Текст книги "Приключения Чикарели (СИ)"

Автор книги: Рубен Марухян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Рубен Марухян
Приключения Чикарели
повесть-сказка

Сестрам моим Тамар, Анне, Лизе и Шушаник посвящаю…

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда это было? Даже вспомнить страшно, как давно мы жили в деревянном домике на лесной опушке. Однажды осенью, не отпросившись у родителей, я пошел в лес и, увлеченный красотой осенних красок, листопадом и самыми вкусными на свете ягодами, забыл обо всем.

Мама с папой долго искали меня, но тщетно. Вечером, когда я вернулся домой, мама прижала меня к себе и всхлипнула:

– Какое тебе придумать наказание, какое наказание тебе придумать, даже не знаю!..

– Я тоже не знаю, – повторил я, как попугай, и поцеловал мамины руки.

– Зато я знаю, – сурово сказал папа, – я его так накажу, чтобы на всю жизнь запомнил.

– Что это ты придумал? – испуганно спросила мама. – Неужели – в чулан?

– Утром узнаете, – таинственно произнес папа и строго посмотрел на меня, – марш спать.

Утром после завтрака папа взял меня за руку и повел к фотографу. Посадив меня перед фотоаппаратом, закрепленным на треноге, фотограф сказал:

– Не шевелись, смотри в объектив, сейчас отсюда вылетит птичка. Внимание! Гоп – вылетела.

Птичку я так и не заметил, может, она успела вылететь прежде, чем я опомнился. Фотограф не стал бы меня обманывать.

Через несколько дней папа принес домой целую пачку фотокарточек.

– Вот его наказание, – сказал он, положив на стол фотокарточки, – мы их раздадим всем друзьям, родственникам, знакомым и предупредим их: «Где бы вы ни встретили этого непослушного мальчика, немедленно сообщите нам». И он больше никогда не потеряется.

– Прекрасное наказание! – обрадованно воскликнула мама.

Если кто-нибудь из вас встретит мальчика, фотография которого перед вами, знайте, это я, ваш

Рубен Марухян

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Не знаю, встречали ли вы когда-нибудь рассвет? Не встречали? Что вы говорите! Как же можно не встречать рассвет, причем не один, а несколько раз, ведь у каждого дня – свой особенный, прекрасный и неповторимый рассвет.

Отец приучил меня вставать до восхода солнца. Едва проснувшись и умывшись, он спешил в кузницу рядом с нашим домом, подбрасывал углей в горн и звал меня:

– Вставай, помощник, работа не ждет!

Я просыпался, умывался холодной водой и мчался в кузницу раздувать меха. Огонь бушевал, отец щипцами доставал из горна красный, как роза, металл, клал его на наковальню, и она затевала беседу с молотом.

– Кто вместе с солнцем не встает… – начинала наковальня.

– … Всегда в работе отстает, – дополнял молот.

Почувствовав, что солнце вот-вот взойдет, отец откладывал молот и говорил:

– Пойдем, пожелаем солнцу доброго утра.

Дело в том, что мой отец и солнце были давнишними знакомыми, и привычка первым здороваться с солнцем перешла ко мне от отца. До сих пор, будь то праздник или будний день, льет ли дождь, валит ли снег, я все равно просыпаюсь до рассвета и приступаю к работе.

Наверно, на свете нет ничего лучше этой поры. Весь дом пребывает в сладостной дреме, а ты уже успел сделать чуть ли не половину своих дел. Правы были наши молот и наковальня:

 
Кто вместе с солнцем не встает,
Всегда в работе отстает…
 

Однако пора начать наш рассказ.

На лесистых склонах горы Техенис уютно расположился чудесный поселок Цахкадзор. Здесь ужасно много пионерских лагерей, домов отдыха, спортивных баз и санаториев, где люди отдыхают, тренируются, дышат свежим воздухом. Здесь же находится и Дом творчества писателей, где можно встретить знаменитых и неизвестных писателей. Знаменитых писателей можно отличить по тому, как они самопоглощенно гуляют по аллеям, не замечая ничего вокруг, или по тому, как важно они сидят на скамейках под деревьями и беседуют на мудреные темы, приговаривая:

– В своем новом романе я убедительно доказал, что человек способен… – и тому подобное.

А неизвестные или малоизвестные, запершись в своих комнатах, думают: «Ничего, скоро я напишу такую книгу, что весь мир ахнет, и даже сам критик Вирабян признает, что это произведение истинного писателя».

И чтобы удостоиться этой одной-единственной фразы знаменитого критика Вирабяна, они весь день стучат на своих пишущих машинках, забыв про обед и ужин.

Скажу вам по секрету, что я тоже очень хочу стать знаменитым писателем, мечтаю, чтобы мои книги нравились людям, вот почему я встаю до рассвета и принимаюсь стучать на машинке: чихк-чахк, чихк-чахк…

… В тот день я очень хотел сочинить рассказ. Едва проснувшись и умывшись, я сел перед машинкой, заправил в нее белоснежный лист бумаги и застучал под мерный храп знаменитого поэта, раздававшийся из соседней комнаты. Напечатав два-три предложения, я остановился в задумчивости: что сочинять дальше? Ничего не получалось. «Может, я неправильно начал? Бывает, не можешь подобрать нужных слов, и рассказ заходит в тупик». Я скомкал бумагу, вставил в машинку новый лист и застучал быстрее прежнего. Легко и непринужденно настрочив несколько предложений, я остановился снова. Нет, не идет. Решил отложить рассказ и прогуляться. Я давно уже не встречал рассвет в лесу и ужасно соскучился по этому удивительному зрелищу.

Я вышел из комнаты. Клубы рассеивающейся тьмы цеплялись за кроны деревьев, капали на кусты шиповника. Извилистая тропинка вела меня в глубь леса. Запеленатые в предрассветную дымку деревья нашептывали друг другу какие-то им одним понятные таинственные слова, и сквозь их шепот и шелест до меня донеслось гуканье старухи-совы, тысечеголосым эхом разнесшееся по всему лесу. Но тут застучал в ворота нового дня дятел-красно-клюв: «тук-так, так-тук», и стук его разбудил сразу всех лесных пернатых, которые запищали в один голос, возмущаясь:

– Что это за безобразие, почему нам не дают выспаться как следует?!

– Молчите, молчите! – затрещали сороки. – Отчего вы кричите, почему вы стучите, до рассвета подождите!

Но вдруг среди этого гомона и треска я ясно различил нежную мелодию: это запел жаворонок, усевшись на речном гладыше. До того прекрасна, до того очаровательна была его песня, что птицы, забыв о своих ссорах и недоразумениях, стали подпевать ему, и начался концерт, которого не услышишь ни в одной филармонии мира. И вот под эту музыку чья-то невидимая рука взяла за краешек лежащее над лесом одеяло тьмы и потихоньку потащила его в сторону дальних лесов и ущелий.

Тропинка вела меня к Звездному замку, – так мы назвали чудесную поляну неподалеку от нашего писательского дома. По ночам звезды капают в пересекающий поляну ручей, который мы назвали Молочным, потому что вода в нем действительно молочного цвета. Сколько грез, сколько чувств и воспоминаний связано со Звездным замком!.. На поляне растут огромные лопухи величиной с человеческий рост, листья которого мы использовали в детстве вместо панамок, чтобы не получить солнечного удара.

Я подошел к ручью своего детства.

– Здравствуй, ручей, – прошептал я, нагнувшись, чтобы умыться холодной водой.

Ручей узнал меня и зажурчал так, что сердце мое сжалось от тоски по убежавшему детству. Легкий ветерок обдал меня холодком, деревья зашуршали, потянулись ввысь: каждое из них хотело первым увидеть рождение нового дня.

Где-то за холмами горизонт охватило маковым пламенем, и сквозь это пламя, разрывая густую завесу облаков, просочились первые солнечные лучи. На миг все кругом оцепенело, земля и небо обнялись, слились воедино, и из-за горы Техенис выглянуло солнце нового дня.

– Добро пожаловать, ласковое солнышко, – зашелестели деревья и травы, цветы и молодые побеги, ручьи и речки.

Оторвавшийся от солнца озорной лучик спрыгнул прямо в лесную чащу и побежал по темной тропинке, освещая все вокруг.

Я постелил у самого большого лопуха свой пиджак и только собирался развалиться на нем, наслаждаясь лесным покоем, как вдруг кто-то пискнул под самым ухом:

– Осторожнее, растопчешь!

– Кто здесь? – испуганно спросил я, подскочив.

– Под ноги надо смотреть, когда ходишь, – укорял меня голос, эти взрослые топчут все, что им попадается на пути.

– Где же ты? – удивленно спросил я.

– Здесь, наклонись.

Честное слово, подобных вещей не случалось даже со мной. Я опустился на колени и осторожно отвел большой лист лопуха. Вот так чудеса! Под листом стоял и обиженно смотрел на меня маленький, ну совсем крошечный мальчуган. Мне тут же вспомнился Маленький Принц французского писателя Антуана де Сент Экзюпери.

– А-а, – протянул я с улыбкой, – я узнал тебя, ты Маленький Принц, прилетел с другой планеты.

– Какой еще принц? – недовольно пробурчал мой новый знакомый.

– Ну, тот, который сказал летчику на прощанье, что если ночью смотреть на небо, может показаться, что все звезды смеются.

– Я не говорил ничего подобного, и никакой я не принц.

– Значит, ты Дюймовочка.

– Еще чего, – рассердился мой знакомый, – Дюймовочка была девчонкой, а я – мужчина. Отодвинься, пожалуйста, не заслоняй мне солнца. Вечером чья-то коза сжевала крышу моего дома, и роса всю ночь капала на меня. Брр, как зябко.

Я отодвинулся, и мальчуган протянул ладони к солнцу так, как мы обычно протягиваем их к печке холодными зимними вечерами.

– Но из какой же ты сказки?

– И вовсе я не из сказки, – обиделся мальчуган.

– А кто ты?

– Я Мушег Араратян, вот кто.

– Мушег? Араратян? Как это может быть?

– Если не веришь, можешь проверить. Я живу в Ереване, в десятом доме, на улице Весенней.

– А с кем ты живешь?

– С родителями, как все нормальные люди. Папа у меня математик, к нему вся улица прибегает решать задачки по математике, а мама – учительница. А еще у меня есть сестра, она однажды даже выступала по телевидению, может, ты смотрел эту передачу. Только и делает, что пиликает на своем пианино или смотрит в окно напротив. Она влюбилась в артиста Саака Берберина, который там живет, ну, в того, кто в передаче «Вечерняя сказка» говорит за Поросенка. Сестру я люблю больше всех на свете, хотя она все время воспитывает меня: не делай этого, не делай того. Интересно, что она делает сейчас? – вздохнул мальчуган и умолк.

– Погоди, погоди, – недоуменно спросил я, – ты что, родился таким?

– Нет, просто уменьшился.

– Уменьшился? Как это? Отчего?

– От «чи карели».[1]1
  Чи карели – нельзя (арм.)


[Закрыть]

– Отчего, отчего?

– От слова «чи карели». Все хотят, чтобы я стал примерным мальчиком, делал все, как велят, и вечно теребят меня: «Чи карели, чи карели», а я терпеть не могу примерных. Почему-то Шеко все можно, а мне нет.

– Кто такой Шеко?

– Мой лучший друг. Знаешь, Шеко разбирается в любой технике. Он запросто может разобрать любые часы, стиральную машину, холодильник, пылесос, – словом, все, что попадется под руку, и соорудить летательный аппарат. Правда, ему еще ни разу не удавалось взлететь, но зато он уже пять раз подворачивал ногу и раз десять разбивал себе нос. Уж кто-кто, а я точно знаю, что он однажды обязательно полетит в космос на своем шекоплане. Ему все можно, а меня почему-то решили воспитывать и перевоспитывать, искоренять какие-то «дурные» привычки. Ходят за мной по пятам и твердят одно и то же: «Чи карели, чи карели!» А это «чи карели» обладает магическим свойством: чем больше мне говорили «чи карели», тем сильнее мне хотелось делать то, чего нельзя. Не знаю, что будет дальше, – вздохнул мальчуган, глядя на меня печальными глазами.

– Не волнуйся, все уладится, – решил обнадежить его я, не совсем еще понимая, что же произошло с ним.

– Ты думаешь, я о себе забочусь? Если наши узнают, что я стал таким, у папы точно будет инфаркт, а мама умрет с горя.

– Неужели они не знают?

– Нет, что ты. Родители думают, что я у деда на пасеке. А дедушка думает, что я в деревне у бабушки. Если я до воскресенья не стану прежним… В воскресенье родители приедут за мной. Пожалуйста, помоги мне.

– Честно говоря, я даже не знаю, как поступают в таких случаях. Может, нужно обратиться к врачу?

– Почем я знаю? – он махнул рукой и уселся на листок колокольчика. – Вымок до ниточки. Придется сооружать новое жилище, а то если опять явится коза… – Он вскарабкался на лепесток, протянул руки к небу и сказал: – Скоро я полечу на Техенис.

– Ты умеешь летать? – изумился я.

– Я летаю на бабочках, они сажают меня на свои спинки и уносят, куда я попрошу. А ты никогда не летал? – поинтересовался он, перепрыгнув ко мне на плечо.

– Летал, правда, давно. Когда я был маленьким, по ночам ко мне приходил веселый гном с длиннющей бородой. Он брал меня за руку и мы летали по звездному небу.

– А теперь не летаешь?

– Знаешь, гном почему-то перестал приходить. Я жду его уже много лет, а его нет и нет. Ума не приложу, куда он мог исчезнуть, что с ним случилось, – вздохнул я в свою очередь и умолк.

Малыш смотрел на меня с сочувствием.

– Почему взрослые все время вздыхают? – спросил он.

– Они очень тоскуют по своему детству.

– Тоже мне, нашли о чем тосковать. Эх, скорее бы вырасти!

– Знаешь что, пошли ко мне, скоро начнется дождь. Взгляни на вершину Техениса: если тучи на ней чернеют, значит, обязательно будет гроза. Пошли.

– Нет, – решительно возразил малыш и спрыгнул на мой локоть, а с него на землю, – я обещал бабочкам дождаться их.

– Ну, это не страшно, увидят, что тебя нет, и улетят себе.

– Нет, – еще решительнее ответил он и топнул ножкой, – я обещал.

– Ладно, будь по-твоему, – согласился я, заинтересовавшись историей этого уменьшенного мальчишки, – но я не могу оставить тебя одного. Придется и мне остаться здесь.

– Вот будет здорово! – искренне обрадовался мальчуган.

– Надо соорудить какое-нибудь жилище, а то мы промокнем. Слушай, малыш, ты побудь здесь, а я сбегаю домой, принесу кое-какие необходимые вещи.

– Только не задерживайся.

– Я мигом, – ответил я и помчался вниз.

Прибежав в комнату, я схватил два одеяла и, стараясь не попадаться на глаза директору дома, тихонько выскользнул из здания.

Тучи на вершине Техениса жадно поглощали небесную синеву и сердито покрикивали на лес.

– Мушег, ты где, Мушег? – позвал я, добравшись до Звездного замка.

– Я здесь, – он радостно выбежал мне навстречу.

– Сейчас мы разобьем палатку: я повожусь здесь, а ты насобирай соломы и листьев, – велел я и приступил к работе: отыскав две палки подлиннее, я воткнул их в землю под углом и натянул на них одеяло. – Пожалуйста, наш дом готов. Остается сделать пол. Неси-ка свою солому.

– Прошу, – он с гордостью протянул мне пучок соломы.

Я собрал ворох прошлогодних листьев, рассыпал их по палатке и постелил сверху второе одеяло.

Пока мы были заняты устройством жилья, ножи молнии разорвали завесу туч, грозные раскаты грома расстреляли горы и ущелья, земля и небо перемешались.

– Скорее, в палатку, – испуганно крикнул малыш, схватив меня за штанину.

– Не бойся, – успокоил я и подставил ему ладонь.

Крупные капли дождя забарабанили по крыше нашей палатки. Я устроился в углу, прислонившись к стволу дерева, а малыш уселся напротив меня.

– Чудесная палатка. Что бы я делал без тебя? – сказал малыш с благодарной улыбкой.

Я улыбнулся ему в ответ. Честно говоря, больше всего на свете я люблю улыбающихся людей. Никогда человек не бывает так красив, как в ту минуту, когда улыбается. По улыбке человека можно судить о том, какой он – злой или добрый, честный или обманщик. В улыбке малыша мне очень понравилась ее открытость. Только у человека, на которого можно положиться, бывает такая улыбка.

– Давай споем, – предложил малыш. – Ты знаешь «Дождь моросит» Комитаса? Меня сестра научила.

– Конечно, знаю, – ответил я гордо.

Малыш затянул песню. Его тонкий, беспомощный, то и дело сбивавшийся на фальцет голосок смешивался с шуршанием дождя, шелестом деревьев и, чтобы он не затерялся в этом шуме, я стал тихо подпевать ему. Когда мы кончили петь, в палатке воцарилась такая тишина, что малышу стало жутко. Говоря по правде, мне тоже было как-то не по себе, и я заговорил, чтобы избавиться от этого ощущения:

– Ну, расскажи о себе.

– Что рассказать?

– Расскажи, каким образом ты стал таким крохотным?

– Сам не знаю. Еще вчера, уходя с дедовской пасеки, я не был таким. Потом, когда ворошил муравейник, тоже не был таким. А после, когда собрался перепрыгнуть через ручей, вдруг заметил, что он стал огромным-преогромным, как река. Мне стало страшно, я стал оглядываться и увидел, что все предметы вокруг меня увеличились во много раз. Я понял, что случилось какое-то страшное чудо и, не зная, как мне быть, упал на траву, укрывшую меня с головой. Так я и лежал, не понимая, в чем дело, пока не почувствовал легкое дуновение ветерка. Я приподнялся и увидел бабочку, махавшую крыльями так, словно она предлагала мне улететь вместе с ней. Я подошел к ней, обнял и чуть было не разрыдался снова, но мне стало ужасно стыдно, и я вытер слезы. Бабочка усадила меня на спинку и мы летали до тех пор, пока она не устала. Мы приземлились на этой поляне, и она обещала прилететь снова. Вот и все.

– Нет, не все, – возразил я, – лучше, дружок, расскажи все с самого-самого начала.

Я заметил, как он напрягся, словно пытаясь поглубже скрыть терзавшие его мысли, но несчастье заставило малыша быть откровеннее, и он спросил хмуро:

– А зачем тебе знать мою историю?

– Чтобы помочь тебе. Если врач не знает истории болезни, ему трудно поставить больного на ноги.

– Ты не врач, – сказал он сухо.

– Я писатель, а уж писателям, поверь мне, и не такие недуги удавалось исцелять.

– Тогда почему книги продаются не в аптеках? – рассмеялся он.

– Ты прав, есть книги, которые нужно продавать именно в аптеках, – ответил я, вспоминая книги, бывшие мне в жизни опорой, утешавшие в минуты болезней и душевной боли. – Да, малыш, есть много книг, положительно влияющих на наше здоровье. Ну, начинай.

– Хочешь, расскажу тебе о Шеко? Однажды он смастерил воздушный шар и собрался…

– Оставь Шеко в покое, – прервал я, – сейчас речь о тебе.

Он заглянул мне в глаза, словно пытаясь понять, с какой целью я выпытываю его тайну, насколько серьезно отношусь к его несчастью и нехотя произнес:

– Ладно, слушай.

Я слушал его историю, затаив дыхание, и мне очень хотелось записать ее во всех подробностях, чтобы не забыть ничего. У меня был с собой огрызок карандаша, но не было бумаги. Тогда я собрал самые гладкие из лежавших на земле листьев и стал быстро записывать за малышом. Именно тогда я и решил назвать его Чикарели…

Истек срок моей путевки. Я собрал свои бумаги, поблагодарил работников писательского дома за теплоту и радушие и вернулся в Ереван.

Трудно работать в театре: нужно ходить на работу и утром и вечером, но самое главное в театре – полностью посвятить себя делу, иначе ничего не выйдет. В повседневном круговороте я на какое-то время забыл о своем Чикарели. Но однажды вечером, когда никого не было дома, а я был свободен от работы, мне пришло в голову привести в порядок свои бумаги. Разбирая черновики, я обнаружил в ящике стола пакетик, набитый листьями и, вспомнив, что это история Чикарели, стал бегло читать. Это занятие настолько увлекло меня, что я тут же стал переписывать записи в общую тетрадь, потому что некоторые листья уже раскрошились, и часть истории пришлось восстанавливать по памяти.

Однажды, когда к нам зашли подруги моей дочери-пятиклассницы Нины, я решил прочитать им историю Чикарели. Дослушав историю до конца, они буквально завалили меня вопросами: что да как, когда и где, – так что я едва успевал отвечать им всем. После ухода девочек я подумал о том, что другим детям, наверно, тоже будет интересно, а главное небесполезно, узнать историю Чикарели, прочитать о том, как, совершая дурные поступки, человек все уменьшается и становится таким маленьким, что его почти не видно. А уж если он не остановится вовремя, то уменьшится до таких размеров, что его вообще перестанут замечать и он исчезнет. Может быть, его станут искать, но тщетно…

Именно потому, чтобы ни один, слышите, ни один мальчик или девочка не уменьшились и не исчезли, я расскажу вам историю Чикарели.

КАК СУББОТНЯЯ РАДОСТЬ СМЕНИЛАСЬ ГРУСТЬЮ

– Живей, живей, не задерживайтесь! – поторопила мама.

– Мушег, Анаит, бегом во двор, мы с мамой сейчас спустимся тоже, – подал голос папа.

Мы с сестрой взяли сумки, спустились во двор, я открыл багажник машины и положил туда вещи.

– Куда это вы собрались? – крикнула с балкона соседка.

– Едем на выходные в горы. Присоединяйтесь к нам, – шутя предложил папа.

– Дети, вы ничего не забыли? – спросила мама, окидывая сумки хозяйским взглядом.

– Ой! – воскликнула Анаит. – Чуть не забыла.

– Что?

– Книжку, – ответила Анаит и помчалась домой за книгой, которую она не может дочитать уже целый год, потому что не отводит взгляда от Сааковского окна.

– Путешествие – лучшая вещь в мире, завидую вам, – сказала соседка, вытряхивая ковер прямо над нашими головами, – счастливого пути.

– Спасибо, – ответили мы хором и забрались в машину, чтобы не задохнуться в пыли, летевшей на нас с третьего этажа.

Наконец сестра вернулась со своей неразлучной книгой и устроилась рядом со мной.

– Пристегните ремни безопасности, наша «Чайка» готовится к взлету, – объявила мама.

– Апчхи, – чихнула соседка, вытряхивая очередной ковер, – а все эти выхлопные газы… Апчхи!

– Будьте здоровы, – сказал папа, и наш старенький «Москвич» тронулся с места.

Мама водит машину лучше папы, и когда за руль садится она, я, честно говоря, чувствую себя спокойнее, потому что папа вечно отвлекается, смотрит по сторонам, машет рукой знакомым прохожим, и уже два раза наезжал на фонарный столб.

Вырвавшись из городского хаоса и потока машин, мы выехали на трассу, ведущую к склонам Арагаца.

– Давайте сократим путь, – предложил папа, что означало «давайте споем».

– Давайте! – дружно согласились мы.

– Ансамбль «Дружный» с улицы Весенней начинает свое выступление, – весело объявил папа. – «Красное яблочко». Слова и музыка руководительницы ансамбля Лусик Араратян (это мама), партия фортепиано – Анаит Араратян (это, понятно, сестра). Поскольку она забыла инструмент дома, то вынуждена присоединиться к хору. Приготовились: ии!..

И мы запели смешную песню, которую сочинила мама. Когда поешь хором, дорога действительно кажется короче. Даже не замечаешь, как стремительно проносится километр за километром. «Чайка» поднимала нас к Арагацу. Мы здесь впервые, и папа стал рассказывать о горе:

– Вот четырехглавая красавица страны Армянской. Здесь из-под каждого камня бьют ключи, утоляя жажду самых красивых цветов на свете. Арагац – летняя обитель многих птиц, прилетающих сюда из жарких стран и все лето слагающих песни в честь прекрасной горы. На самой вершине Арагаца есть синее-пресинее озеро. Говорят, будто каждую ночь к озеру приходит таинственная незнакомка, чья красота затмевает блеск самой яркой звезды на небосклоне. Когда-то она жила неподалеку от храма на склоне Арагаца. Она была единственным ребенком в семье, и родители души не чаяли в ней. Однажды Ту девушку-красавицу увидел и полюбил с первого взгляда юный горец. Он был пастушком, игравшим на свирели так; что люди специально приходили в эти края послушать его.

– Пожалуйста, пастушок, – робко произнесла девушка, подойдя к нему. – Сыграй мне, я давно хочу послушать твою свирель.

Юноша забрался на выступ скалы и, стоя прямо напротив девушки, поднес свирель к губам. Подхваченная крылатыми ветерками, мелодия разливалась по склонам, а девушка, как зачарованная, шептала слова любви. Они стали видеться ежедневно, и юноша каждый день играл свои песни для девушки с огромными, как море, глазами, и они упивались своим счастьем, как горные цветы, как птицы небесные, как бьющие из-под камней родники. Любовь принесла им счастье, и быть бы ему вечным, если бы в нашу страну не вторглись, как смерч, орды раскосых кочевников, от которых разило зловонием. Подобно бешеному черному потоку, они заполнили всю Араратскую долину и поползли вверх по склонам Арагаца. Они убивали, грабили, сжигали дома, разрушали храмы. Юный пастушок положил свирель за пазуху, взял отцовскую саблю и спустился в долину, чтобы примкнуть к сражавшимся соотечественникам. Он бился с раскосыми разбойниками, затаив в душе тоску по любимой девушке. А она каждое утро забиралась на тот самый выступ скалы, взглядываясь вдаль, – не идет ли ее возлюбленный. По вечерам она забиралась на крепостную стену, снова подолгу смотрела в сторону долины и ей чудились звуки свирели. Это ветерок доносил до нее затаившиеся в лощинах знакомые мелодии. Со слезами на глазах девушка простирала руки, звала к себе возлюбленного, а он в это время сражался с жаждавшими крови врагами, чтобы копыта их лошадей не смели топтать цветы на склонах Арагаца. Миновала осень, а пастуха все не было. Наступила зима, но он все не возвращался. И однажды весной к ним постучались сваты.

– Девушке надлежит выйти замуж, стать матерью, – сказали они, сев за стол и разложив перед ней драгоценные украшения и дорогие наряды.

– Нет, – ответила она, – я жду его.

– Он не придет, – возразили сваты.

– Придет, придет, придет! – в ужасе закричала девушка, выбежала из дома и поднялась на самую вершину Арагаца. Прошло некоторое время, родители забеспокоились, подняли людей и пошли искать ее, но так и не нашли. Разбивая о камни лицо и колени, мать искала ее по всем ущельям, причитая:

– Вернись, сладкая моя, приди в мои объятия, я тебя никому в обиду не дам! – но никто не отзывался.

И однажды отчаявшаяся и потерявшая все силы мать прилегла на траву, чтобы отдохнуть. Она лежала, беззвучно плача, и слезы ручьями текли в лощину, образуя озеро. Выплакав все слезы, мать уснула и больше не проснулась. Говорят, с тех пор девушка каждую ночь выходит на берег синего озера, оплакивает мать и возлюбленного.

 
Арагац, алмазный щит
Молнии разящей,
И глава твоя – шатер
Облаков бродячих,
 

– стала вдохновенно читать мама.

– Прекрасные стихи, – задумчиво сказал папа, – это Аветик Исаакян. Я считаю, что каждый человек обязан знать наизусть много стихов о своей родине. А теперь в исполнении ансамбля «Дружный» прозвучит песня Комитаса «Алагяз»…

Наматывая горные повороты на ось, «Чайка» карабкалась вверх. Она устало фыркала, словно намекая на то, что пора бы сделать привал, и мама остановила машину на зеленой лужайке.

– Прошу всех выйти: мы находимся у ворот нашего воздушного храма.

Мы высыпали из машины и в самом деле почувствовали себя в воздушном храме, где царили чистый, прозрачный воздух и вызывавший головокружение густой аромат цветов. Нам казалось, что мы не ступаем, а плывем где-то между небом и землей.

– Устраивайтесь на зеленом ковре, но не топчите цветов, – строго сказала мама.

– О, да здесь родник! – воскликнул папа голосом человека, нашедшего клад.

Мы подбежали к роднику и замерли в восторге: отливающие золотом песчинки посверкивали в воде, бегущей вниз к голубым фиалкам.

– Живая вода! – блаженно произнес папа, отпив. – Пейте, если хотите прожить здоровыми сто лет.

Мы склонились над родником и напились вдоволь.

– Прекрасное место, по-моему, ехать дальше не стоит, – предложила мама и достала из багажника палатку.

Разбив палатку, мы перенесли в нее все вещи, мама с папой решили прогуляться, а мы с сестрой стали играть в бадминтон.

– Я устала, – лениво отбив волан, захныкала Анаит и направилась к палатке, – больше играть неохота. Лучше почитаю.

– А что буду делать я?

– Делай, что хочешь, я тебе не массовик-затейник.

– Тогда полазаю по скалам.

На Арагаце много скалистых выступов. Подобно усталым спутникам, они стоят, прислонившись друг к другу, чтобы не упасть. В их расщелинах обитает множество птиц. Я вскарабкался на один из выступов и – о, чудо! – увидел под самым носом гнездо с пятью красивыми пятнистыми яйцами. А что, если взять яйца домой? – подумал я. Мы с Шеко сделаем инкубатор, выведем птенцов и поселим певчих птиц прямо на нашей улице. Вот будет здорово! – решил я, запихивая яйца в карманы. Не успел я сползти вниз, как услышал над головой громкое щебетание. Я поднял голову и увидел, что прямо на меня летит целая птичья армия. Птицы так агрессивно пищали, размахивая крыльями, что я съежился от испуга, не зная, как мне быть. Птицы кружили надо мной, а самые смелые даже клевали меня в голову и плечи.

– Ой! Ой! Что вы делаете, ненормальные?! – кричал я, пряча лицо в ладони, чтобы озверевшие птицы не выклевали мне глаза, но они пищали еще громче, словно призывая на помощь. Образовав черный круг, они ринулись на меня и стали клевать так, что я выл от боли и кричал: – Помогите, помогите!

Но из-за птичьего гомона меня никто не услышал. Тогда я улучил момент, вскочил и помчался прямо к палатке, но птичья армия понеслась вслед за мной. Я влез в машину, захлопнул дверцу, закрыл окна и показал птицам язык, а они все кружили над машиной, садились на нее, стучали клювами по крыше. «От них нет спасения» – подумал я и выскочил из машины, чтобы спрятаться в палатке, быть ближе к сестре. Птицы тут же окружили меня и стали яростно атаковать.

– Мама-а-а!.. Папа-а-а!.. – заорал я.

Из палатки выскочила Анаит, из ближнего леска прибежали мама с папой и, разинув рты от удивления, стали наблюдать за сценой, не зная, что предпринять.

– Что тут происходит? – крикнул папа.

Папин крик магически подействовал на птиц, они прекратили атаки, расселись на ветках ближних деревьев, и лишь один черный скворец кружил надо мной и истошно пищал, словно пытался что-то объяснить, но не мог.

– Сознайся, ты разорил гнездо? – сурово спросил папа, тут же догадавшись, в чем дело, и строго посмотрел мне прямо в глаза.

– Не то, чтобы разорил… – пролепетал я, достав из кармана яйца и протянув их папе.

Заметив яйца, птицы запищали пуще прежнего, взлетели и снова образовали черный круг.

– Где ты их взял? – рассердился папа и отнял у меня яйца. – Пошли.

– Там, – ответил я, указав на мшистые выступы.

– Яйца надо немедленно положить на место, – папа схватил меня за руку и потащил за собой.

Птицы кружили над нами, не предпринимая атак, словно понимали, что мы собираемся делать, но не рассеивались. Вместе с папой я вскарабкался на выступ, нашел расщелину, где было гнездо. Папа осторожно просунул руку в расщелину, чтобы положить яйца в гнездо, как вдруг одно из них выскользнуло из руки, упало вниз и разбилось.

– Вот беда, – воскликнул папа, – теперь птицы зададут нам.

И действительно, заметив падавшее яйцо, птицы подняли такой ужасный писк, что мы перестали слышать друг друга. Они кружили над нами, задевая нас крыльями, царапая лапками. Нам кое-как удалось спуститься вниз и добежать до палатки, но птицы не оставляли нас в покое. Они яростно кружили над палаткой, затем обрушились на нее и стали клевать брезент.

– Придется уехать, – грустно сказала мама.

– Да, они гонят нас, – согласился папа, – и они правы.

Под птичий треск и писк мы спешно разобрали палатку, закинули вещи в машину и сбежали. До самого последнего поворота птицы преследовали нас и прекратили погоню только после того, как убедились в том, что мы уже не вернемся.