Текст книги "Партизан. Операция «Приток» (СИ)"
Автор книги: Руслан Муха
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)
Глава 21
Партизанская зона
21 июня 1942 год
Рокотова я нашёл у начала тропы, ведущей на внешний рубеж. Он стоял в окружении двоих дозорных из своих бойцов и, придерживая на колене сложенную вчетверо карту, что-то быстро им втолковывал.
Услышав, как сухо скребёт по утоптанной земле мой костыль, он обернулся.
– Лебедев зовёт, – негромко сказал я, остановившись так, чтобы не мешать дозорным. – Срочно.
Рокотов мгновенно подобрался, коротко кивнул им, сунул карту в планшет и зашагал следом за мной.
Только когда мы отошли на пару десятков шагов по тропе и чужие уши остались позади, он поравнялся со мной и бросил вполголоса:
– Что стряслось?
– Чекист с Дальней гряды вернулся, – так же тихо ответил я. – Похоже, что-то серьёзное вытряс.
Вместо ответа Рокотов нахмурил брови и молча кивнул. Машинально одёрнул ремень портупеи, расправляя плечи, и решительно прибавил шагу. На то, что я вообще-то на костылях, он даже внимания не обратил – не до моих сложностей ему сейчас было. Перехватил деревяшки поудобнее и, припадая на ногу, поспешил следом, чертыхаясь про себя: и куда я, спрашивается, так рвусь?
В штабной землянке Тарасов уже стоял у сколоченного из ящиков стола и в тусклом свете керосиновой коптилки хмуро изучал разложенный поверх карты тетрадный листок, грузно оперевшись на доски кулаками. Особист, принесший вести, сидел на чурбаке, расстегнув ворот влажной от пота гимнастёрки. Вид у него был измотанный в край. При нашем появлении он сипло откашлялся, собираясь продолжить, но Лебедев поднял ладонь. Майор методично сдвинул на край стола стопку изъятых солдатских книжек, освобождая место.
– Все в сборе, – негромко произнёс Лебедев. – Давай сначала. И давай-ка мух от котлет отдельно: что он видел своими глазами, а что ему сослуживцы наплели.
Особист потёр переносицу и ткнул пальцем в исписанный лист.
– Из утренней партии шуцманов один, как выяснилось, раньше при дорожной команде околачивался. Охранение. За два дня до того, как к нам в лапы попасть, их гоняли проверять старую лесовозную дорогу. Искали съезды, мостки, прощупывали низины, где грузовики в колее могут сесть. Сам этот гусь дошёл только до развилки, дальше их развернули – там уже другая группа работала.
Тарасов вскинул голову:
– Развилка какая?
– Вот эта, – особист развернул тетрадный листок с грубо начерченной, угловатой схемой. – Он её по местным хуторам называл. Я заставил его дважды по памяти нарисовать, потом с нашей картой сверили. Сходится.
Рокотов протиснулся к столу. Смерил схему прищуренным взглядом, перевёл его на километровку и, молча придвинув к себе карандаш, сделал короткую пометку на полях.
– Утром наш дозор засёк два крытых грузовика западнее этого квадрата, – отозвался Тарасов. – Тоже съезды утюжили, колею высматривали.
– Может, и они, – кивнул Лебедев. – Что дальше?
– Дальше интереснее. – Особист достал из кармана мятую папиросу, но прикуривать не стал, просто машинально размял в пальцах. – Он показал, что после проверки дороги их должны были сменить. И он заверил, что это не временное охранение обоза. Ждали людей, которые сядут там и оборудуют посты. Сколько штыков и когда точно подойдут – не знает.
– Кто приказ отдавал? – резко бросил Рокотов.
– Их взводному спустили из Бобруйска. Самой бумаги пленный, ясное дело, в глаза не видел. Но фамилию «Нойман» слышал чётко, прямо перед выходом. Их старший орал на снабженцев, что Нойман с них шкуру спустит, если не дадут нужное количество машин.
Лебедев задумчиво постучал ногтем по доскам стола. Лицо майора оставалось непроницаемым.
– Вот так в протокол и запишем, – ровным голосом произнёс он. – Не «Нойман лично приказал перекрыть дорогу», а «полицай слышал фамилию Ноймана, когда начальство лаялось из-за грузовиков». Это, товарищи, две большие разницы. Улавливаете?
Особист согласно кивнул и перелистнул страницу растрёпанного блокнота, а после быстро продолжил:
– Я эту информацию перепроверил. Прогнал через перекрёстный допрос двоих из вчерашней партии. С дорожниками они не пересекались, держали мы их порознь, так что сговориться не могли. Так вот, один показал: видел, как в Бобруйске грузили на машины шанцевый инструмент – лопаты, кирки – и мотки колючей проволоки. А второй проговорился, что часть их роты собирались вернуть на старые места. Туда, где они до нашей операции по перебежчикам блокпосты держали. Но не вернули. Тормознули приказ и велели ждать нового распределения.
– И это всё? – Рокотов сузил глаза, явно складывая в уме разрозненные куски головоломки.
– Из железобетонного – всё, – вздохнул особист. – Остальное – трепотня в их среде. Но дыма без огня не бывает. Пленные шепчутся, что по деревням сейчас снимают гарнизоны и стягивают в Бобруйск. Кого именно и откуда дёргают – показания путаются. Но то, что немцы затеяли какую-то крупную перетасовку, – факт.
Тарасов потянулся к карте и широкой загрубевшей ладонью разгладил непослушную бумагу. Я перехватил костыль и придержал угол, чтобы непокорный ватман не свернулся обратно в трубку. Сверху уже красовалась карандашная отметка у лесовозной дороги – та самая, что появилась после утреннего доклада нашего дозора. Рокотов, склонившись над картой, аккуратно пририсовал маленький крест у развилки, о которой говорил пленный шуцман, и замер, занеся грифель над другим съездом.
– Туда ведь мы своих послали? – спросил я, глядя на острие карандаша.
– Послали, – мрачно отозвался Тарасов, не отрывая взгляда от карты. – Ещё не вернулись. Ждём.
– На самой дороге постов наши пока не видели, – задумчиво проговорил Рокотов. – Видели только машины. А этот, из новеньких, утверждает, что вслед за дорожниками придут люди, чтобы там закрепиться. Значит, за съездами надо присматривать в оба. Но оголять другие направления, чтобы заглядывать под каждый куст на лесовозной, я не стану.
– И не надо, – отрезал Лебедев. – Вот вернётся разведка – тогда и сверим данные. А пока предупредим соседей. Передайте: на лесовозной замечена техника противника. Точка. И без этих панических рассказов про немецкие полки, которых там в глаза никто не видел.
Он перевёл тяжёлый взгляд на особиста.
– Этого дорожника пока подержи в изоляции. Пусть посидит, подумает. Мне нужны точные названия деревень, которые они проходили по пути, и место, где их машины стояли накануне перехода. Только по карте ему не подсказывай. Пусть сперва сам на пальцах раскидает, посмотрим, не путается ли.
Особист забрал со стола исписанный лист, но уходить не торопился. Помялся немного и добавил:
– Там ещё один из бывших шуцманов рвётся побеседовать. Вроде как него брат в другой роте служит. Говорит, их на днях сняли с казарменного положения в Бобруйске и погнали в лес – оборудовать какие-то новые укрепления. Наш-то с братом не виделся, но в распределителе разговорился с одним писарем из комендатуры. Тот бумаги оформлял и по пьяной лавочке сболтнул, куда роту брата заранее определили. Только вот беда – знает он это не сам, а со слов того самого писаря, который сейчас тоже среди наших пленных где-то сидит.
– Выслушай, – кивнул Лебедев. – Выслушай внимательно. А потом найди этого писаря и выверни его наизнанку.
Особист козырнул и, пригнув голову, вышел из землянки. Рокотов остался стоять над картой, погружённый в свои мысли. Тарасов придвинул к нему утреннее донесение дозора и молча ткнул толстым пальцем в строку, где было зафиксировано время появления немецких машин.
Я прислонил костыль к ящику и, чтобы не стоять без дела, взял тетрадный листок со схемой. Шуцман нарисовал развилку коряво, практически детским почерком, но одну деталь вывел очень старательно: глубокую канаву, возле которой, видимо, сам и топтался. От этой канавы отходил неприметный съезд – и вёл он не к нашему лагерю, а в обход, аккурат к старой лесной тропе, связывающей нас с дальними хуторами.
– Тарасов, – позвал я, постучав пальцем по нарисованной канаве. – Наши по этой дороге часто ходят?
– Ходят, – нахмурился Тарасов. – И связные бегают, и подводы с провиантом гоняют. Последняя как раз вчера прошла.
– Тогда предупреди их сейчас. Пока наши разведчики не вернулись.
Тарасов кивнул, быстро набросал на обрывке бумаги короткую записку для секретов в том направлении и резко поднялся. Он шагнул к выходу из землянки, откинул плащ-палатку и окликнул дежурного посыльного. Боец тут же подбежал ко входу. Тарасов сунул ему листок и негромко проинструктировал. Тот кивнул, повторил маршрут, спрятал бумагу за пазуху и умчался исполнять.
Тарасов вернулся к столу. Лебедев проводил его взглядом, затем снова повернулся к карте.
– Одной дорогой дело не ограничится, – сказал он. – Но где именно они встанут, по этим листам не определить. Ждём разведку. И ещё одного человека с Дальней гряды.
Снаружи, приглушённый толщей земли, раздался стук топора. Рыгор с мужиками продолжал ставить навес, и по голосу Кузьмича, доносившемуся от гривы, можно было догадаться: инструмент он всё-таки выдал, но теперь ревностно следил за каждой пилой. Рокотов сложил схему шуцмана и положил её рядом с донесением дозора. Несколько слов на бумаге совпали; остальное нам ещё предстояло проверить.
Тарасов ещё не успел убрать карту, когда в землянку, откинув полог, спустился связной от внешнего поста. Он протянул записку, сложенную вдоль и поперёк, и остался стоять рядом, ожидая ответа.
– От наших, кого к хуторам послали? – спросил Лебедев.
– Нет. От тех, что к северному мосту ходили.
Тарасов развернул бумагу. Прочёл, передал Рокотову.
– У моста никого. На дороге свежие следы грузовика, в сторону хутора. Подводы пока проходят.
Рокотов посмотрел на время, проставленное внизу листа и сказал:
– Три часа назад проходили. Сейчас там может быть иначе.
– Потому и нужен человек, который вернётся той же дорогой, – сказал Тарасов. – Одной отметкой на карте мост не удержишь.
Лебедев накрыл ладонью показания шуцмана. Лицо у него стало задумчивым.
– За рекой сейчас отряд Стоянова сидит, – медленно произнёс он, глядя на Тарасова. – Мы же планировали их там пока оставить. Для разведки, ну и чтобы за шоссе приглядывали, а к нам чтобы присоединились попозже, когда обстановка прояснится.
– Если немцы сейчас перекроют мост и оседлают лесные дороги, Стоянов со своими людьми окажется в мешке, – мрачно отозвался Тарасов, моментально просчитав тактическую раскладку. – Отрежут их от нашей зоны. Поодиночке, может, и просочатся, но всем отрядом и с обозом – без шансов. Перебьют.
– Согласен. В таких условиях держать их в отрыве от основных сил – неоправданный риск, – Лебедев решительно постучал костяшками пальцев по столу. – Придётся снимать их с позиций и отводить к нам прямо сейчас, пока горловина не захлопнулась. Северный проход пока открыт.
Он повернулся к связному:
– Соседям передайте: если собирались увозить раненых или запасы подальше в тыл, пусть решают сегодня, не дожидаясь, пока к мосту поставят немецкий караул. И Стоянову срочно отправьте гонца – приказ на немедленный отход в наше расположение.
– А у нас самих в лагере что? – спросил Рокотов. – Если дороги перекроют и горловину затянут, мы к блокаде или спешному отходу готовы? Что по провианту и тяжёлым?
Тарасов хмуро посмотрел на меня.
Мы оба прекрасно понимали: того, что уже лежало на складах – что удалось взять трофеями, натаскать подводами из деревень или увести из-под носа у немцев, – на долгую осаду нам не хватит при всём желании. Партизанский лагерь – не крепость. Он живёт, пока есть свобода маневра и возможность добывать провиант. Если немцы перекроют все пути, мы не сможем ни к хуторам за едой сунуться, ни вражеские запасы пощипать. Без этой постоянной подпитки извне мы здесь долго не протянем. И всё же следовало точно знать, чем мы располагаем прямо сейчас на случай самого скверного расклада.
Я кивнул и направился на улицу, бросив на ходу:
– Это мы сейчас выясним.
Стоило мне подойти к хозяйственным телегам, как я застал Кузьмича. Наш завхоз стоял с крайне недовольным видом возле своего раскрытого ящика с инструментом. Он выдавал одному из бывших шуцманов двуручную пилу и сердито ворчал, пытаясь что-то ему втолковать. Тот по-русски соотвественно не понимал и только растерянно моргал.
Вконец разозлившись, Кузьмич сунул ему старую ведомость и требовательно ткнул пальцем, заставляя расписаться на обороте – хотя и ежу было понятно, что на кой ляд эта роспись сейчас вообще кому-то сдалась. Шуцман послушно чиркнул химическим карандашом, но с таким нажимом, что прорвал бумагу.
– Кузьмич, – позвал я. – Сколько у нас муки, крупы и соли? Не на сколько человек примерно, а по мешкам. И отдельно – сколько из этого уже распределили по гарнизонам на рубежах.
Кузьмич с досадой захлопнул ящик, безнадёжно махнул на шуцмана рукой – мол, катись отсюда, – и оставил пилу у него в руках.
– Я тебе сейчас из головы все мешки пересчитаю, что ли? – заворчал он. – На складе ведомость. Пойдём.
Я повернул к складу. Краем глаза заметил, как из штабной землянки выбрались Тарасов с Рокотовым. Увидев нас, Тарасов направился следом и пошёл с нами, а Рокотов задержался у штабных ящиков – ему нужно было отправить бойца к постам.
Склад у нас был устроен под высоким навесом. Два ряда мешков лежали на жердях, поднятых над землёй; цинки с обычными патронами стояли дальше, за отдельной перегородкой. Там же теперь громоздились тяжёлые ящики с толом, укупорки с бронебойными пулями-«морковками».
Кузьмич достал из-за пазухи самодельную учётную книжицу, сшитую суровой ниткой из старых бланков и оборотной стороны каких-то плакатов, и полистал её, придерживая страницы большим пальцем.
– Муку вчера из дальнего схрона притащили, часть сразу в котёл ушла, – Кузьмич водил грязным ногтем по строчкам. – Там ещё немного осталось, ночью снова ребят пошлём. Крупы обычной меньше, чем тут записано, утром выдал на обе кухни. Зато ячный концентрат в брикетах я пока придержал. Выдаю по крохам. Соль есть, тот мешок крупной московской соли нас здорово выручил. А вот с мясом беда. Те несколько десятков банок центровской тушёнки я берегу для раненых и разведки. Так что если свежатины не добудем, через два дня останется одна коза, а её Аким с Петькой живой не отдадут. И махорку московскую народ смолит так, словно завтра помирать собрались – надо бы урезать пайку.
– Занозу в расход пока не записывай, – хотел я пошутить насчет козы, но получилось совсем не смешно.
Кузьмич поднял на меня глаза поверх своей книжицы:
– Я и не записываю. Она молоко дает. Ни корову, ни козу не дам пустить в расход. Говорю, что у меня в наличии, а чего нет.
Тарасов взял карандаш и на свободном краю страницы выписал количество людей, которых кормили в лагере вчера. Кузьмич сразу ткнул в цифру пальцем.
– Сегодня больше. Проверенных шуцманов привели, Рыгор ещё беженцев принимал. Это если считать тех, кто пока на Дальней гряде, – ещё один котёл понадобится.
– Их Лебедев отдельно считает, – сказал я. – А мне нужно знать, что будет, если немцы нас окончательно обложат. Если перекроют все пути к деревням и наши тропы к схронам, и снабжение полностью встанет.
Услышав это, Кузьмич сразу помрачнел. Он как-то нехорошо посмотрел то на меня, то на Тарасова, тяжело вздохнул и окинул лагерь странным, почти беспомощным взглядом. Затем медленно перевернул страницу и заговорил глухо, мрачно, словно выносил нам приговор:
– На несколько дней хватит без подвоза. На сколько именно – после ужина скажу, когда все кухни отчитаются. И не проси сейчас назвать срок до зимы: я не пророк.
– До зимы сейчас никто не считает. К вечеру дай расход за сутки и остаток. Не смешивай то, что здесь, с тем, что ещё лежит по лесам в заначках.
– Это я без тебя знаю, – буркнул он и вписал в свою самоделку утреннюю выдачу.
От склада мы прошли к санчасти. У входа Нина развешивала на верёвке выстиранные полосы ткани. Изнутри донёсся строгий голос Марыськи:
– А ну убери руки! Не трогай повязку грязными пальцами, заразу занесёшь!
Я откинул полог, заглянул внутрь и кивком подозвал её. Марыська одёрнула гимнастёрку и вышла к нам. И только тогда Тарасов заговорил:
– Мне нужен список тех, кого при необходимости придётся нести. И сколько у тебя перевязочного осталось.
Марыська посмотрела сперва на него, потом на мою ногу.
– Список дам. Перевязочное – вечером пересчитаем. А вот его я с утра жду.
– Помню, – сказал я.
– Вижу, как помнишь, – неодобрительно смерила она меня взглядом.
Она не стала выяснять отношения на пороге: забрала у Нины чистую ткань и придержала полог.
– Садись, – кивнула она мне на край лежанки и сходу ответила Тарасову: – Тяжёлых у меня сейчас семеро. Двое сами до телеги не дойдут, даже если очень захотят. Подробно напишу, как закончу здесь.
Тарасов кивнул и отошёл, чтобы не мешать. Я опустился на лежанку. Марыська ловко сняла повязку и некоторое время молча осматривала рану, поворачивая мою ногу к свету. Я ждал привычного приказа улечься и не двигаться, но на этот раз она не стала меня укладывать. Наоборот, когда она наконец заговорила, в её голосе прозвучало скупое удовлетворение.
– Края стягиваются, – сказала она. – Это хорошо. Только не думай, что теперь можно бегать по гатям.
– По гатям у меня Янык бегает.
– Вот и пусть бегает. А ты костыль пока оставь. Не на весь век, хотя бы на несколько дней. Если к вечеру нога ноет – значит, днём лишнего на неё взял.
Она наложила чистую ткань. Я поднялся, взял костыль и осторожно проверил, как нога держит вес. Она и вправду опиралась на землю куда увереннее, чем несколько дней назад, и это радовало. Заживает.
Мы с Тарасовым дошли до штабной землянки. Там нас уже ждал радист. Он сидел на корточках у раскрытого ящика с новеньким центровским «Северком» и осторожно протирал контакты сухой тряпицей. Лебедев стоял рядом с листом донесения в руке.
Радист, закончив с контактами, прикрыл крышку ящика и прислушался к наушникам. Вдруг он снял один наушник, повернул его к уху другой стороной и поднял палец, требуя тишины. Мы замолчали. Он послушал с минуту, потом покачал головой.
– Не они. Далеко работает кто-то.
– Немцы? – насторожился Лебедев и кивнул на меня. – А ну, послушай. Вдруг открытым текстом.
Я прижал наушник к уху. Сквозь треск эфира действительно пробивалась немецкая речь.
– Запрашивают базу, – перевёл я. – Докладывают: «Контроль пройден, дорога свободна». Дальше цифры пошли, не разобрать, но, похоже, квадраты передают. Всё, ушёл сигнал.
Лебедев положил короткий текст радиограммы рядом с ним на ящик:
– Поймаешь наших – передавай сразу.
Мы с Тарасовым вышли из землянки. Со стороны гривы доносились удары топоров. Там пока было кому строить и чем кормить людей, а к северному мосту ещё проходили подводы. Но после перехваченного доклада ни одна из этих вещей уже не казалась надёжной. Поэтому каждый спешил сделать то, что нельзя было отложить на завтра: Кузьмич наверняка снова корпел над своей тетрадью, радист ловил связь, Тарасов собирался отправиться искать проводников к соседям, а мне предстояло снова засесть за документы.
Однако уйти ни я, ни Тарасов не успел. От северного поста донёсся оклик. На тропе показались четверо: впереди наш боец, за ним незнакомый партизан с винтовкой, следом женщина с двумя детьми. Мальчик лет пяти держался за её руку, девочку помладше она несла на бедре. Та положила голову матери на плечо и даже не подняла её, когда у поста заговорили.
Тарасов пошёл им навстречу. Я двинулся следом – и резко замер, едва женщина вышла из тени сосен.
Она увидела меня тоже. Шаг у неё сбился, но тут мальчик потянул её за рукав, и она снова пошла. Подойдя к посту, она опустила девочку на землю и поправила ей платок. Заговорить никто из нас не успел.
– Откуда? – спросил Тарасов у партизана.
– Отряд Стоянова. К вашему мосту вышли, увидели следы машин и свернули лесом. Старший велел передать записку лично.
Он вытащил из-за пазухи сложенный лист. Женщина отвела детей с тропы, чтобы пропустить его к Тарасову. Мальчик встал перед сестрой, заслонив её от проходивших бойцов.
Тарасов прочёл записку и протянул мне. Я быстро пробежал её глазами. Стоянов сообщал, что немцы нагрянули на северные хутора и взялись за дело: переворачивают дворы, вытряхивают последние припасы, допрашивают местных с пристрастием. Расстреливают всех подозрительных, кто, по их мнению, связан с партизанами. По деревням пошла паника. Люди напуганы, не дожидаются обещанного вывода и сами бросают дома, уходя в лес. Семьи из хутора, которых его отряд планировал забрать, оказались отрезаны. И дальше – сухая, упрямая строчка: «Людей не брошу. Пойду выводить. Сколько смогу – выведу».
– Поведёт, – согласился я. – И это будет бойня.
– Мы его не остановим. Он не тот человек, чтобы бросить своих.
– Можем не успеть, – тяжело произнёс я. – Пока наш гонец туда доберётся, Стоянов уже поднимет людей.
Тарасов выругался и снова вернулся к разговору со связным.
Я сложил записку по прежним сгибам и остался слушать, как он расспрашивает связного, какой дорогой тот обошёл мост. Лесом прошёл. Значит, узкая щель пока оставалась.
Но по старой дороге уже нельзя было отправить ни подводу с припасами, ни человека без риска нарваться на засаду. Сегодня немецкие машины ушли, а завтра вернутся с гарнизоном и встанут у моста, перекрыв всё наглухо. Теперь замысел врага читался предельно ясно.
Нойману не требовалось захлопывать мышеловку за один день. Он не готовился к единственному генеральному сражению, после которого можно подсчитать потери и перевести дух. Его план был куда страшнее в своей математической жестокости: немец собирался наглухо запереть нас в лесу без подвоза и связи, оставив один на один с голодом, холодом и паникой. Это была не просто осада, которой мы так опасались. Нойман методично и хладнокровно готовил мёртвую блокаду всей партизанской зоны. И теперь нам предстояло не только выстоять в боях, прорывая это сжимающееся кольцо, но ещё и просто выжить.
Конец шестого тома! Друзья, ваши лайки мотивируют автора. Следующий том уже доступен по ссылке: /work/681148




























