Текст книги "Диктатор: спасти Союз (СИ)"
Автор книги: Руслан Агишев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
Глава 15
Один день из жизни афганца
Дверь поезда с хрустом открылась, впуская внутрь запахи большого города. Первой с кряхтением спустилась проводница – склочного вида женщина лет 30 – 35, и сразу же крикнула зычным голосом:
– Казань! Приехали, выходим, не забываем свои вещи!
Следом в проёме показался крупный парень в военной форме. Китель не по уставу расстегнут, видна десантная тельняшка. Берет лихо сдвинут на затылок, демонстрируя кудрящийся чуб.
Ловко спрыгнул прямо на перрон. Модную кожаную сумку с логотипом «Адидас» бросил рядом. Огляделся по сторонам так, словно сто лет дома не был. Глубоко вздохнул, и широко улыбнулся. Он, наконец, вернулся домой, и теперь точно можно выдохнуть.
– … Все, прощай Афган! Иди к черту, Ташкент! – громко и с облегчением выдал он, притопнув сапогом. – Встречай, Казань!
Сержант Владимир Стрельников, наконец-то, вернулся домой после долгих лет на чужбине. Сначала честно отрубил срочную службу в Афганистане, где потом и кровью заработал сержантские лычки. После вывода войск ещё почти два года служил в Ташкенте, в местной части. Обвыкся, заговорил по-узбекски, сошёлся с местной чернобровой вдовушкой, которая днём делала настоящий узбекский плов, а ночью жарко-жарко обнимала и целовала. Начал уже подумать о свадьбе и о детках, чтобы все было, как у людей.
– Дом…
В Казань же вернулся мать с братом проведать. Она уже старенькая, болеет часто. Писала, что сильно соскучилась. Брат же, говорила в письмах, совсем от рук отбился, целыми днями на улице пропадает, грубит, уроки прогуливает, дерется. Вот Стрельников и решил приехать поехать, чтобы мать проведать, заодно и брату мозги вправить.
– … Я ему устрою, – добродушно пробурчал Владимир, оглядывая знакомые места на вокзале. – Так по башке настучу, что мигом вся дурь вылетит.
Естественно, никакой драки не будет, просто даст пару подзатыльников. Ведь, брата он любил, и сильно соскучился по нему. В детстве часто с ним дома нянчился, когда мать с отцом на работе были. В детский сад его водил, гулял, хулиганов отгонял. Считай, второй батька. Санька же, всегда отмечал взаимностью. Шебутной, веселый, громкий, словно фестиваль, смеялась мать.
– Да, только леща отвешу для профилактики, – улыбнулся он в усы, представляя их встречу. – Вымахал, наверное, как каланча. Братишка…
– Эй, солдатик, сумку не забудь! – в спину визгливо крикнула проводница, возвращая его из воспоминаний обратно. – Гостинцы, небось, накупил, а у нас тут мигом им ноги приделают.
Стрельников закинул сумку на плечо и ей благодарно кивнул:
– Спасибо, мамаша!
В сумке, и правда, были гостинцы. Матери вез цветастый турецкий платок из настоящего шёлка. Красивый, зелёный с золотом. Представлял, как она накинет его на плечи, покрутится у зеркала и счастливо выдохнет. Мол, спасибо, сынок, уважил мать. Брату купил у знакомых погранцов настоящие кроссовки фирмы Адидас, а те в свою очередь их у кого-то конфисковали. Кожаные, белого цвета с тремя черными полосками и черной короной. За них сейчас любой подросток бы душу с потрохами продал.
– Шеф, свободен⁈ – крикнул, увидев курящего мужичка у пыльной волги с шашечками. – К заводоуправлению Теплоконтроля едем? – квартира у матери с братом как раз была в сотне шагов от заводской проходной. – Только торт бы где-нибудь перехватить…
Таксист при виде хорошо «упакованного» клиента было оживился: лицо расплылось в улыбке, дернулся к двери. Но, услышав про адрес, тут же скривился, закачав головой. Мол, ни за какие коврижки он туда не поедет.
– Шеф, ты чего? Свободен же! – не понял Владимир. – К матери приехал, почти четыре года не видел. Сколько скажешь, столько и заплачу.
Видно было, как мужичок мнется, что-то высчитывая. Наконец, махнул рукой:
– Четыре цены заплатишь, поеду.
– Что? Дядя, ты чего? Что это за развод? Я тебе кто, богатый племянник из Америки? – возмутился Владимир, надвигаясь на таксиста. – Тут ехать не больше пяти километров, а ты четыре цены просишь! Я до армии тут ночью пешком…
– Ты, паря, давно, видать, в Казани не был, – перебив его, хмыкнул мужичок. – Днем еще куда ни шло, а ночью на Теплоконтроль лучше, вообще, не соваться. Там такого красивого быстро разденут, модные шмотки отберут, тумаков от души навешают, и не посмотрят на твои сержантские лычки. Поэтому четыре цены и прошу. Короче, хочешь ехать – плати.
Стрельников, чуть подумав, махнул рукой. Поедет, ехать все равно нужно.
– Заводи, едем.
Пока ехали, сержант с жадностью всматривался в знакомые с детства окрестности. С момента его ухода в армию, похоже, ничего толком и не изменилось. На улицах стало чуть больше машин, у домов, словно грибы после дождя, росли комки, как давно уже называли частные коммерческие магазины. Большие, маленькие, с яркими и потрепанными вывесками, они смотрели на людей полупустыми витринами. Мимо сновали казанцы…
– Ну, привет, Казань, – тихо пробормотал сержант.
– Местный, значит, – в зеркале заднего вида мелькнул понимающий взгляд таксиста. – Ты, земляк, все-таки будь осторожнее. Вечером больно не шастай. Ничего лишнего на себя не одевай, целей будешь.
Стрельников нахмурился. Нерадостно встречает его родной дом, совсем нерадостно. Получается, за время его отсутствия Казань стала еще страшнее, еще опаснее. Когда он уходил в армию, казанские улицы тоже были далеко неласковые. Из одного района города в другой район не каждый рисковал ходить. Пацанов-смельчаков нередко встречали в подворотнях, отбирали наличные деньги, снимали дефицитные вещи. Если кто-то начинал артачиться и качать права, то отоваривали, как следует.
– Что, совсем так плохо? – тихо спросил он, поворачиваясь к таксисту.
– Настоящая, задница, земляк, – со вздохом ответил мужичок. – На заводах по пол года зарплату не платят. В магазинах пустые прилавки, одной морской капусты только завались. Вечером на улицу выйти страшно. Мне, вот, вчера улицу перегородили трое лопоухих пацанов и сказали, что здесь их улица и за проезд по ней нужно заплатить.
– А ты? Вышел и по ушам дал?
– А что я, заплатил, конечно. Вытащил из кармана две трешки, все, что было, и отдал. Не отдашь, колеса порежут или лобовуху разобьют. Лучше отдать, целее будешь.
После этого ехали молча. Владимир прилип к окну, таксист вцепился в руль и смотрел на дорогу.
– Держи, как договаривались, – сержант протянул водителю пару купюр.
– Бывай, сержант, – мужичок приложил ладонь к кепке на манер военного приветствия.
Такси с буксом рвануло с места и скрылось за поворотом. Стрельников же, повесив сумку на плечо, пошел к дому. Тротуар под ногами был точно таким же, как и много лет назад – с дырами, буграми, глубокими проплешинами, словно после бомбежки или артобстрела.
У подъезда старая лавка, уже давно не видевшая краски и ремонта. Затоптанный газон, усыпанный окурками и осколками пивных бутылок. Подъездная дверь открылась со скрипом ржавой пружины, пропуская его внутрь. Сразу же дохнуло сыростью, мочой. Словом, за много лет ничего не изменилось.
– Эх, Рассея.
Квартира была на пятом этаже, поэтому пошел к лифту. Оказался сломан – дверцы перекошены, пластиковая кнопка выжжена.
– А чего ты ждал, Вован? – хмыкнул он, разворачиваясь в сторону лестницы. – Ничего не изменилось.
Поднимался особо не торопясь. С любопытством смотрел по сторонам, вчитываясь в надписи на стенах. В надписях все, как и раньше: один «посылал» другого на три известных буквы, второй называл какую-то Иринку шлюхой, третий писал очередную фанатскую речевку Спартака.
– Здравствуй, дом, – хмыкнул он.
В этот момент откуда-то сверху до него донеслись голоса. Разговаривали двое подростков. Обсуждали драку и какого-то Фестиваля.
– … Эти чушпаны его у старого магаза поймали. Хотели с него новые шузы снять, – говорил один простуженным голосом, то и дело шмыгая носом. – Ты видел у Фестиваля шузы? Настоящие адидасы! Три сотки, б…ь, стоять!
– Зачетные шузы, – в голосе второго слышалось нескрываемая зависть. Похоже, и сам бы от таких не отказался. – И чо?
– Ничо! Кажись, они ему хребет сломали. Наши пацаны прибежали, а они уже свалили.
– Суки… Мочить их нужно.
– Кашей сказал, что с их старшим говорить будет. И если они не придут, придется им ответку кинуть. Нужно пацанам сказать, чтобы на стреме были…
Сержант поднялся еще на этаж, и голоса стихли. Между этажами на балконе стояли двое подростков, с вызовом разглядывая поднимавшегося по ступенькам Стрельникова.
Поднявшись еще на этаж, Владимир оказался перед знакомой дверью, оббитой коричневым дермантином. Номер квартиры, как и четыре года назад, висел косо. Дверная ручка в царапинах, давно уже просилась на замену, да все руки не доходили.
– Вот и дом.
Сердце забилось сильнее, когда палец коснулся кнопки электрического звонка. Звонок не сработал. Он нажал сильнее, но снова не услышал знакомой бодрой трели.
– Хм, открыто, оказывается…
Потянул ручку на себя, перешагнул через обшарпанный порог и оказался в прихожей. И здесь ничего не изменилось с того момента, как он ушел в армию.
Опустил сумку на пол. Прислушался. Кажется, на кухне кто-то был.
– Мама, – догадался Владимир.
Решив удивить ее, дальше пошел на цыпочках. Осторожно выглянул из-за угла и замер от увиденного. Его мама сидела на табуретке в пол оборота к нему, и… ножницами пыталась разрезать белые кроссовки – один в один, как купленные им Адидасы.
– Мама, ты чего это? – растерянно пробормотал парень, заходя на кухню. – Ты что делаешь?
Та подняла голову, посмотрела на него заплаканными глазами и с нескрываемой злостью прошипела:
– Режу их, проклятых, чтобы им пусто было! Все из-за них, распроклятых! Я же говорил ему, что дорого, испачкаются… Он же уперся, как баран – купи да купи, купи да купи. Я, дура, получку получила, у девчонок на заводе заняла и купила, а ему за них позвоночник сломали. Распроклятые…
– Подожди-ка, ты это про кого? – не понял Владимир.
Она тем временем все никак не могла разрезать кожу. Нажимала с остервенеем, а материал все никак не поддавался. Настоящая кожа, а не какой-то там дермантин.
– Мама, ты слышишь? – он наклонился, схватив ее за плечи и легонько тряхнув. – Кому позвоночник сломали?
Она снова подняла голову и так посмотрела на него, что он все сразу же понял.
– Сашка? Это Сашка, да?
Та медленно кивнула, а потом всхлипнула.
– Сказала же этому дурню, русским языком сказала… А он все про них мне талдычил… Дурень, как есть дурень… Изрежу их в лоскуты, а потом во дворе сожгу. Распроклятые… Все из-за них, все из-за них.
– Мам, расскажи, что случилось.
Все оказалось до обыденно просто и от этого жутко. Его брат отчаянно хотел себе кроссовки марки «Адидас», и просто одолел мать своими просьбами. Стоили они дорого, не каждая семья может себе позволить. Они же одни жили, на заводе зарплату то платили, то не платили. Та, собрав по сусекам деньги, наконец, купила эти самые кроссовки. Саша сразу же одел обновку и побежал к друзьям хвалиться. Но в первой же подворотне с него попытались снять эти кроссовки, завязалась драка. Итог трагичный – у подростка куча синяков, и самое страшное, перелом позвоночника.
– … Все из-за них, распроклятых!
С силой дернула ножницами, и кожа, наконец-то, поддалась. Боковая часть с хрустом разошлась почти до самой подошвы.
– Вот так вам! Сожгу…
– Оставь их, мам. Скажи лучше, в какой он больнице. Поеду, проведаю.
Разузнав все, что ему было нужно, Владимир вышел из кухни. В прихожей, прежде чем выйти из квартиры, прихватил с собой свою сумку. По привычке.
В первой городской больнице, куда Стрельников почти час добирался «на перекладных», было не протолкнуться. У регистратуры полно бойких бабушек, крикливых женщин, потрепанного вида мужичков и кучи сопящих ребятишек.
– Красавица, у меня здесь брат лежит, – сержант с улыбкой Казановы схватил за руку, пробегавшую мимо медсестричку. – Как бы мне к нему попасть?
– Как его фамилия, солдатик? – улыбнулась в ответ девушка. – С чем его положили?
Через несколько минут парень уже поднимался по лестнице на второй эта, где и располагалось нужно ему отделение. Открыл дверь с надписью «Травматологическое отделение» и на него сразу же дохнуло едким больничным запахом.
– Палата двенадцатая… Так… Вот.
Застыл в проеме, когда заглянул внутрь. Прямо у двери лежал его брат – в гипсовой «броне», лицо сине-зеленое от гематом и зеленки, костяшки на руках сбиты в кровь. Казалось, от того Сашки, которого он знал, остались только одни карие глаза, по-прежнему смотревшие на мир с лихостью и упрямством.
– Вовка, ты? – у парнишки глаза полезли на лоб от удивления. – Здесь? Ты же в Ташкенте был.
– Да, братуха, это я! – расплылся в улыбке Владимир. – Приехал, вот, вас проведать.
Стрельников-старший присел на скрипучий табурет, сумку положил на пол.
– Слушай, Вовка, есть дело одно, – Саша, вдруг, дернулся в его сторону, понизив при этом голос. – У меня тут шузы блатные были… Ну, кроссы, кроссовки, настоящие Адидасы. Мои кореша сказали, что домой отнесли, к матери. Ты видел их?
– Какие еще кроссовки? – не сразу понял старший брат.
– Ты чего, Вов? Адики, настоящие! Белые с тремя черными полосками! Говорю, у матери спроси, куда она их положила. Не дай Бог, выкинет… Она вчера приходила, сказала, что изрежет их и сожгет. Слушай, принеси их сюда, а то, и правда, что-нибудь с ними сделает. Вов, ты чего?
У Владимир аж лицо перекосило. Слушая, он с силой сжимал зубы, чтобы не сорваться и не наорать на брата. Ведь, это была какая-то дикость! Совсем молодой пацан лежал весь синий от побоев, со сломанным позвоночником, и беспокоился о каких-то там кроссовках. Он же мог на всю жизнь остаться инвалидом и ездить в коляске, а не бегать по улицам и не гонять в футбол. И эти красивые белые кроссовки – мечта тысяч и тысяч пацаном – будут все эти годы лежать на тумбочке.
– Чего, изрезала уже? – отчаянно сверкнул глазами Сашка. Дернулся так, что скрипнули пружины кровати. – Вот же ду… Это же настоящие фирменные адики! Чего теперь пацаны скажут…
Кусая губы, Владимир наклонился к сумке, и вытащил оттуда газетный сверток. Поставил его на кровать и стал медленно разворачивать газету.
– Это еще что такое? Пожрать что ли принес? Так, мать уже при… Ни ху…
Когда же белоснежные кроссовки появились на свет, у парнишки округлились глаза от удивления и восторга.
– Кроссы! Фирменные⁈ Совсем нулевые! Откуда? Купил⁈
– Купил, купил. Ты, Саш, посиди пока, я сейчас выйду на пару минут.
Тот машинально кивнул брату, с нескрываемой радостью разглядывая кроссовки.
Стрельников-старший, качая головой, вышел из палаты. Ему нужно было срочно глотнуть свежего воздуха. Он огляделся и, заметив открытое окно в конце коридора, быстро пошел туда. Оперся на подоконник, и чуть ли не полностью высунулся наружу, с шумом вдыхая свежий воздух.
– Вот же, б…ь! Из-за сраных кроссовок жизнь загубил! Что, вообще, творится тут?
Не заметил, как со спины к нему кто-то подошел. Когда же почувствовал спиной чужой взгляд, резко развернулся и остолбенел. Рядом с ним стоял высокий широкоплечий мужчина в милицейской форме, и не сводил с него глаз.
– Черт! Стрельников⁈ Сержант Стрельников⁈ Вован⁈ – вдруг издал радостный вопль незнакомец, а через мгновение начал отдавать приказы командирским голосом. – Сержант Стрельников, смирна! Что за вид? Почему подворотничок грязный⁈
От неожиданности Стрельников чуть не выпал из окна. Хорошо, его успел схватить за ворот этот самый милиционер.
– Что?
Приглядевшись, он громко расхохотался. Ведь, это же был его бывший командир в Афганистане, Михайлов Николай. Их рота, считай, самая отчаянная была. Если кого и посылали на сложные задания, то это только их. Разведгруппы из роты старшего лейтенанта Михайлова неделями пропадали в горах, перехватывая караваны с оружием, охотясь за иностранными спецами и местными главарями. Моджахеды за их художества за каждого из них объявили такую награду в долларах, что можно было озолотиться.
– Командир, ты⁈ – заорал он, обнимая старого товарища так, что у того кости затрещали. – Милиционер? Как? Ты же на повышение пошел в Москвы? Сказали, что тебе должны были капитана дать…
– Дали, держи карман шире. Догнали и еще дали! – жизнерадостно расхохотался Михайлов, не выпуская из объятий товарища. Хлопал его по спине, ржал, как угорелый. – Жив, значит, чертяка! Живой, б…ь! Я же тебя после того вылета похоронил! Понимаешь, ты, дубина⁈ Донесение было, что ваш вертолет сбили и вся группу вместе с пилотами сгорела. Мы с ребятами ведро спирта за вас выпили, а ты жив.
Вышли из больницы курить, где снова говорили и говорили, не могли наговориться. Вспоминали службу, старых товарищей, родных, врагов, пока, наконец, не дошли и до сегодняшнего дня.
– … А ты чего здесь, старина? Вижу же, что здоров, как бык! – Михайлов ткнул пальцем в грудь товарища. – Проведать кого-то?
– К брату пришел. Приехал родных проведать из Ташкента, а брат в больнице со сломанным позвоночником. Представляешь, ему все кости переломали за гребаные Адидасы!
Михайлов, едва услышав подробности, вмиг изменился – вытянулся, с лица исчезла улыбка, в глазах появился характерный оперский прищур.
– Точно, ты же Стрельников! – махнул черной папкой милиционер. – А я ведь и шел твоего брата опрашивать. Хотел показания взять…
– Ты ведь найдешь этих уродов, командир?
Тот тяжело вздохнул.
– Ничего обещать не буду, но будем искать. Тут, старина, настоящая война идет. Я, как три года назад из Афгана вернулся, думал, что совсем другая жизнь начнется. Оказалось же, что с одной войны вернулся на другую войну.
Стрельников вскинул голову. Мол, неужели так тяжело.
– Если по чесноку, сержант, то власть Казань не контролирует. Уровень преступности последние годы зашкаливает все мыслимые и немыслимые показатели. Быстро растет количество грабежей и убийств. Еще пару лет назад «на дело» ходили с самопалами и поджигами, то теперь нередко из калашей стреляют. Вчера только патруль выехал на обычную драку, а нарвался на троих парней с автоматами. Там такой замес был, что мама не горюй!
– А с братом что?
– Это местная гопота город делят. Твой брат, похоже, случайно на чужой территории оказался. Здесь, дружище, как в афганских горах. Чужих сначала грабят, а потом избивают. Считай, ему повезло, могли и насмерть железными прутками забить…
Разговор они продолжили уже у Михайлова в квартире. Сев на кухне за накрытым столом, продолжили.
– … А вы куда смотрите? У вас же оружие, а не рогатки! – после выпитого Владимир раскраснелся, кулаки с хрустом сжимались. – Почему ничего не делаете?
– Мы делаем, сержант, делаем! Сутками на дежурствах! У меня вон жена ушла к местному кооператору, что на рынке торгует. Сказала, что неделями меня дома не видит, а ей, мол, мужик нужен, а не фотография на полке! Только что мы можем сделать⁈ У нас адский некомплект, работать некому! Здесь платят копейки, а пахать нужно, как за доллары!
Старые товарищи прикончили одну бутылку водки, открыли следующую.
– … Ничего, сержант, скоро все будет по-другому, – милиционер заговорщически наклонился к другу. – Мне кадровик шепнул, что грядет массовый набор в милиции бывших афганцев. На высокий оклад будут брать тех, у кого есть боевой опыт! Мол, и с жильем пообещали помочь. Будут спецгруппы по борьбе с организованной преступностью формировать, с тяжелым вооружением. Подожди-ка…
Он вдруг как-то по-особенному посмотрел на товарища, словно разглядел в нем что-то необычное.
– Сержант, а давай-ка к нам на службу⁈ – загорелся мыслью Михайлов. – А что такого? Ты служил, с боевым опытом, в добавок, местный! Тебя сразу можно старшим группы ставить! Не забыл еще, как стрелять?
Владимир качнул головой. За время службы он так свыкся с оружием, что на гражданке долго еще ощущал себя голым без привычной тяжести автомата и подсумка с патронами.
– Давай, соглашайся! С твоим командиром в Ташкенте мое начальство договорится, и все сделает, как нужно. Свою кралю сюда перевезешь, заделаешь пару или лучше тройку новых сержантиков! Ну? Соглашайся? Остальных из нашего батальона подтянем и весь город на уши поставим! Здесь такое будет, что никто из гопоты даже не рыпнется! Веришь?
Сержант кивнул. Его бывший командир всегда таким был. Казалось, что для него, вообще, преград не существовало. Нужно было выдвинуться и оседлать непроходимый перевал в самый разгар дождей – лейтенант делал. Был приказ прикрыть батальон – Владимир оставался во главе отряда добровольцев, и выполнял приказ. Сомнений не было, сейчас случится тоже самое.
– Командование сказало, что есть приказ «навести порядок в кратчайшие сроки»! Понимаешь? Никто больше с улицей сюсюкаться не будет! – при этих словах милиционер выразительно похлопал по кобуре.
