное чувство тревоги.
– Товарищ майор… – я подался вперед, опираясь руками о стол. – Давайте посчитаем. Белый уходит сегодня ночью. Тарасов и Рокотов забирают все пулеметы, бронебойки и лучших бойцов завтра на рассвете. Девятнадцатого уходим мы с вами.
Я обвел взглядом командиров.
– А кто остается в лагере? – задал я беспокоящий меня вопрос. – Мы уводим почти всех. Здесь останется сотня баб, старики, дети, санчасть с ранеными и десяток калек на охране периметра. База будет абсолютно голой минимум двое суток.
В землянке повисла гнетущая тишина. Даже Рокотов перевел на меня встревоженный взгляд, забыв про свое оскорбленное эго. Все понимали этот страшный риск, но теперь в голове каждого пульсировала одна и та же мысль: что будет, если операция сорвется или затянется? Что, если мы не успеем вернуться к сроку?
– Если хоть один немецкий разъезд, хоть одна зондеркоманда случайно наткнется на наши секреты в эти дни, – тихо закончил я, – они вырежут весь лагерь за час. Защищать их будет некому.
Лебедев достал папиросу, чиркнул спичкой. Огонек на секунду выхватил его осунувшееся, жесткое лицо.
– А у нас есть другой выход? – негромко произнес особист, выпустив дым и взглянув на каждого в землянке. – Риск страшный, я это прекрасно понимаю. Но давайте смотреть правде в глаза. Кольцо вокруг леса сжимается, каратели стягивают силы со всего района. Максимум через неделю, две – они начнут здесь масштабную проческу.
Лебедев стряхнул пепел и продолжил:
– А кого мы здесь оставим? Взвод? Тридцать человек? – голос особиста звучал жестко. – Если сюда выйдут серьезные силы карателей, эти тридцать бойцов лагерь не спасут. Их просто раскатают вместе с бабами и ранеными, сомнут и не заметят. А там, на операции, нам сейчас дорог каждый ствол. Если напоремся на засаду, если у перебежчиков на хвосте немцы – нам не хватит именно этих людей, чтобы вытащить группу. Эти двести перебежчиков с их обозом, пулеметами и полным боекомплектом – наш единственный шанс на выживание перед масштабной проческой. С ними мы сможем дать бой или прорвать кольцо и уйти в другие районы. Без них мы покойники. У нас нет выбора. Мы рискуем и оставляем их на эти дни, потому что иначе потеряем всех. Иного выхода у нас просто нет.
Тарасов тяжело вздохнул, затягиваясь самокруткой.
– Марыське и легкораненым раздадим гранаты. На крайний случай, – хрипло произнес командир лагеря и поднялся. – Командирам групп – готовить людей по спискам. Выступаем по графику. И да хранит нас всех лес.
Группа Белого растворилась в ночном лесу так же бесшумно, как и появилась утром. А на рассвете лагерь провожал основные силы.
Над болотом висел густой туман. У восточной гати выстроились почти сто человек. Слева жались обросшие, одетые в разномастное тряпье партизаны Тарасова. Справа, вытянувшись по струнке, стояли кадровики с новенькими ПТРД и ручными пулеметами.
Рокотов с каменным лицом шагнул к Тарасову, вскинул руку к козырьку и отчеканил:
– Товарищ командир. Сводная ударная группа для выполнения боевой задачи построена. Командование передаю вам.
В его голосе сквозила только сухая уставная норма. Рокотов всё же сумел усмирить своё эго – железная армейская выправка и внутренний стержень взяли верх. Тарасов кивнул, пригладил усы, поправил на плече ремень автомата и повернулся к деду Макару, опирающемуся на длинную винтовку вместо посоха.
– Веди, Макар.
Старик молча кивнул и двинулся в путь.
Колонна втянулась в туман. Захрустели ветки, зачавкала грязь под десятками сапог. Кто-то в строю тихо переговаривался, кто-то кашлял, постепенно растворяясь в белесой пелене – и через четверть часа всё окончательно стихло.
С их уходом лагерь словно вымер. Огромная партизанская зона, еще вчера гудевшая от сотен голосов, внезапно съежилась, обнажив свою пугающую беззащитность. На стоянку опустилось тяжелое, гнетущее состояние. Оставшиеся люди бродили между землянок молча, словно тени. Лица их посуровели, взгляды стали тревожными.
Где-то тихо и жалобно плакал ребенок. У редких скрытых костров велись лишь приглушенные, напряженные разговоры стариков и баб. Кузьмич мрачно сидел у котла, ведя какие-то свои подсчеты по остаткам провизии. Чуть поодаль Глаша мерно доила корову, то и дело бросая тревожные взгляды в ту сторону, куда ушли партизаны, и прислушиваясь к каждому шороху. Эта тишина давила на уши так сильно, что теперь любой случайный треск сухой ветки в лесу заставлял людей вздрагивать и настороженно оборачиваться.
Завтра и нам предстоял непростой день и длительный переход, и по-хорошему следовало бы набраться сил. Тревожные мысли роились в голове, не давая покоя, и я прекрасно понимал, что нормально уснуть у меня всё равно не выйдет. Но с этими мыслями я всё же развернулся и решил пойти попытаться поспать. Хотя бы попытаться.




























