Текст книги "Партизан. Операция «Приток» (СИ)"
Автор книги: Руслан Муха
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Я подполз к нему, превозмогая боль в ноге, судорожно нащупывая в подсумке индивидуальный перевязочный пакет. Надо заклеить прорезиненной оболочкой, перекрыть подсос воздуха, иначе задохнется!
Но, подтянув его к себе, я замер. ИПП так и остался зажатым в моем кулаке.
Просто заклеить тут было нечего. Пуля, видимо, пошла кувырком. Выходное отверстие на спине представляло собой рваную, зияющую дыру размером с кулак. Легкое было превращено в кровавое месиво. Кровь не просто сочилась, она выплескивалась густыми темными толчками вперемешку с розовой пеной при каждой его судорожной попытке сделать вдох.
Опыт не обманешь. Я слишком много раз видел таких «тяжелых». С подобным ранением не живут даже в госпитале на чистой койке под руками опытного хирурга. А здесь, по колено в болотной жиже – это был лишь вопрос нескольких мучительных секунд. Ему уже ничем не помочь. Он умирал.
Войцех уже не паниковал. Его пальцы, до этого скребшие раскисший торф, бессильно разжались. Взгляд, еще минуту назад полный животного ужаса, стремительно мутнел, затягиваясь стеклянной пеленой. Он смотрел растерянно сквозь меня, куда-то в небо.
Поляк дернулся всем телом, из его груди вырвался последний, долгий сипящий клекот, в котором смешались кровь и спертый болотный воздух. Голова тяжело откинулась на кочку. Глаза так и остались открытыми.
Я разжал кулак, бросая бесполезный перевязочный пакет обратно в подсумок, и провел грязной ладонью по его лицу, закрывая ему веки.
– Отбегался, брат, – выдохнул я.
Жалеть его времени не было. Я быстро отцепил от его ремня подсумок с оставшимися патронами. Они ему больше не понадобятся, а нам сейчас каждый патрон – это еще одна минута жизни.
– Что с поляком⁈ – прорезался сквозь звон в ушах хриплый голос Белого.
Я обернулся. Командир, пригибаясь к самой воде, уже цепко осматривал позиции отходящих егерей.
– Готов! – крикнул я, тяжело переваливаясь за ствол упавшего дерева и выкладывая магазины Войцеха перед собой на мох.
Лицо Белого окаменело. Мы оба прекрасно понимали: отпустим егерей живыми – они отойдут в чащу, развернут рацию и сдадут наши точные координаты. И тогда нас здесь перемешают с болотом минометным огнем. Вырезать нужно было всех. До единого.
– Слушать сюда! – хищно сощурившись, скомандовал Белый своим бойцам. – Уйдут к своим – нам крышка! Наведут арту! Будем добивать, пока они оглушенные отходят! Взять на прицел! Давить огнем в лоб, не давать им опомниться и раствориться в кустах!
Командир метнул на меня короткий взгляд:
– А ты со своими тяни их внимание на себя! Создай видимость, что мы все сидим на месте. Как услышишь пальбу – выжимай всё, что есть в стволах!
Я положил ствол автомата на рогатину, готовясь устроить егерям много шума.
И в этот самый момент, когда повисла секундная тишина передышки, со стороны дальнего леса, прямо за спинами отступивших егерей, сухо и часто защелкали винтовочные выстрелы. А следом за ними, перекрывая шум болота, густо и басовито застучал ДП-27.
Я хищно оскалился, чувствуя, как по спине бежит горячий пот. Кто-то из наших дальних подоспел, скорее всего отряд Тарасова. Наковальня встала на место. Осталось только ударить молотом.
Глава 4
Партизанская зона
15 июня 1942 год
Гулкий и раскатистый звук пулемета Дегтярева окончательно сломал хребет немецкой атаке. Егеря, еще секунду назад действовавшие как безупречный механизм, дрогнули. Элита или нет, но когда тебе в затылок внезапно бьет шквальный огонь, инстинкты берут верх над уставами.
Я приподнялся на локтях, перекрывая грохот:
– Белый! Григорий! Не дайте им рассыпаться! Бейте по флангам, загоняйте их в центр, прямо на Тарасова!
Григорий, чей МГ-15 наконец-то перестал плеваться перегретыми гильзами, с хищным остервенением вдавил гашетку. Короткими, жалящими очередями он отсекал немцам пути отхода влево и вправо по берегу, не давая раствориться в кустарнике. Белый со своими ударил из винтовок и автоматов туда же.
Мышеловка захлопнулась. Егеря оказались зажаты на узкой полоске торфа между нашим болотом и лесом, откуда стеной шел свинец тарасовцев. Немецкий МГ-34 захлебнулся на полуслове – пулеметчика сняли в спину. Уцелевшие горные стрелки метались в этом огненном котле, падали, пытались отстреливаться, но перекрестный огонь рвал их на куски.
Началась настоящая бойня.
Внезапно с правого края, там, где лес вплотную подступал к топям, качнулись ветки. Из огневого мешка вырвался здоровенный егерь без каски, с окровавленным лицом и волочащейся ногой. Он маниакально рвался в густой камыш, надеясь затеряться в трясине и уйти.
Я дернулся, чтобы вскинуть автомат, но в этот миг предательски щелкнул пустой магазин. Менять диск времени не было. Догонять его с моей ногой – тем более.
– Игнат! Мартын! – рявкнул я, указывая стволом на удаляющийся серый силуэт. – Не упустить!
Пацаны сорвались с места с пугающей прытью. Они рванули через мелководье, поднимая тучи брызг, словно хищники, почуявшие раненого зверя.
Немец услышал погоню. Обернувшись, он вскинул МП-40 и резанул длинной очередью. Пацанам пришлось с разбегу нырнуть в болото, спасаясь от пуль. Они вскинули оружие, чтобы ударить в ответ, но забитые тиной механизмы подвели и вместо выстрелов раздалось лишь лязганье.
Егерь прицелился снова, но тут уже и его затвор клацнул впустую. Я вскинул автомат, пытаясь его снять – как раз успел сменить свой диск, – но вовремя убрал палец со спуска. Ребята уже рванули на врага врукопашную, и стрелять было нельзя: я побоялся задеть своих. Немец отбросил бесполезный автомат, выхватил из-за голенища десантный нож и, прихрамывая, развернулся навстречу поднимающимся из воды преследователям.
Мартын с ходу, даже не целясь, ударил его тяжелым прикладом ППШ в грудь. Немец со сдавленным мычанием осел на колени в мутную воду и разъяренно махнул ножом. Мартын едва успел отскочить – лезвие распороло штанину и вскользь зацепило бедро. Я заметил, как на порванной ткани тут же проступила кровь. Рана вряд ли была глубокой, но Мартын инстинктивно схватился за ногу.
И тут с другой стороны на немца обрушился Игнат.
В его руке тускло блеснула трофейная саперная лопатка. Игнат с размаху, с каким-то утробным, нечеловеческим рычанием всадил заточенную сталь в ключицу немца. Тот захрипел, пытаясь перехватить руку парня, но Игнат выдернул лопатку и ударил снова. Прямо в шею.
И еще раз. И еще. Кровь брызнула на пожелтевший камыш, окропив лицо Игната красным. Он бил до тех пор, пока егерь не перестал дергаться и не завалился лицом в ряску. Но даже тогда Игнат не опустил оружие. Он возвышался над трупом, тяжело дыша, а его руки, намертво сжавшие черенок, тряслись от напряжения – казалось, он готов был рубить и рубить даже бездыханное тело.
Мартын, на мгновение забыв про распоротую ногу, ошарашенно отшатнулся. Он смотрел на товарища широко распахнутыми глазами, словно видел его впервые, находясь в полном оцепенении от той первобытной ярости, что только что вырвалась наружу.
Кажется, это был последний из егерей здесь. Где-то в глубине леса еще слышались щелчки выстрелов, но здесь, на болоте, было чисто. Я с трудом поднялся на ноги и, тяжело опираясь на ствол автомата, подошел ближе.
Игнат стоял по колено в воде, всё так же хрипло дыша. С лезвия лопатки в мутную воду капала густая, темная кровь. Парень медленно обернулся ко мне. Его лицо, забрызганное чужой кровью и болотной грязью, было абсолютно спокойным. В глазах не осталось ни страха, ни жалости, ни мальчишеской растерянности. Только холодная, бездонная пустота человека, который перешагнул черту.
Я уже видел такие взгляды там, ну людей. И мне этот взгляд очень не понравился – от него веяло чем-то страшным, невозвратным.
За спиной стихли последние выстрелы. Отряд Тарасова закончил зачистку. Лес снова замер, вот только теперь этот сырой воздух густо пах кордитом, горелым торфом и свежей смертью.
Горячка боя постепенно отступала, оставляя после себя лишь усталость и тяжесть в мышцах. Парни начали понемногу приходить в себя. Из-за поваленных деревьев и болотных кочек, пошатываясь, выбирались бойцы. Кто-то тяжело опускался прямо на мокрую землю, сбрасывая горячее оружие, и трясущимися руками пытался вытряхнуть махорку на клочок газеты. Откуда-то из зарослей донесся сдавленный шипящий стон – там торопливо рвали индивидуальные пакеты, осматривая и бинтуя раненых. Некоторые просто сидели, уставившись невидящими глазами на убитых врагов, тяжело переваривая тот факт, что они выжили.
Из камышей, ступая по топкому берегу, вынырнул и сам Тарасов. За ним молчаливыми тенями подтягивались его бойцы – злые, испачканные грязью и вражеской кровью. Они всё ещё не остыли от схватки: настороженно осматривались по сторонам, вглядываясь в заросли и напряженно водя стволами оружия.
– Вовремя вы, товарищ командир, – хрипло выдохнул Белый. На его измазанном, измученном лице появилась искренняя улыбка – так встречают только старых боевых товарищей.
– Главное, что успели, – усмехнулся добродушно Тарасов в усы.
Затем он перевел на меня взгляд, приветственно кивнув, после скользнул взглядом дальше, заметил Лебедева и скупо поприветствовал его коротким солдатским кивком.
Он остановился, поправляя на плече ремень ППШ, и хмуро окинул взглядом кровавое месиво, в которое превратился этот истоптанный участок болота. Его тяжелый взгляд задержался на искромсанном трупе егеря. Игнат всё так же, словно застывшее изваяние, возвышался над убитым немцем, намертво сжимая в руке окровавленную лопатку. Чуть в стороне, опустившись на кочку, Мартын кривился и ощупывал свою рану.
Оценив картину боя, командир перевел дух и добавил:
– И вы тоже молодцы. Хорошую засаду устроили, дали, как говорится, грамотный отпор этим гадинам. Но весть, что ваш связной принес, конечно…
Тарасов не договорил. Он тяжело вздохнул и мрачно взглянул на Белого. Тот понимающе кивнул, и его недавняя улыбка разом померкла:
– Да… Уходить надо бы. Здесь поскорее сворачиваться и в лагере укрепляться.
Дальше началась суровая, деловитая мародерка. Партизаны быстро потрошили убитых егерей. Первым делом, разумеется, собирали оружие: подбирали автоматы и винтовки, отцепляли гранаты, забирали целиком кожаные подсумки с патронами. Следом в ход шло всё полезное – срезали фляги, вытаскивали индивидуальные перевязочные пакеты, снимали бинокли, крепкие кожаные ремни и каски.
Кое-где бойцы, оценив богатую добычу, не удерживались от тихих усмешек, переговариваясь между собой.
– О, гляди какая вещь! – довольно хмыкнул один из партизан, снимая с запястья убитого блестящие трофейные часы.
– А у моего портсигар, серебряный кажись! – отозвался другой, со щелчком откидывая крышку. Он с наслаждением принюхался к содержимому: – Ну-ка, чем это фрицы дымят? Во, табачок знатный! Не наша махорка, жить можно.
Рядом кто-то из тарасовцев уже усердно стягивал с мертвого немца сухие горные ботинки с шипованными подошвами.
Я подозвал к себе Мартына, который всё ещё морщился из-за раненой ноги.
– Ну-ка, покажи, что там у тебя? – я бегло осмотрел его рану и похлопал парня по плечу. – Ерунда, жить будешь. Царапина. Пойдем-ка посмотрим, как там Лиза с ранеными, помощь им сейчас точно не помешает.
Мы двинулись через истоптанный, залитый кровью участок болота. За этот бой пришлось заплатить немалую цену. Двоих парней из людей Белого убило, ну и Войцех погиб. Их тела уже оттащили чуть в сторону и накрыли плащ-палатками.
Еще четверо у Белого выбыло из строя: одному посекло ноги осколками гранаты, двоих зацепило пулями по касательной, а четвертый лежал с простреленным навылет бедром, сжимая зубы от боли. Григория тоже зацепило – пуля глубоко распорола предплечье. Он сидел на кочке, тихо матерясь сквозь зубы, и ждал своей очереди на перевязку.
Я подошел к нему, на ходу доставая бинт.
– Давай руку, сам замотаю, – я быстро и туго перетянул ему кровоточащую рану, после чего обернулся к Мартыну. – Иди помоги остальным. Перевяжи их пока, перетяни раны, чтобы кровь остановить. А уже в лагере девчата ими нормально займутся.
Оставив Григория, я подошел к нашим. Лиза сидела над Тарасом и руководила процессом, а Роза под ее четкие команды усердно возилась с парнем, жестко вминая тампоны в его развороченное пулей плечо.
– Вы тут как? – спросил я, опускаясь рядом на корточки.
– Заканчиваем, – устало отозвалась Лиза, глядя, как Роза туго фиксирует повязку. – Кровь остановили. Надо уносить их отсюда, и поскорее.
Я кивнул, стер с лица пот и обернулся к бойцам:
– Мартын, зови Василя! Берите здоровых, вяжите носилки из жердей и плащ-палаток! Первой партией тащите тяжелых к лагерю, мы пока здесь закончим!
Убедившись, что процесс пошел, я тяжело перевел дух. И тут мой взгляд снова наткнулся на Игната.
Пацан сидел на корточках у края воронки, заполненной мутной болотной водой, и методично, с пугающим спокойствием отмывал трофейную саперную лопатку. Вода вокруг его рук уже окрасилась в бурый цвет.
Я посмотрел в его глаза и почувствовал, как по спине пробежал холодок. В них застыла нечеловеческая пустота. Жуткий, мертвый взгляд человека, который только что безжалостно выпотрошил врага и ничего при этом не почувствовал.
В своей прошлой – будущей жизни, в командировках по горячим точкам, я видел такое не раз. Видел, как резко ломается психика. Видел еще молодых ребят с оружием, в которых выгорало все человеческое, оставляя лишь голый инстинкт убийцы. Когда-то я считал, что самое страшное на войне – это оторванные конечности, изувеченные тела и горе, боль, смерть.
Нет. Самое страшное – это когда ребенок превращается в бездушного мясника. Физические раны, даже такие тяжелые, как у Тараса, можно зашить. Но ту черту, которую Игнат перешагнул сегодня, механично, как бездушная машина, убивая того немца, обратно уже не перейти. И оставлять его сейчас одного в этой спасительной, но гибельной для психики пустоте было нельзя. Застрянет – потеряем парня навсегда.
Я подошел к нему и осторожно опустился на колено прямо. Парень даже не дернулся, продолжая монотонно полоскать сталь.
Я жестко, но без агрессии перехватил его запястья. Руки у мальчишки были холодными и какими-то деревянными.
– Хватит. Она уже чистая, – негромко сказал я, забирая лопатку и отбрасывая ее в траву, а затем властно, с нажимом велел: – Игнат. Смотри на меня. В глаза мне смотри.
Он медленно повернул голову. Взгляд с трудом, словно пробиваясь сквозь мутную пелену, сфокусировался на моем лице.
– Ты всё сделал правильно, слышишь? – чеканя каждое слово, твердо произнес я. – Если бы не ты – этот гад положил бы нас. Ты спас своих. Это война. Либо мы их, либо они нас. Ты солдат, и ты выполнил свой долг.
Он замер, застыл как каменное изваяние и кажется даже перестал дышать.
– То, что тебе сейчас паршиво и пусто – это нормально, – я положил ладонь ему на затылок, притягивая ближе и заставляя слушать. – Человеку должно быть страшно убивать. Если перестанешь чувствовать это – станешь зверем, таким же, как они. А ты – человек. И ты живой. Понял меня?
Игнат судорожно, со всхлипом втянул воздух, словно только что вынырнул из-под толщи воды, и его внезапно затрясло. Пустота в глазах треснула, сменившись осознанием и человеческим ужасом от пережитого. Ступор спал.
– П-понял… – одними губами выдавил он, вдруг застучав зубами.
– Вот и молодец, – я по-отечески крепко сжал его плечо, возвращая в реальность, и снял с пояса флягу. – А теперь умой лицо. Держи, хорошенько умойся. И бегом к Василю, помогать вязать носилки для тяжелых. Нам нужны твои руки. Выполнять.
Дождавшись, пока он кивнет, непослушными пальцами открутит пробку и неуклюже плеснет себе на лицо чистую воду, я поднялся на ноги.
Переведя дух и стараясь выкинуть из головы мрачные мысли, я окинул взглядом место боя. Немного в стороне, у корней сосны, неподвижно лежал убитый егерь. До него наши еще не добрались. Мой взгляд сразу зацепился за тусклый металлический блик: на спине немца выделялся характерный массивный короб. Радиостанция! Понимая, что это нужно проверить в первую очередь, я захромал к мертвецу. Ни его оружие, ни снаряжение никто еще не тронул.
– Белый, иди-ка сюда! – окликнул я.
Подойдя вплотную, я разглядел стандартную ранцевую радиостанцию. При падении радист ушел лицом в мох, и тяжелый аппарат чудом не пострадал, лишь треснул черный эбонит на одной из рукояток настройки.
Рядом в грязи белел раскрытый журнал радиограмм. Я поднял его, стирая большим пальцем кровь с бумажного листа. Аккуратные колонки цифр и букв, вписанные карандашом. Немецкий я знал достаточно, чтобы продраться сквозь сокращения в последней строке. Время передачи – за пятнадцать минут до того, как загрохотали наши стволы. И там, среди шифрованных групп, ясно читался стандартный индекс нашего сектора. Они успели передать координаты. Успели доложить штабу свой маршрут.
В этот момент из наушников, свисавших с плеча мертвого егеря, донеслось характерное потрескивание. Я медленно опустился на здоровое колено и прижал черную карболитовую чашку к уху.
Сквозь шипение статики и эфирный мусор прорвался механический, до тошноты спокойный немецкий голос:
– Wolf-zwo von Adler, bitte melden… Wolf-zwo, hören Sie mich? Kommen.
Штаб запрашивал свой дозор. Методично и безэмоционально. Раз за разом, твердя одно и то же.
Белый, подошедший на мой зов, опустился рядом. Он вмиг посуровел, взглянув на бормочущую рацию, а после перевел мрачный вопросительный взгляд на меня.
– За пятнадцать минут до боя они передали наши координаты, – доложил я, торопливо сбрасывая наушник в грязь. – А сейчас штаб запрашивает их статус.
Белому не нужно было ничего разжевывать. Мы оба слишком хорошо понимали эту безжалостную, педантичную математику чужой войны. У немцев железная дисциплина радиообмена. Как только выйдет контрольное время сеанса связи и «Волк» не ответит, штаб поймет, что элитный дозор потерян. И тогда в этот самый квадрат немедленно бросят мобильные группы. С овчарками, минометами и грузовиками пехоты. Кольцо облавы сомкнется.
Лицо Белого мгновенно закаменело. Он круто развернулся к бойцам.
– Кончай с трофеями! – рявкнул он. – Тела в трясину! Всю тяжелую амуницию, камни – им в подсумки, привязывайте наглухо и топите! Чтобы ни одного следа на поверхности! Живо!
Лес вокруг словно стал гуще, наваливаясь давящей тишиной, в которой немецкий голос из брошенной рации звучал как тиканье часового механизма бомбы.
Партизаны рванули с удвоенной, лихорадочной скоростью. Мертвых горных стрелков волокли за ноги к самым глубоким, гибельным окнам болота. Чтобы трупы наверняка не всплыли, бойцы спешно запихивали увесистые камни и комья плотной грязи им прямо за пазуху и в глубокие карманы кителей, а затем безжалостно топили. Тяжелая топь глухо смыкалась над телами, неохотно поглощая чужую смерть и надежно скрывая следы нашего присутствия.
Основное ядро отряда нас не ждало – бойцы с наспех связанными из жердей носилками, на которых лежали тяжелые, уже ушли вперед, втягиваясь в чащу. Закончив прятать концы в воду, наша группа зачистки рванула следом.
Мы уходили форсированным маршем, задыхаясь от темпа и выжимая из себя последние силы. Тяжелый ребристый короб трофейной рации бил меня по спине. Сброшенные на грудь бакелитовые наушники непрерывно трещали – сквозь звук моего дыхания я слышал в них методичный, требовательный голос немецкого связиста, безуспешно вызывающего пропавший дозор.
На секунду мелькнула шальная мысль – нажать тангенту и на чистейшем немецком рявкнуть, что мы сбились с маршрута. Но я тут же одернул себя. Я не знал ни их сегодняшних позывных, ни суточного пароля. Чужой голос без правильного отзыва заставит штаб поднять тревогу в ту же секунду. А пока мы молчим – связист на том конце будет списывать всё на севшие батареи или болотные помехи. Наше молчание покупало нам время.
Я продолжал упрямо продираться сквозь заросли, тяжело наваливаясь на костыль, и слушал, как надрывается связист. А потом голос внезапно смолк. В наушниках повис ровный, мертвый шум пустого эфира. Немцы перестали запрашивать своих. И вместе с этой тишиной пришло жесткое, кристально ясное понимание: время вышло. Там, на другом конце невидимой волны, всё поняли. Они не нагрянут сию секунду – до того же Бобруйска не ближний свет, техника сквозь эти дебри не пройдет при всем желании, а спецотряды егерей с собаками придется тащить сюда чуть ли не сутки. У нас в запасе есть этот день, а может, и ночь, прежде чем они по-настоящему встанут на след. Но маховик облавы уже запущен. Прямо сейчас дежурный офицер склонился над картой, вычисляя квадрат нашей стычки, чтобы расставить заслоны и перекрыть кордонами все выходы из леса. Минуты нашей спокойной форы безвозвратно истекли.




























