444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Муха » Партизан. Операция «Приток» (СИ) » Текст книги (страница 11)
Партизан. Операция «Приток» (СИ)
  • Текст добавлен: 7 ноября 2026, 17:00

Текст книги "Партизан. Операция «Приток» (СИ)"


Автор книги: Руслан Муха



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Тяжелую сцену разорвал громовой рык Рокотова. Кадровик не тратил время на эмоции. Он видел то, чего в суматохе заметили не все: гибель минометных расчетов породила хаос в рядах егерей. Немецкий берег на время замолчал, переваривая внезапный удар с тыла. Это было окно возможностей, всего на несколько минут.

– Расчеты тяжелого оружия – к бою! – голос Рокотова перекрывал шум дождя.

Бывшие шуцманы, увидев, что минометы больше не угроза, отреагировали с яростью. На укрытия из гнилых стволов легли винтовки и автоматы. Рядом лязгнули затворами два «Максима» на станках, которые они перегнали через гать.

– Ориентир – опушка за болотом! По кустам и скоплениям пехоты! – Рокотов махнул рукой. – Огонь!

Островок содрогнулся. Станковые пулеметы ударили длинными очередями, выкашивая подлесок. Оставшиеся стволы батальона соединились в единый огненный шквал.

Егеря, оказавшиеся под этим огнем без поддержки минометов, не выдержали. Мы видели, как серые фигуры мелькали между деревьями, оттягиваясь в глубь леса. Огневая дуэль оказалась выиграна. Батальон показал зубы, заставив элиту вермахта отступить. Но все понимали: это отступление временное. Немцы перегруппируются, подтянут новые силы, и в следующий раз они не допустят ошибок.

Грохот выстрелов постепенно стихал. Эхо еще долго гуляло по болотным топям, но с немецкого берега не доносилось ни звука. Каратели откатились, затирая раны и перегруппировываясь после яростного отпора.

Но обольщаться никто не собирался. Все мы, от зеленого Максимки до прожженного Лебедева, прекрасно понимали: это лишь короткая передышка. Затишье перед настоящей бурей.

– Прекратить огонь! Беречь патроны! – хрипло скомандовал Рокотов, отирая грязной рукой лицо. Ствол его трофейного автомата дымился.

Лебедев тяжело поднялся в полный рост. Он бросил взгляд на затянутое свинцовыми тучами небо, из которого продолжал сеять мелкий дождь. Надвигались сумерки.

– Сворачиваемся, – голос майора прозвучал негромко, но приказ разнесся над всем островком. – Держать эту лужу смысла больше нет. Скоро они опомнятся, подтянут артиллерию. Уходим.

Тарасов, сидевший на корточках возле раненого Белого, мрачно кивнул и поднялся.

– Вязать носилки из плащ-палаток и жердей! – скомандовал комбат. – Тяжелых потащим на себе.

Начались лихорадочные сборы. Островок, усеянный блестящими стреляными гильзами, изрытый пулями и залитый кровью, зашевелился. Перебежчики, окончательно ставшие теперь частью нашего отряда, спешно разбирали тяжелые пулеметы, чтобы нести их на плечах.

Для Белого соорудили крепкие носилки из двух толстых сосновых слег и куска брезента. Четверо рослых партизан бережно подняли его. Лицо командира сливалось по цвету с серой тканью, глаза были плотно закрыты, грудь едва заметно вздымалась. Рядом с ним, кривясь от боли, но упрямо сжимая винтовку здоровой рукой, вышагивал Мартын.

Лебедев обернулся к кадровику:

– Рокотов, твой взвод в арьергарде, – распорядился майор. – Отходите последними. Гать нужно подорвать. Минируйте за собой вход всем, что есть. Растяжки, гранаты – сделайте так, чтобы немцы здесь ноги переломали, если сунутся следом.

– Сделаем, товарищ майор, – коротко кивнул кадровик, уже раздавая команды своим людям.

Я перехватил костыль, с трудом вытащил ногу из чавкающей грязи и пристроился в середине колонны, рядом с бледным, хмурым Максимкой.

Спуск на следующую гать, ведущий обратно, был узким и скользким. Батальон втягивался в него медленно, тяжело. Люди шли след в след, глухо матерясь, когда ноги соскальзывали в топь. Дождь смывал следы крови с бревенчатого настила, унося их в черную болотную воду.

Я шёл, машинально переставляя костыль, и слушал тяжёлое дыхание десятков людей за своей спиной. До дальней гряды, где нам предстояло провести фильтрацию бывших шуцманов, было ещё несколько часов выматывающего марша по болотам. Мы вели за собой новые силы, спасённые из захлопнувшегося капкана, но призрак смерти всё ещё неотступно дышал нам в затылок.

Лес постепенно проглатывал длинную, извивающуюся колонну. Мы уходили в сгущающуюся тьму, оставляя позади Лисьи Норы – место, где мы чудом избежали гибели, и где война навсегда перечеркнула прежние счёты.

Глава 16

Рогачевский район, Дальняя гряда

20 июня 1942 года

К Дальней гряде мы вышли далеко за полночь. Весь путь шли по горло в чёрной воде, по жердям и по гатям. Последние километры я уже не помнил, только жижу под ногами да Максимку, который тащил меня под локоть. Сам я давно бы навернулся: костыль то и дело уходил в жижу по самое древко, а на скользких корнях нога ехала так, что порой дух вышибало.

И вот наконец мы дошли. Гряда поднималась из болота длинным горбом, сухая, поросшая старым ельником. Под ногами мягко спружинил мох, пропитанный водой, и после гати эта зыбкая твёрдость показалась мне слаще любой перины. Пахло смолой, прелой корой и дымом от самокруток, которые кто-то прятал в рукавах. Костры разводить было нельзя, и люди грелись как могли: жались друг к другу спинами, совали руки под мышки, зарывались в мох.

Те, кто пришли первыми, уже валились где стояли. Шуцманы спали вповалку, кто сидя, кто привалившись к стволам, кто прямо на мокром мху, подложив под голову ремень с подсумками. Над ними стоял храп и тяжёлое, сиплое дыхание, а от мокрых мундиров поднимался пар. Другие всё ещё выходили из темноты, по одному, по двое, и садились, не выбирая места. Топи держали остров со всех сторон не хуже колючей проволоки: чужой сюда не сунется, да и свой не всякий дойдёт.

Вести перебежчиков, которых после боя осталось уже явно меньше двух сотен, прямо на базу, в партизанскую зону, где остались женщины и дети, было бы гиблым делом. Никто этих людей не проверял. Вчера они носили чужие погоны, сегодня шли с нами, а что будет завтра, не взялся бы сказать никто. Лебедев это понимал не хуже меня. Гряда станет для них карантином.

Особист не собирался давать никому отлёживаться. Мы и сами уже которые сутки не спали: то марш, то бой, то снова марш. Но терять время было нельзя, к своим надо было возвращаться, а не гнить на этой гряде.

Четверо партизан опустили на мох носилки с Белым, чтобы перехватить лямки перед последним переходом. Я поковылял к ним, тыча костылём в корни.

– Тяжелораненых вперёд! – рявкнул Лебедев, и голос его перекрыл дождь. Спящие вскинули головы, зашарили вокруг мутными глазами, кто-то судорожно схватился за оружие. Явно не сразу понимали, где находятся.

Тем временем Лебедев продолжал раздавать команды. Он ходил вдоль толпы, не глядя под ноги, обходил лежащих и говорил ровно, не сбавляя голоса, чтобы слышали все:

– Тарасов! – Лебедев ткнул рукой в сторону носилок. – Дать им в сопровождение два десятка наших, кто ещё на ногах. Идут на Дальнюю гряду, к своим. Там санчасть. Остальным батальонам привал здесь!

Носилок явно не хватало. Те, что были, сколотили наспех из сырых жердей и плащ-палаток, и они уже разъезжались под тяжестью.

– А ну-ка, новобранцы! – крикнул Лебедев в темноту. – Поднимайтесь! Носилки делаем, живее! Жерди, ветки, всё тащите, на чём нести можно!

Я поковылял к нему. Он заметил меня боковым зрением, но не обернулся, пока не договорил, и только потом повернул голову.

– Проводник нужен, – сказал я. – Дед Макар, сам знаешь, ранен, дорогу не осилит.

Лебедев повернулся в темноту, где возились у носилок. Дождь стучал по его плечам, а он этого будто и не замечал.

– Максимку давай, – сказал он наконец. – Он тропы знает. И глаза у него, как у кошки.

– Он же совсем мальчишка. – Я кивнул в сторону дерева, к которому привалился Максимка. – Тропы он знает, тут спору нет. Только раньше водил по пять человек, по десять. А сейчас ему ночью целую колонну вести, да ещё с ранеными на носилках.

Лебедев повернулся ко мне и промолчал. В темноте я не разглядел его взгляда, но и без того нетрудно было догадаться, о чём он сейчас подумал. Своего берегу, парнем рисковать не хочу. Я покачал головой:

– Нет, я не о нём думаю, а о тех, кого он поведёт. Если собьётся, они ведь могут уже не выбраться.

– Да, он мальчишка, – устало согласился Лебедев и провёл ладонью по мокрому лицу. – А у Макара дырка в боку. Кого тогда предлагаешь?

Я промолчал. Другого проводника у меня не было, и особист это прекрасно знал. Он немного подождал, затем отвернулся, бросив через плечо:

– Значит, поведёт Максимка. Больше некому.

Я навалился на костыль и посмотрел, как наши собирают раненых для отправки. У ближайших носилок двое партизан никак не могли закрепить поперечину. Один придерживал жердь, пока второй затягивал узел, ругаясь вполголоса: мокрая ткань выскальзывала из пальцев. Чуть дальше приподняли раненого, перекладывая на плащ-палатку, и тот застонал, попросил подождать. Его осторожно опустили обратно.

Мимо меня прошёл Мартын, прижимая руку к простреленному плечу. На корне он споткнулся, качнулся вперёд, но шедший рядом партизан успел подхватить его под здоровую руку. Мартын что-то буркнул и побрёл дальше, уже не отказываясь от помощи.

Носилки с Белым пока стояли на земле. Я поковылял к ним, стараясь не зацепить костылём тех, кто устроился прямо на проходе.

Командир лежал с закрытыми глазами. Дождь понемногу стих, лишь изредка моросило, хотя с еловых веток всё ещё сыпались крупные капли. Тучу над нами отогнало ветром, и на несколько секунд показалась луна. Теперь я смог разглядеть Белого и невольно поморщился. Вид у него был жуткий: лицо осунулось, щёки запали, приоткрытые губы едва шевелились при каждом вдохе. Я наклонился ближе, прислушиваясь. Дышал он часто и неглубоко, с влажным клокотанием в груди. И ведь его ещё предстояло нести до лагеря. По тем же скользким гатям, где я сам с помощью Максимки едва прошёл. Я посмотрел на наскоро связанные жерди носилок и опустился рядом на здоровое колено. Подоткнул под него сползший край плащ-палатки. Белый приоткрыл веки, но узнал меня не сразу. Несколько секунд смотрел куда-то мимо, затем задержал взгляд на моём лице и слабо улыбнулся.

– Стёпка… ты? – сипло выговорил он, и я наклонился ближе, чтобы расслышать его за дождём. От него пахло кровью.

– Я, командир. Ты пока помолчи, силы береги. – Я осторожно тронул его за плечо. – До лагеря недалеко, держись. Там Марыська с Ниной тебя заштопают, будешь у нас как новенький, ещё повоюем.

Белый попытался покачать головой, но только поморщился.

– Не донесут, – выдохнул он. – Я же чувствую… Внутри всё огнём горит. Не доберусь я до лагеря, Стёпка.

– Отставить такие разговоры, – сказал я жёстче, чем собирался.

Он замолчал, продолжая смотреть на меня, и от этого взгляда захотелось отвернуться. Я ведь и сам понимал, что он прав. С такой раной его бы на операционный стол, да и там ещё неизвестно, смогут ли помочь. А у нас впереди тропа через болото и носилки из жердей.

– Выживешь, – повторил я, стараясь говорить увереннее. – Ты своих из такого пекла вытащил, а теперь что, сдаваться собрался? Погоди умирать, мы еще отвоюем тут все и доберёмся до наших. Понял меня?

Белый с трудом сглотнул, затем вытащил из-под плащ-палатки испачканную кровью и торфом руку. Пальцы скользнули по моей кисти и ухватились за рукав.

– Погоди… Сказать хочу. Ты послушай.

Я подался ближе. Он немного отдышался и продолжил, не выпуская ткань из пальцев:

– Я ведь поначалу думал… выскочка. Сопли под носом не обсохли, а туда же, в командиры… Ещё и умничает.

Он попытался усмехнуться, но тут же поморщился и переждал, прежде чем продолжить:

– Ошибся я в тебе. Смотрю порой… молодой ведь совсем. А послушаю – будто пожил ты побольше нашего…

Его согнул кашель. Я придержал Белого за плечо, беспомощно дожидаясь, пока отпустит. На губах выступила розовая пена. Вытереть её было нечем, и я провёл по его подбородку краем собственного рукава.

– Хватит, командир, – мрачно отрезал я. – Потом договоришь.

Он потянул меня к себе, не давая отстраниться.

– Когда меня не станет… – Белый остановился, несколько раз неглубоко вдохнул. – Моих не бросай. Слышишь, Стёпка?

– Слышу.

– Горячие они… Без командира такого натворят… – Он прикрыл глаза, но рукав не выпустил. – Ты уж не дай их в обиду. За Егором присмотри. За Журавлём…

Я кивнул, хотя он сейчас вряд ли это видел, и поправил сползшую с его груди плащ-палатку.

– И своих пацанов береги… Петьку, Акима. Безобразники… – Уголок его рта чуть дёрнулся. – Ниночку тоже. Она виду не подаёт… а всё через себя пропускает. Нежная больно…

– Поберегу. Ты только помолчи уже, а?

Белый словно не услышал. Снова открыл глаза и с неожиданной силой дёрнул меня за рукав.

– Обещай мне, Степан.

Я хотел ответить сразу, но пришлось сглотнуть. Перехватил его холодную ладонь, осторожно сжал.

– Обещаю, командир. Никто их не бросит. Только ты сам за ними ещё присмотришь. Вот доберёмся до лагеря…

Белый слабо пожал мои пальцы и прикрыл глаза. То ли согласился, то ли просто больше не было сил спорить.

– Беритесь. Только ровно, не дёргайте, – негромко распорядился один из партизан.

Я выпустил руку Белого и убрал её под плащ-палатку. Партизаны приподняли носилки, подождали, пока их товарищ поправит хват, и осторожно двинулись следом за остальными. Я кое-как поднялся, опираясь на костыль. Ещё какое-то время видел между деревьями край плащ-палатки, а затем и он пропал в темноте.

– Степан, иди сюда. Поговорить надо, – позвал Лебедев.

Я обернулся на его голос. Особист стоял под елью, рядом негромко переговаривались Рокотов и Тарасов. Пока я ковылял к ним, оба замолчали, дожидаясь меня.

После отправки раненых нас осталось около полусотни способных держать оружие. Шуцманов было куда больше. Сколько их уцелело после боя, ещё предстояло выяснить, но и без подсчёта было понятно: случись что, придётся нам несладко.

– Значит, так, – начал Лебедев, когда я подошёл. Говорил он негромко, чтобы не услышали устроившиеся неподалёку перебежчики. – Людей мы толком не знаем, а оружие у них на руках. Сегодня вместе отбивались, это хорошо. Только нам этого мало.

Тарасов переступил с ноги на ногу, хлюпнув сапогом:

– Разоружить предлагаешь?

– А они дадут? – Лебедев повернулся к нему. – Начнём винтовки отбирать, решат, что мы их сюда на расправу привели. Кто-нибудь сдуру пальнёт, остальные подхватят. Нам ещё этого не хватало.

Я поправил костыль под мышкой. После разговора с Белым мысли всё ещё возвращались к носилкам, к его руке, вцепившейся в мой рукав. Пришлось заставить себя слушать.

– Затворы пусть сдадут, – предложил я. – Для просушки и осмотра. Винтовки при них останутся, а стрелять уже не смогут. У кого автоматы – магазины забрать.

Рокотов немного помолчал.

– Можно попробовать. Только они ведь не дураки, поймут, зачем это делается. – Он понизил голос, когда неподалёку завозился один из шуцманов. – Старшим групп, которые в бою себя показали, оружие оставим. И с остальными пусть они поговорят. Своих скорее послушают.

– Добро, – решил Лебедев. – Вдвоём этим и займитесь. Заодно людей пересчитайте.

Я уже собрался отойти, но особист придержал меня за рукав.

– А ты погоди. Поможешь с бумагами разобраться.

Минут через десять мы устроились под растянутой между деревьями плащ-палаткой. Дождь почти перестал, но с веток всё ещё капало. Я с трудом уселся, вытянул больную ногу и положил рядом костыль. Лебедев включил трофейный фонарик, направив его вниз, чтобы свет не уходил в лес.

Между нами на расстеленной плащ-палатке лежали собранные у шуцманов документы. Солдатские книжки перемешались со сложенными листами приказов, некоторые бумаги успели промокнуть по краям.

– Смотри, – Лебедев подвинул их ко мне. – Только всё подряд переводить не надо. Ищи, кто где служил, откуда переведён, куда их посылали. Надо выяснить, кто в гарнизоне сидел, а кто по деревням ходил.

Я взял верхнюю книжку, осторожно разделил слипшиеся страницы. Лебедев придвинул фонарик ближе.

– Так… Унтер-офицер Краузе. В марте переведён из резервного батальона. Здесь довольствие, выдача обмундирования… Погоди, посвети сюда.

Из книжки я вынул сложенный вдвое лист. На сгибе бумага расползалась, и пришлось расправлять её прямо на плащ-палатке.

– Приказ по гарнизону. Вторая рота привлекалась к особой акции в районе Кличева.

– Какой акции? – сразу спросил Лебедев.

– Здесь написано «Sonderaktion». Особая акция. Что именно делали, из этого листа неясно.

Я дочитал до конца, перевернул бумагу, но на обороте ничего не было.

– Отложим. Надо будет у других отдельно поспрашивать.

Лебедев забрал приказ, а я потянулся за следующими бумагами. Глаза слипались, мелкие строчки расплывались. Я потёр переносицу и снова наклонился к документам.

– Тут о переброске на усиление команды СС… Задача – борьба с бандами. С партизанами, значит. Ну, с нами. – Я провёл пальцем по строчке, чтобы не потерять место. – Есть фамилии. Можно сверить с книжками, выяснить, кто из них до нас дошёл.

Особист ничего не ответил. Я решил, что он запоминает, и взял следующую книжку.

– А этот прежде при тайной полевой полиции служил. Вот отметка: «Geheime Feldpolizei».

– При жандармерии?

– Нет, другая служба. Этого я бы отдельно расспросил. Где служил, чем занимался, как сюда попал…

Я поднял голову и осёкся. Лебедев держал фонарик над бумагами, но сам давно смотрел на меня.

– Что? – спросил я.

Он не сразу ответил. Достал папиросу, повертел в пальцах, затем убрал обратно.

– Ты ведь даже не задумался.

– Над чем? – я нахмурился.

– Где полиция, где жандармерия. Что за команды, кому подчинялись. Читаешь, переводишь, сразу объясняешь, на кого обратить внимание.

Я посмотрел на открытую книжку. Ну вот, дообъяснялся.

– Ты же сам велел искать, – спокойно ответил я.

– Искать велел, – так же спокойно согласился Лебедев. – А теперь спрашиваю, откуда ты всё это знаешь.

Я промолчал. Особист чуть подался ко мне и продолжил уже тише:

– Немецкий знать можно. Только ты в их службах разбираешься, Степан. И бумаги эти, похоже, не впервые видишь. Где научился?

Я не отвёл глаз. Лебедев сидел, ждал, ни словом не подгоняя. Похоже, простого ответа ему было мало. Что ни скажи, найдётся повод для следующего вопроса. Только оправдываться мне было не в чем.

– Я вообще внимательно смотрю, с кем дело имею, товарищ майор, – ответил я, оставив зольдбух раскрытым на колене. – Если в руки попадают немецкие бумаги, читаю сразу, не откладываю до лучших времён. Приказы, книжки, инструкции – всё пригодится может. Что непонятно, стараюсь выяснить. Пленных когда допрашивали, тоже расспрашивал: кто у них кому подчиняется, где прежде служили, чем занимались.

Я немного помолчал, но особист всё так же ждал продолжения.

– Одно дело охранный батальон, другое – зондеркоманда. Мне надо понимать, от кого чего ждать, а не просто знать, что перед нами немцы. – Я коснулся пальцем раскрытой страницы. – Вот и разбирался в том, что попадалось. За незнание потом своим людям платить приходится.

Лебедев несколько секунд смотрел на меня, затем чуть заметно кивнул и опустил глаза к документам. Я придержал книжку, чтобы не захлопнулась. Вроде поверил. Во всяком случае, новых вопросов пока не последовало.

Край плащ-палатки приподнялся, и под навес, пригнувшись, забрались Тарасов с Рокотовым. С мокрого брезента потекло на бумаги. Я поспешно сдвинул их, а Тарасов придержал ткань плечом, пропуская товарища. От обоих пахло сыростью и болотной тиной. Дождь почти закончился, но вымокли они так, что вода ещё стекала с одежды.

– Готово. Затворы собрали, – доложил Рокотов.

Он опустил возле себя тяжёлый вещмешок. Внутри лязгнуло железо, и Лебедев на мгновение оторвался от документов.

– Ругались, конечно, – продолжил Рокотов, усаживаясь. – Кричали, что вместе с нами кровь проливали, а мы из них теперь арестантов делаем. Один за винтовку ухватился, никак отдавать не хотел. Старший его еле уговорил.

– Но сдал? – с нажимом спросил Лебедев.

– Сдал. У старших групп и расчётов тяжёлого оружия всё оставили. Автоматчики магазины отдали.

Я слушал и поглядывал на особиста. Пятеро его людей наверняка не просто стояли рядом, пока Рокотов с Тарасовым уговаривали шуцманов. Кто первым возмутился, кто поддержал, а кого остальные послушали – всё подмечали. Лебедев и сам это прекрасно понимал. Рокотов сейчас докладывал, как выполнили приказ, а подробности майору потом донесут свои. Особо крикливых, надо полагать, уже взяли на карандаш.

– Паники нет? – спросил Лебедев.

– Пока нет, – отозвался Тарасов и вытер лицо ладонью. – Кто спит, кто сидит, зубами стучит. Костров-то не разводим. Ладно эти шуцманы… Так наши же после боя. Не жрамши, не спамши… Недовольных хватает, и я их понимаю.

Тарасов вытянул ноги, поморщился и потянул гимнастерку, прилипшую к коленям.

– Майор, дальше с ними что делать будем? – спросил он. – Сейчас устали, им бы до земли добраться и глаза закрыть. А к утру отойдут, начнут спрашивать, как без затворов отбиваться, если немцы сунутся.

Лебедев молчал, давая ему договорить.

– В лагерь их всех разом вести нельзя, – продолжил Тарасов уже тише. – Сегодня они за нами пошли, потому что вместе выбираться пришлось. А завтра прижмут нас к болотам, кто-нибудь и вспомнит, что у немцев его кормили. Найдётся один такой, остальные послушают. Люди-то друг друга знают, не первый день вместе служат. Нам ещё со своими с тыла разбираться не хватало.

Лебедев полез под гимнастерку и достал из внутреннего кармана свёрток промасленной ткани. Развернул его, щёлкнул крышкой портсигара. Папиросы, в отличие от самого хозяина, остались сухими. Особист выбрал одну, убрал портсигар и прикурил от трофейной зажигалки. На мгновение под навесом стало светлее. Тарасов прикрыл глаза и потёр переносицу, пока Лебедев затягивался, отвернувшись от бумаг. Дым задержался под низкой плащ-палаткой, и я невольно поморщился.

– Раскассируем, – ответил особист. – Сколько их после боя осталось, ещё уточним, но вместе держать нельзя. Сам ведь говоришь: друг друга знают, своих командиров слушают.

Он наклонился, стряхнул пепел на мокрую землю и продолжил:

– После проверки будем распределять по нашим отрядам. Не всей ротой со своим начальством, а понемногу, к проверенным людям. Пусть служат. Только отдельного батальона из них больше не будет.

Я подался вперёд, стараясь не потревожить больную ногу. В этом был смысл. Новые люди конечно нам нужны, только принимать их придётся так, чтобы потом не пожалеть.

– Человек по десять-пятнадцать на отряд, смотря сколько там наших, – предложил я и повернулся к Тарасову. – Тебе в роты можно три-четыре десятка распределить. К своим тоже возьму. Белому десяток под присмотр Егора и Захара…

Я запнулся, вспомнив, как Белый цеплялся за мой рукав.

– Только с его ребятами сначала поговорить надо, – продолжил я. – Им сейчас не до пополнения, но если возьмутся, приглядывать будут как следует.

Рокотов кивнул:

– Не просто в списки вписать. Пусть рядом с нашими живут, на задания ходят. Там и увидим, кто чего стоит.

– За всеми не уследишь, – возразил Тарасов.

– За всеми сразу и не надо. Командиры своих людей знают, новых тоже постепенно узнают. – Рокотов поправил съехавшую с плеча одежду. – Только предупреждать надо, кого даём. Чтобы потом никто не удивлялся.

Тарасов некоторое время молчал, глядя на разложенные между нами бумаги. Затем вздохнул и потёр ладонями колени.

– Людей, конечно, не хватает. Особенно таких, кому не надо объяснять, с какого конца винтовка стреляет. Только работы с ними будет… Ох, чую, намаемся мы еще с ними.

– А кто обещал, что легко будет? – холодно спросил Лебедев.

– Никто, – буркнул Тарасов. – Добро. До утра остаются на гряде, охранение я уже выставил. На рассвете займёмся списками. Кого проверим, тех и будем отправлять небольшими группами по отрядам.

Лебедев кивнул, стряхнул пепел и подвинул к себе верхнюю солдатскую книжку. Разговор о распределении для него закончился. Теперь предстояло выяснить, кого вообще можно принимать к нам, а с кем придётся разбираться отдельно.

От автора:

У него была современная радиостанция, любимое дело и планы на вечер. А оказался он у заснеженной Вазузы в ноябре сорок второго, накануне тяжелейшего наступления. Инженер-радиолюбитель из нашего времени попадает в тело рядового связиста – туда, где от него зависит исход боя, а может и всей операции: /reader/671961/6456120


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю