Текст книги "Приключения Чикарели (СИ)"

Автор книги: Рубен Марухян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Обратно мы ехали молча. Понятно, что в такой ситуации никому не хочется говорить вообще ни о чем. Да и что было говорить, когда и так все было ясно? Только дома, когда мы разобрали вещи, умылись и сели обедать, мама сказала, с трудом сдерживая гнев:

– Я тебе тысячу раз говорила, что нельзя разорять птичьих гнезд, нельзя, чи карели!

– Будешь сидеть дома, пока не наберешься ума, – решил папа.

– Я… я…

– Что – я, что – я?! – повысил голос папа.

– Ладно, не нужно кричать, – успокоила его мама и все умолкли снова.

Я просто не знал, как оправдаться, как объяснить им, что не ради своего удовольствия хотел взять эти проклятые яйца, а хотел сделать инкубатор, вывести певчих птиц, поселить их в нашем дворе, а получилось… Наша субботняя радость сменилась грустью, но это еще ничего. Самое ужасное произошло утром. Проснувшись, я стал одеваться и вдруг заметил, что одежда стала мне велика. Обувшись, я почувствовал, что ноги плавают в сандалиях. Неужели я уменьшился? Каким образом? Что произошло? От страха и удивления я решил пока никому ничего не говорить.

СОВЕТЫ ТЕТУШКИ САРНАНУШ[2]2
  Сарнануш – мороженое (арм.), досл. – холодная сладость.


[Закрыть]

Напрасно мама и Анаит уговаривали папу в ближайшую субботу снова выехать за город, разбить в лесу палатку, развести костер и ночевать под звездным небом.

– Нет, мы больше никуда не поедем! – решительно возразил папа.

– Но мы же раскаялись, – улыбнулась мама и обняла его.

– Все равно. За проступок положено наказание, и я решил наказать всех.

– Лично я ни в чем не виновата, – возмутилась Анаит.

– Да, ты не виновата, но гнездо разорил член нашей семьи. Он даже не подумал о том, что эта птица, может быть, пересекла тысячи километров, чтобы свить гнездо именно здесь и вывести птенцов, а мы разорили ее гнездо. Пострадаем все вместе, чтобы понять, какой скверный поступок совершен.

Слово папы – закон, и ни один из нас, даже мама, не возражает ему.

– Ты почему закатал рукава и штанины? – выходя из комнаты, спросила мама между делом.

– Действительно, почему? – подхватила Анаит, разглядывая меня.

– Просто так, – ответил я и вышел из комнаты, чтобы на меня обращали как можно меньше внимания.

Анаит взяла свою вечную книгу, вышла на балкон и уставилась на Сааковское окно. Папа заперся в своем кабинете и погрузился в тайны математических формул, а я, оставшись один, зевнул от скуки, и стал без дела слоняться по комнате. Лучше выйти во двор: там, наверно, Шеко, вместе что-нибудь придумаем. Стараясь не попадаться на глаза домашним, я выскочил во двор.

Летнее небо поливало город зноем и пламенем. Все три летних месяца мы изнываем от жары, нетерпеливо ожидая дня, когда родители возьмут отпуск и увезут нас куда-нибудь. От жары в Ереване страдают все, кроме разве что мороженщицы тетушки Сарнануш, работающей в кафе «Южный Ледовитый Океан», что на углу нашей улицы. Настоящего имени тетушки Сарнануш никто не знает, хотя прозвище ей очень к лицу: она круглый год ходит в белоснежном халате с манжетами, напоминающими сосульки, и с неизменной улыбкой на лице торгует мороженым.

– О, холодная сладость!.. Какое это изумительное слово! – восклицает она, взвешивая мороженое. – Нельзя набивать рот мороженым и сразу проглатывать его. Это не только невоспитанно, но и вредно. Нужно взять ложечкой маленькую дольку, положить на кончик языка, растопить и проглотить. Ясно? – поясняет она, пока мы изнываем от зноя.

– Ясно, ясно! – кричим мы, облизываясь, вырывая из рук тетушки Сарнануш мороженое и поступая вопреки ее советам.

В день, когда произошел этот случай, ртутный столбик всех ереванских градусников перевалил за цифру сорок пять, а на табло главного городского электронного градусника на крыше здания оперы зеленела пятерка с нулем.

– В Сахаре куда прохладнее, чем здесь, – возмущались таксисты.

– Да, пятьдесят градусов не шутка.

– Что вы доверяете электронике? Прошлой зимой этот же градусник показывал плюс тридцать два.

– Не в этом дело.

– А в чем?

– В том, что я сейчас умру от жары.

– Единственное спасение – посетить «Южный Ледовитый океан», – раздался голос тетушки Сарнануш, – здесь вы никогда не умрете от жары. Милости просим. Между прочим, такая температура в Ереване в последний раз была зафиксирована в тысяча восемьсот… словом, сто двадцать пять лет назад. В тот день мой прадед, спасаясь от зноя, съел ровно три килограмма своего фирменного мороженого и стал чувствовать себя не только бодрее, но и здоровее. Предлагаю вам взять с него пример, дорогие таксисты… О, прошу вас, милости просим, уважаемые сограждане и гости нашего города! – стала зазывать она группу туристов, приехавших осматривать наш музей, но не желавших выходить из автобуса в такое пекло.

– Зайдем в «Южный Ледовитый», – предложил мне Шеко.

– Правильно.

Наевшись мороженого всех сортов, мы развалились на раскаленных металлических стульях.

– Удивительно холодный день, – блаженно произнес Шеко, – скоро можно будет выходить на лыжах.

– А у меня от холода язык прилип к гортани, – добавил я.

– Если бы все дети этого квартала ели мороженое так, как вы, я бы, пожалуй, получила значок отличницы торговли. Не хотите ли повторить? Ну, пожалуйста. Вкуснятина, пальчики оближете, – предложила тетушка Сарнануш и, не дожидаясь нашего согласия, принесла нам две порции пломбира.

– У тебя деньги есть? – шепнул мне Шеко.

– Кончились.

– Посиди, я сейчас раздобуду где-нибудь, – Шеко нехотя поднялся с раскаленного стула и поплелся в сторону нашего двора.

Сидя в павильоне «Южного Ледовитого», я с участием и пониманием смотрел на скуксившихся от зноя людей и меня одолевало желание объяснить им простейший способ излечения от жары, но тетушке Сарнануш это удавалось лучше, чем мне.

– Теперь можем заказывать, сколько пожелаем, – услышал я за спиной голос Шеко. – Вот, – гордо произнес он, вытирая одной рукой вспотевший лоб, а другой тряся десяткой.

– Откуда? – я даже присвистнул от удивления.

– Дядя дал. Знаешь, что он сказал? – Шеко сделал паузу и горделиво посмотрел на меня. – Он сказал: ты уже мужчина, бери и трать на здоровье. Я и взял, – засмеялся он. – Слушай, давай возьмем по пять «эскимо», пять «пломбира» и пять «молочного».

– Одолеем?

– Тоже мне, – презрительно произнес он, подошел к стойке и заказал новые порции.

– Ай да молодцы, – обрадовалась тетушка Сарнануш, – вы у меня рекордсмены. Ешьте на здоровье.

Положив тридцать твердых, как камень, брикетов на поднос, Шеко вернулся за стол.

– Ну, давай, – сказал он и первым схватил «пломбир».

Мы жадно поглощали мороженое. Некоторые из прохожих, которых, как видно, зной не очень донимал, не ленились делать нам замечания:

– С ума сошли мальчишки.

– Неужели можно есть так много мороженого?

– Куда родители смотрят?

– Куда надо, туда и смотрят, – отреагировал Шеко, не выдержав насилия над нашей свободой.

– Привет дворовым удальцам, – подъехал к нам на мотоцикле сосед Паруйр, схватил на ходу пару «эскимо» и умчался с быстротой молнии.

– Когда я вырасту, попрошу дядю купить мне мотоцикл, – сказал Шеко, облизывая заледеневшие губы.

– «Иж» не покупайте, – посоветовал я как большой специалист по мотоциклам.

– Мы же не сумасшедшие, – согласился он со мной, – я не признаю ничего, кроме «Явы».

– Мне уже холодно. Может, не будем…

– Обижаешь, – пристыдил Шеко, протягивая мне брикет «молочного», – бери пример с меня.

Я вынужденно покорился, чтобы не обидеть друга.

И вдруг, откуда ни возьмись, в кафе зашла Анаит в сопровождении своего Саака Берберяна. Она держала в руках букет гвоздик, а Саак кружился вокруг нее, как мотылек, не зная, как ей угодить. Я еще никогда не видел Анаит такой красивой и улыбчивой, в этот миг она напомнила мне расцветшее абрикосовое дерево. Они сели за столик, не замечая нас.

– Какое мороженое вы предпочитаете в это время дня, сударыня? – томно произнес Саак.

– Оставляю на ваше усмотрение, сударь, – царственно томно ответила ему Анаит.

– В таком случае, предложим мадам Сарнануш самой выбрать ассортимент, – изрек артист, направляясь к стойке.

Оставшись в одиночестве, Анаит стала озираться по сторонам и наконец заметила нас. Она сурово поглядела на меня и процедила сквозь зубы:

– А ну, марш отсюда!

– Еще чего! – обиделся я.

– Ты уже весь посинел.

– А ты покраснела, – не остался в долгу я, понимая, что Анаит хочется побыть с Сааком без свидетелей.

– Немедленно домой, – рассердилась она.

– Сейчас, сударыня, вот только доедим это, закажем новое и тогда уйдем, – заступился за меня Шеко.

– Ненормальные! – Анаит шлепнула ладонью по столу и тут же сморщилась от боли.

– Что случилось? – вмешался Саак, ставя на столик поднос с двумя порциями мороженого и вишневым соком.

– Ничего особенного, – подавляя гнев, ответила Анаит, глядя на меня исподлобья.

– Тебя кто-то огорчил?

– Этот, – кивнула Анаит в нашу сторону.

– А, Мушег, это ты… Что с тобой, Муш, ты же весь синий. – Мы… мы…

Саак удивленно смотрел то на меня, то на Шеко и наконец произнес таким суровым тоном, словно он наш родной отец:

– А ну, марш домой, пока живы!

– Вы же совсем окоченели, – обеспокоенно сказала Анаит, приложив ладонь к моему лбу. – Саак, надо что-то делать.

Пощупав наши лбы, Саак сказал испуганно:

– Их надо спасти, иначе… умрут.

– Что ты говоришь! – ужаснулась Анаит. – Что с моим братом, Саак?!

– Единственный способ спасти – сунуть их под холодный душ, – сказал Саак, решительно взял нас за руки и потащил домой.

Дома, естественно, все набросились на меня, словно я один ел мороженое, и стали кричать наперебой:

– Помни же, наконец, есть вещи, которые нельзя делать, нельзя, чи карели!

– Их нужно растереть холодной водой.

Мы с Шеко уже не могли говорить и только тряслись всем телом.

Анаит с Сааком затащили нас в ванную, раздели донага и стали поливать холодной водой из душа, причем папа недоумевающе смотрел на это зрелище, а мама то и дело вскрикивала:

– Что вы делаете с моим сыном?

– Ничего, ничего, сейчас им станет теплее. Так, хорошо, хорошо. Я читал где-то, что замерзших полярников спасали обливанием холодной водой, – усердно растирая нас, рассказывал Саак.

– Ах, Саак, – глядя на него благодарными глазами, воскликнула Анаит, – чтобы мы делали без тебя?

– Я хочу домой, – сказал наконец пришедший в себя Шеко. – Пока.

– Беги домой и ложись в постель.

– Сам знаю, не маленький.

– И ты марш в постель! Живее! – скомандовала Анаит, едва я оделся.

Они уложили меня в постель и укрыли всеми одеялами, которые нашлись в доме.

– Тебе придется лежать так до тех пор, пока твоя температура не сравняется с температурой воздуха, – профессиональным тоном произнес Саак и обмотал шалью мой лоб.

– Горю! – шептал я. – Горю! Помогите! Воды!

– Холодной нельзя, – запретил Саак.

– Надо вызвать врача, – предложил папа.

– Да, вы правы.

– Не хочу врача, не надо, хочу воды, – захныкал я, но на меня никто не обращал внимания.

Что было дальше, я уже не помню, потому что совсем перестал соображать. Потом мама говорила, что я бредил всю ночь, и она не отходила от моей постели.

– Это будет тебе уроком, – сказал папа через два дня, когда я наконец пришел в себя.

– Если бы не Саак, не знаю, что бы с тобой было, – укоряла Анаит, – нельзя же быть таким, чи карели!

– Больше не буду, не волнуйся, я уже наелся мороженого на целый год, – слабым голосом произнес я и уронил голову на мамины колени.

Через несколько дней мне уже разрешили выходить во двор. Я оделся и увидел… что рубашка и брюки стали мне совсем велики.

Пришлось снова закатать рукава и штанины.

ИЗНЫВАЮЩИЙ ОТ ТОСКИ СЛОН

– Давно мы не были в зоопарке, – сказала мама. – Муш, тебе не хочется в зоопарк?

– Лучше, конечно, в джунгли, но на худой конец можно и в зоопарк.

– Решено, едем. Пойду уговорю папу ехать с нами.

В зоопарке я был уже тысячу раз, но всегда возвращался оттуда грустным. Сперва я не понимал, отчего на меня находит такая грусть, но потом до меня дошло, что это от жалости к посаженным в клетки зверям. Как-то я даже решил основать собственный зоопарк, где в клетках будут не звери, а люди. Я бы построил металлические заграждения вдоль всей территории, на которой обитали бы златогривые львы, красавцы тигры, ловкие мартышки и хитрые лисицы, – словом, все-все животные. Представляете, вы проходите мимо льва, а он смотрит на вас с достоинством царя зверей, а не ежится, как мокрая кошка, или дрыхнет весь день в тени. Я бы создал в своем зоопарке все условия для того, чтобы звери были свободными и счастливыми. Для двугорбого верблюда, которого в условиях зоопарка никак не назовешь кораблем пустыни, я бы создал искусственную пустыню с барханами, верблюжьей колючкой и даже оазисом. Но это только мечта, и пока она осуществится, я вынужден соглашаться на обычные посещения обычного зоопарка.

Чудесным воскресным утром мы собрались в зоопарк, где на склоне холма, среди орешин и тутовых деревьев, в тесных клетках и огороженных металлической сеткой прудах живут привезенные со всех концов света несчастные звери и разучившиеся летать птицы. Мама ужасно рада тому, что с нами поедет Саак, с самого раннего утра торчащий на балконе и вздыхающий по моей сестре.

– Чего это он вечно вздыхает? – однажды спросила мама у Анаит.

– Он мечтает сыграть Гамлета, а ему не дают, – пояснила Анаит.

– Поросенок интереснее вашего Гамлета, – сказал я.

– Много ты понимаешь в искусстве, помолчал бы, – обиделась Анаит.

– Ну, на худой конец можно согласиться на роль Отелло, – решил утешить ее папа.

– Он не хочет, – гордо ответила Анаит.

– Почему это?

– Он говорит, что Отелло был низким человеком, он убил любимую жену.

– Молодчина Саак, – сказала мама, глядя в глаза Анаит, – целенаправленный, принципиальный, одаренный молодой человек. Я уверена, что его ждет большое будущее.

На днях мама была в гостях у Саака, беседовала с его матерью, и та сказала:

– У вас чудная дочь.

– Спасибо, – ответила мама, почему-то покраснев.

– Мы бы хотели породниться с вами.

– Мы подумаем, – с достоинством ответила мама.

– А мы уже подумали, – сказала та с улыбкой и обняла мою маму.

Именно с того дня наш и Сааковский балкон стали смотреть друг на друга как-то по-особенному. Наша мама может часами простаивать на балконе, беседуя с матерью Саака, хотя до сих пор сама недоумевала по поводу соседок, с утра до вечера торчавших на балконах и обсуждавших последние новости. Только наши отцы почему-то ни с того ни с сего перестали тепло общаться друг с другом, как прежде, и теперь чинно раскланивались при каждой встрече. В чем дело, я так и не понял, тем более, что мама сказала, будто это ужасно сложные и запутанные вещи, в которых разбираются только сами мужчины, главное, что Саак и Анаит понимают друг друга.

– Муш, будешь вести себя прилично, – предупредила меня Анаит.

– А что значит вести себя прилично?

– Не бегать, не кричать, не трогать животных, не лезть за ограду.

– А зачем мне лезть за ограду?

– Вот и я думаю, незачем. Муш, миленький, я так волнуюсь, со мной происходит что-то невероятное. Пожалуйста, не отходи от меня, ладно?

– Не волнуйся, я буду держать тебя за руку.

– Я не боюсь, просто как-то боязно.

Итак, прекрасным воскресным утром «Чайка» была готова к взлету. Я уселся между Сааком и сестрой и крепко сжал ее руку.

– Поехали, – скомандовал папа и махнул рукой наблюдавшим с балкона родителям Саака, помахавшим нам в ответ.

«Чайка» вылетела со двора, набрала скорость и смешалась с другими железными птицами, сновавшими по городу.

В зоопарке было столько народу, что пробиться к клеткам было просто невозможно. Люди смотрели на обитателей клеток и весело хохотали.

– Отчего они смеются? – удивился я.

– Оттого, что животные очень смешные, – решил объяснить Саак. – Однажды мне поручили роль медведя, и я приходил сюда каждый день, чтобы перенять медвежьи повадки. Очень смешно, правда? – сказал он, ища во мне поддержки, но я промолчал в ответ.

– Кхм, кхм, – смущенно прокашлял папа, – мне кажется, нам лучше разбиться на две группы. У вас, молодых, свои интересы, у нас свои.

– Правильное предложение, – поддержала мама.

– Как скажете, – ответил Саак серьезно. Можно было подумать, что он нисколько не обрадовался этому.

– Муш, веди себя прилично. Не отпускайте его от себя, – предупредил папа напоследок.

– Не беспокойтесь, я буду следить за ним, – успокоил Саак, и я протянул руку сестре.

– Ну, пока, – улыбнулась мама, – встретимся у входа.

Мы смешались с толпой. Люди смеялись, перекликались, переходили от одной клетки к другой, откуда на них грустно смотрели звери, думая о чем-то своем.

– Мама, обезьяна съела конфетку в обертке! – захлопала в ладоши какая-то девочка.

Другая посмотрела на нее строго, как учительница, и сказала:

– Написано же: «Кормить зверей запрещается!»

– Муш, пошли ко льву, – Саак потащил меня за рукав.

– А обезьяны?

– После. Отгадай загадку.

– Ну?

– По обе стороны ворот королевского замка привязаны бык и лев. Перед быком лежит мясо, а перед львом – сено. Как ты должен поступить, чтобы бык и лев пропустили тебя в замок?

– Ну, для Муша это пустяковая загадка, он ответит, не задумываясь, – улыбнулась Анаит.

– Пусть ответит.

– Двадцатое столетие на исходе, а ты загадываешь загадки десятого века.

– Ну, пусть ответит.

– Муш?! – обратилась ко мне Анаит.

– Сено быку, мясо льву, – пожал я плечами.

– Молодчина, Муш, я даю тебе полную свободу, можешь купить себе мороженое, можешь бегать, прыгать, словом, делать все, что хочешь, – благородно предложил Саак.

– Ой, только не мороженое! – перепугалась Анаит.

– Ну, тогда лимонад, – уступил Саак.

– Лимонад можно.

– Муш, – подмигнул мне Саак, – встретимся у фонтанчика с питьевой водой. Если придешь раньше, никуда не уходи, жди нас. Привет.

– Муш, будь осторожен!.. – крикнула мне вдогонку Анаит.

На свете нет ничего лучше свободы. Бедные, несчастные животные, как они только выносят неволю! Наверно, ужасно тоскуют по родным джунглям и прериям, оттого у них такие грустные глаза.

Я пошел к вольеру, где содержался слон.

– Здравствуй, слон, – приветствовал я старого друга.

Слон был арестован. Мало того, что его огородили толстыми стальными прутьями, ему еще и ногу заковали в цепь.

Люди бросали слону хлеб, конфеты и всякую другую еду. Какой-то парень запихал камень в пирожок и бросил слону. Тот вежливо взял пирожок, но тут же почуял неладное и грустно посмотрел на парня, который гоготал, довольный своей проделкой и выкрикивал так, чтобы слышали все:

– Ну, что же ты не ешь, а? Ну же, не вкусно, что ли?

Слон не выбросил пирожок, а положил его на землю, проявив исключительную воспитанность. Не сказав парню ни слова, он опустил голову. Слону стало стыдно за человека. Несчастный добрый слон!

Я побежал к ларьку.

– Дайте мне десять пирожков.

Продавец завернул пирожки в бумагу и протянул мне. Заплатив, я побежал обратно к слону. Протискиваясь через толпу, я очутился перед дверью с надписью: «Посторонним вход строго воспрещен». «Интересно, почему?» – подумал я, легко толкнул дверь, вошел и оказался прямо перед… слоном. Слон приветливо посмотрел на меня и поздоровался кивком головы. Я кивнул ему тоже. Слон сделал шаг навстречу и поклонился: ага, приглашает войти. Я смело подошел к нему и протянул пирожок. Слон взял пирожок хоботом, отчего мне стало ужасно щекотно, вежливо поблагодарил кивком головы и съел его. Я протянул ему второй пирожок, слон съел и его. Я уже скормил слону добрую половину пирожков, как вдруг за вольером словно разорвалась граната. Люди, до этого преспокойно наблюдавшие за нами, вдруг стали кричать наперебой:

– Помогите, спасите!

«Что там произошло?» – подумал я.

– Слон похитил ребенка!

– На помощь, слон хочет съесть мальчика!

– Что вы такое говорите, никого он не хочет съесть! – возразил я, но меня никто не слушал.

– Помогите, на помощь!

– Бегите все, слон вырвался из клетки!

В мгновение ока зоопарк превратился в муравейник. Все куда-то неслись, кричали, звали, а я продолжал преспокойно кормить слона.

Взяв седьмой пирожок, слон отложил его и вежливо помотал головой.

– Ешь, он совсем свежий, – предложил я.

– Спасибо, потом, – ответил он, вытянув хобот трубой.

– Ладно, как хочешь, – не стал настаивать я и положил пирожки на стальную тумбу.

– Беги скорее, пока он тебя не растоптал! – доносились до меня крики переполошившихся людей, но ни я, ни слон не обращали на них внимания.

Я подошел к слону, обнял его за хобот и погладил. Слон расчувствовался и хотел что-то сказать, но не находил слов. Он закивал мне и опустился на передние ноги. «Да он же предлагает мне сесть на него!» – сообразил я и обнял слона за хобот. Слон поднял меня над собой, усадил на голову и стал медленно и важно прохаживаться по своей территории. Толпа ахнула и замерла, не зная, что ей кричать дальше.

– Молодец мальчик! – крикнул кто-то в толпе.

– Наверно, артист цирка, – догадался кто-то и крикнул: – Браво, замечательно!

– Конечно, из цирка! – подхватил человек в берете и защелкал фотоаппаратом.

– Что вы такое мелете? – тоном знатока заявила пожилая женщина. – Этот мальчик – индус, они всей семьей приехали погостить к своим родственникам в Ереван.

– Вы-то откуда знаете? – вмешался в спор кто-то другой.

– Я лично знакома с их семьей. Они гостят у двоюродной сестры соседки моей племянницы. Я на днях была у них дома и познакомилась с ними. Не верите, спросите у него что-нибудь на их языке. Если знаете, конечно, – добавила она и гордо замолчала.

И тут я заметил, как к толпе приблизились мои родители, еще не знавшие, в чем дело, видимо, догадывавшиеся, что тут не могло обойтись без их сына.

– Мама, мама, – весело крикнул я, махнув ей рукой, – посмотри, где я.

Женщину, назвавшую меня индусом, точно волной смыло из толпы, а маму словно ударило током, она затряслась всем телом и дрожащим голосом произнесла:

– Муш, что ты там делаешь?!

– Катаюсь на слоне, – невозмутимо ответил я.

– Кто тебе позволил? – крикнул папа.

– Слон, – ответил я. – Па, ты не волнуйся, он очень добрый.

Папа что-то крикнул, но его больше не было слышно из-за шума. Слон продолжал катать меня, торжественно махая хоботом. Толпа стала аплодировать.

– Муш! – различил я в толпе голос Саака. – Муш, ты прирожденный дрессировщик слонов, хвалю!

И тут слон, словно желая подтвердить его слова, поднялся на задние лапы. Я ухватился за его уши, чтобы не свалиться, и толпа ахнула вновь. Кто-то аплодировал, другие кричали.

У прибежавшего к вольеру главного ветеринара зоопарка глаза полезли на лоб, когда он увидел, что мы со слоном вытворяем. А директор погрозил пальцем то ли мне, то ли своему питомцу, приговаривая:

– Кто тебе позволил? Ты что, с ума сошел?

Решив взять всю вину на себя, я стал оправдываться:

– Здравствуйте… Извините… Я…

– Немедленно слезай! – крикнул директор.

– Не могу, высоко.

– Спустить его! – приказал директор усатому сторожу и скрестил руки на груди.

– Спокойно, Арсен Бабкенович, спокойно, не кричите, не суетитесь, – невозмутимо ответил сторож, – слон не выносит шума. Я сейчас напою слона, чтобы он успокоился, и спущу мальчишку, – он осторожно приблизился к слону, погладил ему хобот и сказал: – Понимаю, дружище, ты соскучился по свободе, по своим саваннам. Что поделаешь, надо терпеть. Я, может, тоже соскучился по тому дню, когда плюну на все и уйду на пенсию, чтобы ни один директор не кричал на меня. Скоро я принесу тебе сена и воды. Ну, теперь присядь, родной. Я знаю, знаю, ты устал от одиночества, хочешь общаться с кем-нибудь, хочешь, чтобы тебя понимали, но ты и сам должен понимать, что мальчику пора домой, что его родители волнуются, переживают за свое чадо, – сторож зевнул и погладил слону грудь.

Слон покорно опустился на колени, и я по хоботу соскользнул вниз. Отряхнув с себя пыль, я обернулся к слону и увидел в его глазах слезы.

– До встречи, дорогой друг, – погладил я его, чувствуя себя предателем, – не скучай, не тоскуй, я скоро снова приду к тебе. Знай, что во всем зоопарке ты – самый любимый. Ну, пока.

И не успел я попрощаться со слоном, как директор просунул руку в дверь, схватил меня за шкирку и потащил к выходу.

– Ага, попался, герой. Пойдем-ка, – крикнул он, радуясь чему-то, и подозвал сторожа: – Иван, запри все двери, потом зайди ко мне. И ты, Киракосян, тоже, – обратился он к главному ветеринару.

– Простите, Арсен Бабкенович, меня-то за что?

– Молчать! Ты мне ответишь по закону. Галоян, – окликнул он кого-то, – вызови милицию.

– Может, не стоит, сами разберемся.

– Делай, что тебе велят.

Толпа окружила нас тесным кольцом и стала аплодировать мне. Такую кучу комплиментов я не слышал за всю свою жизнь. Мама не могла протиснуться ко мне и, расчищая себе путь локтями, пробивалась к центру кольца, таща за собой папу, Анаит, Саака.

– Это мой сын, он оказался там случайно, простите, пожалуйста, – решительно сказала мама, придя в себя, схватила меня за руку и стала пробиваться обратно.

– Ваш, говорите? – задержал ее директор. – Вот и прекрасно, пройдемте в мой кабинет.

Я совершенно не понимал, для чего директор задавал мне свои дурацкие вопросы: с какой целью я проник в вольер, обдумал план заранее или эта затея пришла мне в голову случайно, не подговорил ли меня на это кто-нибудь, не ставил ли я себе целью похитить слона, за которого государство заплатило валютой, и всякое такое. Выяснив все интересующие его вопросы, директор ударил кулаком по столу так, что настольный календарь подпрыгнул, и изрек:

– Не зверей надо сажать в клетки, а таких, как ты. Не понимаю, что это за дурацкая привычка лазить к слону! Уф, не знаю, что делать. А вы, куда вы, родители, смотрели?

Он хотел сказать что-то еще, но дверь кабинета приоткрылась, и в ней появилась усатая голова сторожа.

– Простите, Арсен Бабкенович, – произнесла голова, – в клетку к шимпанзе…

– Что?! – напрягся директор всем телом.

– … влезла девочка.

Директор, как ужаленный, подскочил, завертелся на месте и пулей вылетел из кабинета.

Мы остались одни.

– Замечательное воскресенье, ничего не скажешь, – мрачно произнес папа и вышел.

Мы последовали за ним.

Дома, конечно, первым делом мне учинили разнос. Слово взял папа:

– Я тебе тысячу раз говорил: нельзя, нельзя, чи карели, а ты снова за свое. Когда это прекратится? В конце концов ты накличешь на себя беду.

Мама винила в случившемся Анаит и Саака, бросивших меня на произвол судьбы. Анаит опустила глаза, даже не пытаясь оправдаться.

– Ма, честное слово, я не нарочно, все получилось само собой, – сказал я.

Ночью мне приснился изнывающий от тоски слон, разорвавший свою цепь, вырвавший с корнем стальную решетку и убежавший на зеленый луг. Я устроился у него на спине, а он радостно бегал по траве, то и дело оглядываясь и спрашивая меня:

– Ну как, нравится тебе моя родина?

– Ужасно красивая, – отвечал я, и слон несся еще быстрее через саванны, джунгли и широкие реки…