Текст книги "Партизан. Операция «Приток» (СИ)"
Автор книги: Руслан Муха
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Глава 17
Рогачевский район, Дальняя гряда
20 июня 1942 года
– Рокотов, – негромко позвал Лебедев, постучав пальцем по раскрытой служебной книжке. – Возьми двоих наших, приведите этого… Как там его?
– Ковальский, Стефан, – подсказал я. – Сутулый такой, длинный.
– Вот его и приведите. Послушаем, что о своей службе расскажет.
Через несколько минут под навес ввели высокого, худощавого человека в выцветшем полицейском кителе. Он пригнулся, пропуская над головой край плащ-палатки, и остановился перед нами, зябко поджав плечи. Мокрый китель лип к телу, и Ковальский попытался оттянуть ткань от груди, затем принялся растирать ладони. Но, заметив раскрытую книжку у меня на коленях, сразу замер.
– Садись, – велел Лебедев. – Фамилия?
Тот опустился на корточки, неловко переставив длинные ноги.
– Ковальский. Стефан Ковальский.
По-русски он говорил свободно, хотя на некоторых словах польский выговор всё же проскальзывал. Я сверился с записью и кивнул особисту.
– Где служил до батальона? – спросил Лебедев.
– При комендатуре, товарищ командир. Переводил, бумаги заполнял. Потом к обозу определили, продукты получать, на кухню доставлять.
– Русский откуда так хорошо знаешь? – спросил я.
Лебедев покосился на меня, но вмешиваться не стал. Ковальский немного расправил плечи, перестал мять край кителя и положил ладони на колени.
– Сам я из-под Барановичей. Поляк, но у нас по-разному говорили. Отец ещё при царе на железной дороге работал, русский знал. Я с детства слышал. Потом в торговле служил, с людьми всякими дело имел. А при советской власти уж каждый день по-русски приходилось говорить.
– Немецкий тоже в торговле выучил? – уточнил Лебедев.
– Немного знал. С бумагами мог разобраться, объясниться. Уже при немцах лучше научился.
– Как в комендатуру попал? – продолжил особист.
Ковальский провёл ладонью под носом.
– Сначала на работы гоняли. Разгружать, убирать. Потом один немец услышал, что я и по-русски свободно говорю, и его понимаю. Подозвал, велел работникам приказ перевести. С тех пор стали оставлять при комендатуре: то с местными объясниться, то бумагу прочитать.
– А в полицию как попал? – спросил Лебедев.
– Так при комендатуре и зачислили. Сказали, будешь получать паёк. У меня жена, дети… – Он подался вперёд. – Пан майор, я на службу к ним не просился. Есть было нечего. Думал, бумаги попишу, так семью и прокормлю.
Лебедев молча посмотрел на меня. Я поднёс книжку ближе к фонарику и нашёл нужную запись.
– А вот здесь указано, что тебя прикомандировали переводчиком к группе тайной полевой полиции. Об этом почему не рассказываешь?
Ковальский облизнул губы.
– Так я и говорю, переводил. Куда пошлют, туда и шёл.
– Что переводил? – спросил я.
– Бумаги разные… Людей когда приводили, спрашивали через меня.
– На допросах, значит, присутствовал? – Я нахмурился.
Лебедев положил папиросу на край портсигара и чуть подался вперёд.
Ковальский нервно дернул пальцами.
– Присутствовал. Но я только переводчик. Не я решал, кого брать и что с ним делать.
– У кого переводил, вспомнишь? Фамилии, должности? – негромко спросил особист.
– Немцы разные были…
– Вот с тех, кого помнишь, и начнём. Потом отдельно запишем.
Я посмотрел на Лебедева. Такой переводчик мог знать немало полезного. Кого немцы искали, о каких связных расспрашивали задержанных, какие имена уже называли на допросах. Может, кто-то из наших ещё ходил по старому адресу, не подозревая, что там его ждут. Да и местных помощников полиции Ковальский наверняка видел. Не всех, конечно, но хоть кого-то мог назвать.
А если через него доносы переводили? Тогда мог запомнить и тех, кто эти доносы приносил. Не обязательно знать фамилию, иногда достаточно описать человека или вспомнить, из какой он деревни. Вполне могло оказаться, что такой помощничек и к нам ходит. Только рассчитывать, будто Ковальскому известны все немецкие осведомители, было бы глупо. Придётся вытягивать то, что действительно видел и слышал, а потом проверять. Иначе он нам сейчас кого угодно назовёт, лишь бы самому выкрутиться.
Но сначала надо было выяснить, чем он сам занимался. Про кухню рассказал охотно, а вот о допросах явно предпочёл промолчать. И теперь напряжённо следил за моими руками, словно пытался угадать, что ещё нашлось в бумагах.
Я отложил книжку и развернул сложенный лист.
– Здесь твоя фамилия, – сказал я. – Благодарность за участие в особой операции в районе Кличева. За что благодарили?
– Всех записали, кто ездил, – быстро ответил Ковальский. Слишком быстро. – Я при обозе был. Продукты привозили, боеприпасы…
– Только привозил? – уточнил я, не опуская листа.
Ковальский потёр ладонью колено.
– Ещё переводил, если требовалось. Я же вам объясняю, товарищи…
– Что за операция была? – вмешался Лебедев.
Ковальский опустил глаза на бумаги.
– Партизан искали.
– Нашли? – спросил особист.
– Не знаю. Я с обозом оставался.
– А переводить к кому ходил? – Лебедев чуть наклонился к нему, ожидая ответа.
Ковальский замолчал, едва заметно втянув голову в плечи. Я подождал, держа лист перед собой, но он больше на него не смотрел.
Лебедев повернулся к Рокотову:
– Позови санитара. Того поляка, что Белого перевязывал.
Ковальский проводил Рокотова взглядом и торопливо заговорил:
– Он вам тут сейчас наговорит. У него ко мне счёты, я на него однажды доложил…
– Разберёмся, – жёстко перебил Лебедев. – Сиди и жди.
Санитар появился быстро. Рокотов приподнял край плащ-палатки, пропуская его под навес, но парень остановился, увидев Ковальского. Тарасову пришлось подвинуться ещё и махнуть ему рукой:
– Садись, чего стоишь.
Поляк неловко опустился рядом. Его трясло от холода, и он никак не мог устроить руки: то прятал под мышки, то растирал колени.
– Фамилия, имя? – спросил Лебедев.
– Феликс, пане майор. Феликс Врублевский.
Особист придвинул к себе чистый лист и достал карандаш.
– Год рождения? Откуда родом?
– Тысяча девятьсот двадцатый. Из-под Люблина, пане майор.
Лебедев записал, переспросил название деревни, затем уточнил, в какой роте тот служил санитаром. Врублевский отвечал, а сам всё косился на Ковальского.
– Знаешь его? – спросил майор.
– Так, пане майор, – осторожно кивнул Феликс.
Ковальский посмотрел на него исподлобья. Санитар опустил глаза и поёжился.
– На меня смотри, – велел особист. – Кто это?
– Пан Ковальский. Наш довудца… отделением командовал.
– Под Кличевом вместе были? – продолжил Лебедев.
Феликс открыл рот, но ответить не успел. Ковальский повернулся к нему, сжал кулаки на коленях и подался вперёд, словно собирался встать. Рокотов сразу положил руку ему на плечо.
– Сиди и не дёргайся, – холодно отчеканил Лебедев. – Тебя пока не спрашивают.
– Так, были, – выговорил наконец Феликс. – Там весь была… деревня. Людей до стодолы загнали.
Он запнулся, посмотрел на меня и торопливо пояснил:
– Стодола, сарай большой. Я обок был, рядом. Наших опатрывал… раненых шуцманов.
– Дальше, – негромко сказал я. – Не торопись.
Поляк потёр ладонью рот. Посмотрел на Ковальского, но на этот раз глаз не отвёл.
– Он казал людей загнать. Потом сам подпалил… дах, крышу. Там слома… солома была.
Ковальский резко дёрнулся к нему, но Рокотов ухватил его за плечо и рывком усадил обратно.
– Сядь спокойно, – коротко бросил Рокотов. – Ещё раз полезешь к нему – разговаривать будем так, что тебе едва ли понравится.
Феликс отшатнулся, задел локтем Тарасова. Тот придержал его, не давая упасть.
– Говори, – сказал комбат. – Не тронет он тебя.
– Кобеты… – нерешительно продолжил Феликс. – женщины выбегать стали. Он казал стрелять. – Парень сглотнул, несколько раз беззвучно шевельнул губами. – Там дзеци были, пане. Малые дети.
Лебедев немного подождал, покосился на меня, а после спросил:
– Сам видел, как поджигал? Приказ слышал?
– Сам. Видзялем… видел. И слышал, так. Я близко был.
Под навесом замолчали. С ветки на плащ-палатку сорвалась вода, потекла к провисшему краю. Я сдвинул документы подальше и только тогда заметил, что смял угол листа с фамилией Ковальского. Расправил его на колене. Хотелось спросить, сколько людей было в том сарае, но я взглянул на Феликса и решил пока промолчать. Он сидел, стиснув руки между коленями, и часто облизывал пересохшие губы.
Лебедев повернулся к Ковальскому:
– Ты приказал стрелять по людям, когда они из сарая выбегали?
– Врёт он, – ответил тот, глядя не на особиста, а на Феликса. Прежней торопливой услужливости в голосе уже не было. – Ты же сам там был. Чего теперь из себя здесь строишь? А⁈
– Я тебя спрашиваю, – перебил Лебедев. – Приказ стрелять отдавал?
– А что мне было делать? – Ковальский обернулся к нему. – Мне велели! За невыполнение самого бы там положили, рядом с ними!
– Кто велел? – Лебедев подвинул к себе лист. – Фамилию называй.
Ковальский замялся, затем зло выругался и дёрнул плечом, пытаясь сбросить руку Рокотова. Тот сжал пальцы крепче.
– Думаете, отсидитесь здесь, в своей болотной дыре⁈ – зло выкрикнул Ковальский. Лицо у него перекосилось, он подался к нам, уже не пытаясь сдерживаться. – Вы не знаете, кого разозлили! Полковник Нойман приехал! У него в Берлине такие люди, вам и не снилось! Ему и солдат дадут, и броню, и собак. Всё дадут! По всему лесу вас гонять будут, пока последнего не добьют. Вместе с бабами вашими и щенками! Сами ещё из болот полезете, лишь бы пристрелили!
Лебедев перестал писать. Несколько секунд смотрел на Ковальского, сжав губы. Я уже подумал, что сейчас ударит, но особист только положил карандаш.
– Про прибытие Ноймана мы знаем, – сказал Лебедев. – Ты про солдат и броню откуда взял? Сам при разговоре присутствовал или кто рассказал?
Ковальский зло усмехнулся.
– Какая разница? Всё равно вам конец.
– Кто рассказал? – повторил особист, уже жёстче. – Или ты сейчас на ходу сочиняешь?
– Ничего я не сочиняю! – огрызнулся Ковальский и упёрся ладонью в землю, собираясь подняться.
– Сиди, – предупредил Рокотов, удерживая его за плечо.
Тот вдруг рванулся вверх, ударил Рокотова плечом в грудь и полез из-под навеса. Плащ-палатка натянулась, с неё хлынула скопившаяся вода. Я едва успел убрать больную ногу.
Рокотов схватил Ковальского за китель, ткань треснула, но вырваться тот уже не смог. Тарасов перехватил его у самого выхода, и все трое повалились наружу.
– Держите его! – приказал Лебедев, поднимаясь. – Руки свяжите.
Я отодвинул край плащ-палатки. Ковальский лежал лицом вниз, пытался вывернуться, пока Тарасов прижимал его к земле. Рокотов заломил ему руку за спину.
– Вторую давай! – потребовал он, выворачивая ему запястье.
Я потянулся за костылём, так, на всякий случай. Но лезть к ним с больной ногой было нечего. Только под руку попаду. Вместо этого убрал подальше документы, на которые уже натекла вода, и придержал плащ-палатку, чтобы Лебедев мог выбраться наружу.
Ковальский выругался и все же после короткой возни перестал биться. Лебедев подал ремень, и Рокотов стянул пленному запястья.
За деревьями зашевелились разбуженные люди. Кто-то спросил, что случилось, ему ответили, но тут же раздался новый оклик.
Вот этого нам сейчас и не хватало. Большинство шуцманов даже не знали, зачем Ковальского увели, но теперь услышали ругань и шум борьбы. Сейчас кто-нибудь решит, что мы тут с ними расправляемся по одному. Затворы у них забрали, только ведь не у всех оружие осталось без патронов. Да и без стрельбы могли такого натворить, что мало не покажется.
– Тарасов, успокой людей, – велел Лебедев. – Здесь сами справимся.
Командир поднялся, отряхнул ладони и ушёл к проснувшимся шуцманам и партизанам. Вскоре из темноты донёсся его голос. Говорил он громко, не давая перебивать, объяснял, что один из задержанных попытался сбежать. Я прислушался. Встревоженные вопросы ещё раздавались, но криков стало меньше.
Рокотов поставил Ковальского на ноги, придерживая за ворот, затем снова усадил под навес.
Феликс упёрся спиной в ствол. Когда Ковальский оказался рядом, он поспешно подтянул ноги, пропуская его, и остался сидеть, обхватив колени. Смотрел он теперь исключительно на его связанные руки.
Я подвинулся так, чтобы оказаться между ними. Хватит с парня. Пока Ковальский сидит напротив и сверлит его глазами, толком рассказать он ничего не сможет. А нам нужны подробности, которые потом можно проверить, а не несколько слов, выдавленных со страху.
– Обыщи его и передай моим, – сказал Лебедев Рокотову. – Пусть отдельно держат, под охраной. Ни с кем разговаривать не давать. Сейчас подойду, объясню, что нужно выяснять.
Ковальский поднял голову. К щеке прилипла мокрая хвоя.
– Я вам уже всё…
– Нет, не всё, – перебил особист. – Откуда про подкрепление знаешь? Что за войска, когда должны подойти, куда их собираются направить? Об этом и поговорим. И прежнюю твою службу разберём, не беспокойся.
Ковальский открыл рот, но, встретившись с ним взглядом, решил промолчать. Рокотов поднял его и вывел из-под навеса. Лебедев направился следом.
Я проводил их взглядом. Верно, пусть теперь люди майора им занимаются. Если рассказ Феликса подтвердится, Ковальский уже не жилец. Сам это понял, оттого и перестал держаться за свою кухню. На побег бросился отчаянно, но поздно: Рокотов после первой же выходки руки с его плеча не убирал.
А вот про Ноймана надо будет поговорить с Лебедевым отдельно. Полковник с хорошими связями – ещё не беда. Беда, если он сумеет собрать достаточно людей, чтобы не лезть за нами по следу, а заняться выходами из болот. После сегодняшнего боя немцы могли решить, что наскоком здесь ничего не добьёшься. Тогда дадут нам отлежаться, а сами перекроют тропы, возьмутся снова за деревни. С ранеными и гражданскими долго мы так не просидим.
Про броню Ковальский орал зря, на гряде от неё толку немного. Но на дорогах она нам жизнь испортит, особенно если придётся выводить людей из зоны. Меня сейчас больше интересовало, сколько у Ноймана пехоты и кто поведёт её через болота. Проводников среди местных он наверняка найдёт. А вот если ещё и наши тропы им станут известны, тогда времени у нас меньше, чем хотелось бы.
Лебедев вернулся через несколько минут. Сел, придвинул лист с показаниями Феликса и дописал что-то внизу.
– По деревне потом ещё уточним, – сказал он. – Сейчас мне нужны имена. Кто ещё там был?
Феликс посмотрел в сторону, куда увели Ковальского.
– С ним? Под Кличевом?
– С ним. Кто людей сгонял, кто у сарая стоял. Фамилии помнишь?
Поляк потёр лоб.
– Некоторых, пане майор. Не вшистких… не всех.
– Кого помнишь, называй. Не знаешь фамилии – опиши. И говори, что сам видел, а не что потом рассказывали. Степан, переводи, если понадобится.
Я подвинул к себе бумаги, отыскал приказ со списком фамилий. Положил текстом вниз. Пусть сначала назовёт сам.
Феликс вспомнил двоих. Лебедев записал, спросил, что делал каждый. Я отметил обе фамилии на отдельном листке: одна уже попадалась в документах, вторую предстояло найти. Потом санитар запнулся, стал объяснять что-то про другую роту.
– Погоди, – остановил я. – Ты сейчас о ком?
– Тот, рыжий. Назвиско… фамилию не паментам. У него ещё ухо, тут…
Он провёл пальцем по краю собственного уха, показывая, где не хватало кусочка.
– Что он делал? – спросил Лебедев.
Феликс ответил, сбиваясь на польский. Я переспросил на немецком, уточняя, с какой стороны сарая тот стоял и что санитар мог оттуда видеть.
Оказалось, ещё до поджога рыжий вытащил из толпы женщину и увёл за сарай. Феликс находился неподалёку, перевязывал раненого и слышал, как она кричала, просила отпустить. Потом увидел её сам – с разорванным платьем, избитую. Она едва держалась на ногах, а рыжий тащил её за руку. Когда сарай уже горел, он втолкнул её внутрь, к остальным, и захлопнул дверь.
Я переспросил, не перепутал ли санитар человека. Тот отрицательно покачал головой и снова показал на ухо.
За годы службы я всякого насмотрелся. Только легче от этого слушать не становилось. Поймал себя на том, что уже не перевожу, а сижу, стиснув зубы. Изнасиловал, а потом бросил гореть вместе с остальными. Тут ни приказом, ни страхом за собственную шкуру не прикроешься. Сам выбрал, сам сделал. И теперь эта мразь где-то рядом сидит, ждёт, когда его к нам в отряд определят.
– Степан, – негромко позвал Лебедев.
Я поднял глаза и перевёл. Майор дослушал, сделал пометку. На этот раз ничего уточнять не стал.
Такого к нашим подпускать нельзя. Если Феликс говорит правду, рыжему не в отряд дорога. Нехваткой бойцов тут не оправдаешься. Мы из боя людей вытаскиваем, раненых на себе через болота тащим, а потом своими же руками приведём к ним насильника и убийцу? Дадим винтовку, поставим охранять тех, кого он вчера загонял в огонь? Хрен ему. Сначала найти, отделить от остальных и проверить рассказ санитара. Злости хватало, но обознаться и взять другого вместо него тоже не хотелось.
– Среди пришедших его видел? – спросил я.
– Так. Ещё перед болотом видел.
– Рокотов вернётся, покажешь ему, – холодно отчеканил Лебедев. – Дальше говори.
Потом майор начал расспрашивать, кого ещё отправляли по деревням, кто прежде служил при полиции. Феликс постепенно разговорился, но всё чаще вместо «видел» у него получалось «мне говорили». Такие сведения Лебедев тоже записывал, только сразу требовал назвать того, от кого санитар их услышал.
Я сверял фамилии. Список рос. Вот тебе и пополнение. Пока вместе отбивались от немцев, некогда было выяснять, у кого что за спиной. Теперь вот выяснялось, и передавать этих людей командирам только потому, что сегодня они стреляли в нужную сторону, я бы поостерёгся. То, что они спасали собственные шкуры – это ещё не делало их нашими. Хорошо хоть остановили всех на гряде. В отрядах они быстро поймут, кому что рассказывать, и начнут прикрывать друг друга уже перед новыми командирами.
Когда Рокотов вернулся, Лебедев передал ему список.
– Этих пока отдельно. Вызывайте по одному, без шума. Феликс покажет того, чьей фамилии не знает. Потом верните его сюда.
Я протянул второй лист.
– А этих сначала расспросите о службе во второй роте. Кто командовал, куда выезжали. Посмотрим, что совпадёт.
Рокотов пробежал глазами записи, сложил оба листа и убрал за пазуху.
Остаток ночи мы просидели над бумагами. Люди Лебедева расспрашивали шуцманов в стороне от остальных, приносили записи, забирали найденные мной документы. Иногда майор уходил к ним сам, и тогда я оставался разбирать очередную книжку.
Работа шла медленно. Фамилии в немецких записях не всегда удавалось сразу сопоставить с теми, которые называли допрашиваемые. Приходилось уточнять имена, роты, даты переводов. Один уверял, что просидел в гарнизоне всю весну, а в приказе обнаруживалась его фамилия среди выезжавших на операцию. Другой рассказывал о том же выезде сам, но старательно обходил один из дней. Я помечал расхождения, передавал Лебедеву. Дальше разбирались его люди.
Ковальского к нам больше не приводили. Только один из особистов забрал его книжку и попросил ещё раз перевести запись о службе при тайной полевой полиции. О Ноймане при остальных особисты не говорили.
К утру больная нога затекла так, что пришлось помогать себе руками, чтобы вытянуть её из-под себя. Я отложил бумаги, осторожно растёр бедро. Хотелось лечь прямо здесь, на мокрую землю, и хотя бы час никого не слышать. Вместо этого я взял следующий лист.
Читать стало легче. Я поднял голову и заметил, что между стволами уже сереет. Вот и дождались рассвета.
Со всеми, конечно, мы разобраться не успели. Несколько человек оставили под отдельной охраной, по остальным же ещё работали. Первые списки для распределения составили из тех, чья служба пока не вызывала вопросов и чьи рассказы удалось подтвердить.
Тарасов с Рокотовым подзывали командиров, передавали людей небольшими группами. Я слушал вполуха, пока не услышал знакомую фамилию, и подозвал Рокотова.
– Этого пока придержи. У него с датами перевода не сходится, майору я лист отдал.
Рокотов кивнул и вычеркнул строку. Хорошо, что я услышал. От недосыпа и усталости можно и не так ошибиться, а потом с этими ошибками нам в бой идти.
Оружие мы вернули далеко не всем. Шуцманы оглядывались на бывших сослуживцев, пытались выяснить, кого куда определили. Наши торопили, собирая назначенных к отправке. Я посмотрел на людей, которых собирались передать мне. С несколькими уже довелось говорить ночью, остальных ещё предстояло узнать.
С пополнением для своего отряда я пока решил повременить. У меня подростки, и поручать им присматривать за взрослыми полицаями я не собирался. В бою ребята, конечно, себя показали, но здесь требовался другой опыт.
А мы с Лизой и Макаром сейчас за всеми не уследим. Переговорю с Лебедевым и Тарасовым, пусть пока определяют этих людей в остальные подразделения. Бойцов нам, конечно, не хватает, только рисковать из-за этого своими пацанами я не намерен.
Когда мы снялись с Дальней гряды и двинулись к главному лагерю, между деревьями уже разлился тусклый утренний свет.
Дорога заняла около двух часов. Я шёл, навалившись на костыль, и под конец уже перестал искать, куда удобнее поставить ногу. В голове билась единственная мысль: только бы не упасть. Нога отекла, повязка, которую давно пора было сменить, врезалась в кожу. От постоянного напряжения разболелась поясница, а костыль то скользил по мокрым жердям, то увязал в торфе.
Стоило остановиться, чтобы перевести дух, как я снова вспоминал Белого. Носилки на мокром мху, его дыхание, пальцы, вцепившиеся в мой рукав. Раненых должны были давно уже доставить. Я прикидывал, сколько времени они уже у наших, и ловил себя на том, что стараюсь не думать о самом переходе.
Как раненые перенесли тряску? Не открылись ли у кого раны, не пришлось ли останавливаться на гати, чтобы заново перевязать? Тяжёлых было немало, и не каждому могло хватить сил на такой переход. Скоро предстояло узнать, всех ли донесли, и чем ближе мы подходили, тем тяжелее было отгонять эти мысли.
В партизанской зоне уже готовили утреннюю еду. Между деревьями тянулся дым, возле котлов стояли люди, но привычной утренней возни не было. Сидевшие у землянок смотрели себе под ноги, разговаривали редко и нехотя.
Я невольно прибавил шагу и тут же пожалел: ногу прострелило так, что пришлось остановиться. Пока пережидал боль, увидел Игната. Он сидел возле землянки, но, заметив меня, сразу поднялся. Открыл было рот, затем медленно стянул кепку и стиснул её в руках. Тут я поймал на себе ещё один взгляд. Нина шла от санчасти, прижимая к груди свёрток с бинтами. Увидев меня, замедлила шаг, затем отвернулась и торопливо вытерла щёку рукавом.
Можно было ничего не говорить. По взгляду Игната, по тому, как Нина поспешила скрыть слёзы, я уже все понял. И теперь стоял, сжимая рукоять костыля, хотя боль уже позволяла идти. Ещё минуту назад хотелось поскорее добраться к нашим, узнать, как раненые, кому нужна помощь. Теперь пришлось пересилить себя, чтобы шагнуть к Игнату.




























