Текст книги "По секрету твоя (СИ)"
Автор книги: Рошаль Шантье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 48.1
Из Киева в Одессу летим час. Именно там, у Черного моря живут родители Юры Бокаева. Марина Витальевна и Степан Юрьевич. К дому подъезжаем в молчании и как-то слишком быстро. У меня будто было столько времени подготовиться, а я так и не оказалась готова. Возможно ли вообще быть готовой ко встрече с родителями, чьего сына убил твой отец? Почему я есть, а Юры нет? Сейчас он был бы уже мужчиной, закончил вуз или никуда бы не стал поступать, растил детей или не решился бы их завести, был женат или в разводе. Неважно. Он был бы жив, совершал ошибки и исправлял их, как все… живые люди…
Как много «бы» спотыкается об «если»… Если Бы не мой отец он был Бы жив…
Я берусь за ручку двери и выхожу из машины первая. Марк до этого момента олицетворение терпимости. Просто ждет, давая мне время.
– Я говорил, что мы приедем сегодня. Они готовы к встрече. – говорит мой мужчина, пока мы идем к ажурной калитке.
– Они знают кто я?
– Да. – короткий ответ.
Жму на звонок и сердце подскакивает. Дверь отворяет красивая женщина лет сорока семи, рядом с ней мужчина – её муж – ненамного старше.
– Добрый день, – здоровается Марк.
–Добрый день, – вторю ему.
На большее просто не хватает, потому что эту женщину я узнаю. Воспоминания вспыхивают фрагментально.
Вот я выбегаю из своей комнаты, потому что из-за открытой в своей комнате двери услышала, как папа кричит на кого-то в кабинете, а потом оттуда выходит женщина. Она идет почему-то медленно, будто несет тяжелый мешок, а на её лице слезы.
– Мам, почему тётя плачет? – спросила я в тот день.
– Наверное, она сделала что-то плохое и наш папа её наругал. Не совершай ошибок Тая.
А вот другой день. В дом настойчиво стучат. Сначала никто не открывает, а потом отец зло и резко распахивает дверь, словно готов сорвать её с петель. На улице льет дождь, а она стоит, плачет и говорит, что ему вернется всё с лихвой… А затем её глаза вдруг останавливаются на мне. Долго смотрит… Долго, а потом вдруг заходиться в крике. Она падает на колени, опираясь руками о порог…
Мне было страшно, а ей, как я сейчас понимаю, очень больно.
Боль не прошла и сейчас. Я не помнила цвета глаз этой женщины, не уверена, что вообще его знала, но то, что в них так же, как и сегодня плескается боль я уверенна. Такое забыть невозможно. Мать, что потеряла ребенка не забудет.
Тем временем мы проходим по мощеной камнем дорожке в небольшой домик. Марк держит меня за руку, успокаивая, давая понять, что всегда рядом. Я знаю это, неосознанно глажу его костяшки большим пальцем. Прошло две недели со дня драки, они уже почти зажили.
Мы проходим в небольшую уютную гостиную и присаживаемся на диван, хозяева дома располагаются в креслах напротив. Нас разделяет лишь стеклянный журнальный столик.
Мы молчим. Пока я собираюсь с духом, они ждут.
– Тая недавно узнала о той аварии, – начинает Марк.
– Я вспомнила Вас, когда увидела сегодня, – посмотрев в глаза Марине Витальевне произношу я.
– Я тоже узнала Вас, Таисия. Только мы и не забывали, – говорит женщина совершенно беззлобно, словно это был просто факт. Как говорят люди о том, что осенью листва устелила улицы или распустились цветы весной.
– Мне… Простите меня. Чтобы я не сказала, знаю, что этого будет недостаточно. Но мне очень-очень жаль, – шепчу, уставившись на свои ладони.
В комнате за стеклом книжного шкафа стоит фотография юного парня в белой рамке. Парня, который никогда не постареет. Он улыбается, а рядом с ним стоят женщина и мужчина, его семья. Они были счастливы. Очень счастливы ровно до тех пор, пока не пронеслась машина моего отца.
– Это случилось весной. Тот май был очень тёплым, но дождливым, – глядя в окно погружается в воспоминания мужчина. До этого момента он молчал, – мы жили тогда в Чернигове и Юрочка шел с дополнительного по химии. Ему было шестнадцать, мы хотели поступать на химика. Тогда учитель задержал Юрочку и он поздно возвращался домой. Не так, как обычно. Он позвонил нам с домашнего телефона учителя и сказал: «Пап, минут пятнадцать и я буду дома». От учителя до нашего дома идти двадцать три минуты. Мы прождали на тридцать минут дольше.
– На тридцать четыре, – исправляет Марина Витальевна.
– На тридцать четыре, – повторяет Степан Юрьевич, – мы позвонили Павлу Викторовичу, но тот сказал, что Юрочка давно уже ушёл, набрали нескольким одноклассникам, но ни с кем Юрочка не встречался, да он и не стал бы идти, не предупредив. Он всегда очень волновался за нас, никогда не заставлял нервничать, – нежно улыбаясь произнес мужчина.
– Родители всегда допускают страшное, но верить не хотят. Таисия, Вы правда хотите знать? – взглянула на меня Марина Витальевна.
– Да… Да. Мне важно знать, – отвечаю, а Марк сильнее сжимает мою ладонь в поддержке.
Глава 48.2
– Мы пошли искать его сами. Позвонили перед этим в тогда ещё милицию, но нам сказали ждать. Трое суток ведь должно пройти…
Она ненадолго замолкает, чтобы продолжить.
– Мы как раз выходили из дома, когда прозвучал звонок больницы. Кто-то уже вызвал скорую.
– Не мой отец?
– Нет, – на её губах появляется грустная усмешка, – он уехал, но его видели. Мужчина с собакой гулял и на том же пешеходном переходе, что и Юрочка дорогу переходил, только с другой стороны. Он вернулся домой, позвонил в скорую. Мобильных ведь тогда не было. Сначала тот парень пришёл в милицию, всё рассказал, а потом резко изменил показания.
– Я пришёл к нему и спросил почему, —продолжает Степан Юрьевич, – А он, не стал душой кривить, так мне прямо и ответил, что у него ребенок и жена, а с работой туго сейчас и деньги нужны всем. И что он понимает меня, но должен думать о своей семье. И сказал лишь из уважения к моему горю. Следователь посоветовал уладить конфликт мирно, а потом прямо заявил, что тягаться с Жаровым пустое дело. В верхах он где-то, я не поверил сначала, но когда мне на работе стали грозить увольнением…
Повисает долгая пауза. Я сижу, опустив голову и ничего, кроме боли и сочувствия не испытывая. Только не могу никак понять, как они прошли этот путь, как держаться, как не сломались…
–Юрочка умер на следующий день, так и не приходя в сознание. Жаров тыкал деньги с самого начала. В больнице его не было, конечно же, он явился после похорон. Холёный такой, уверенный в своей безнаказанности. За ним стояли большие люди. Сам это сказал не стыдясь, а следователь повторил… Я уже тогда понимал, что ничего ему не будет, но послал его. А потом Жаров пошёл по делу как свидетель и оказалось, что машину у него угнали, а он вообще другом городе был… – Степан Юрьевич махнул рукой.
– Вы приходили к нам допой, – осторожно произношу, Марина Витальевна кивает.
– Да… Пыталась к совести достучаться, Степа не знал об этом какое-то время. Вы не поймёте, Таисия, потому что нет детей своих у вас, но, когда теряешь ребенка души словно не существует больше. Только темнота. Я хотела… говорила ему, что это мой единственный сын, думала, он поймет, у самого ведь дочь, – она посмотрела на меня покачав головой в бессилии.
– Поверьте, ему нет до меня никакого дела.
– Да, но Вы живы, – Степан Витальевич одарил меня тяжелым взглядом.
– Всё-таки дети не виновны в грехах родителей, – примирительно говорит Марк. Голос его стал ниже обычного, меж бровей залегла глубокая складка. Да, мы знали, куда шли, но слышать такое… Не просто тяжело…
– Конечно, не виноваты, просто душа всё ещё болит, – смягчается отец, хоронивший собственного ребенка, но смягчается только лишь фразой. Взгляд тяжелый, но по-другому и быть не может.
– Сейчас у Жарова дела идут плохо, повсплывало много моментов из его жизни, дело можно поднять, – Марк говорил твёрдо и уверенно, но Юрины родители отрицательно покачали головой.
Вдруг Марина Витальевна, поднявшись со своего места подходит к стеклянному книжному шкафу, тому самому, где я увидела фотографию юноши в белой рамке. А рядом, только сейчас замечаю еще одно изображение в такой же рамке. Хозяйка дома берет её в руку, чтобы, смахнув ладонью несуществующую пыль, протянуть нам.
– Это наша дочь, – произносит, опустившись в кресло, – приемная. Спустя несколько лет со смерти Юрочки умер отец Степы, в честь которого Юрочка и назван. Он его обожал, вот сердце и не выдержало. Его квартира осталась нам в наследство. Большая, в самом центре, в историческом районе, она стоила огромных денег, только нам была больше не нужна. Дедушка хотел, чтобы там жил единственный внук, а раз его нет, то мы просто продали ту квартиру и купили этот дом. И свою квартиру тоже продали, чтобы перевезли тело Юрочки сюда, перезахоронили. Как же он там один был бы… – прошептала и слёзы на глаза навернулись. Наверное, даже у мужчин.
Я до боли закусила губу. Не имела права плакать. Передо мной люди, потерявшие сына, а перед ними дочь убийцы. Не им меня жалеть.
– Мы удочерили Риточку, спустя восемь лет после переезда в Одессу, в этот дом. Ходили к психологу, потому что все мысли, все разговоры были вокруг Юрочки. Казалось, что сходим с ума, а может, так оно и было. Но мы не собирались брать ребёнка, уж слишком велика боль от потери, боялись мы очень… А потом… – она переводит дыхание, будто устала, но рассказ продолжила, – Я учительница математики и нас от школы с государственной помощью в детский дом отправили чтобы немного деток повеселить. Мы играли с детками, смешили их, хотели не то отвлечь, не то скрасить их нелегкую жизнь. Тогда я её и заметила, Риточку нашу. Она сидела недалеко от всех и что-то писала. Оказалось, письмо Деду Морозу. А это октябрь месяц. «Почему, – говорю, сейчас?» «А потому что время родителям нужно, чтобы присмотреться ко мне и выбрать. Кого-то аист приносит сразу, а меня вот он потерял, и Дедушка Мороз должен помочь родителям отыскать меня», – за весь разговор Марина Витальевна впервые искренне улыбается и так… жизнерадостно что ли.
– Теперь Ритуля с нами живет. Ей девятнадцать, она вселила в нас жизнь, так что нам есть что терять, молодой человек, – сказал Степан Юрьевич, взглянув на Марка, тот понимающе кивнул.
– Стёпа прав. Юрочку не вернуть уже. И мы не хотим тревожить его память. Что это даст?
После мы спешно распрощались. Я поблагодарила их за беседу и шла к воротам. Хотела было еще раз извиниться, но им это было ненужно, не от меня. А я… Хоть и не была за рулём той машины, однако причастна и простыми словами свою вину не искупить.
Лишь у калитки Марина Витальевна нарушает молчание, вглядываясь в мое лицо своими потускневшими от прожитых лет глазами.
– Неужели Вы готовы засадить за решётку собственного отца?
– Да, – отвечаю совершенно искренне. То, что он чудовище не решила добавлять, они едва ли не лучше меня об этом знают. Мне неизвестно, поверила ли мне эта женщина, но кивнула.
На могилу к Юре мы заранее спросили разрешения пойти, и я попросила прощения у надгробия, с которого на меня смотрел улыбчивый парень. По бокам от его могилы было выкуплено два места. Не нужно долго гадать для кого они.
Марина Витальевна и Степан Юрьевич в этой жизни нашли отраду в дочери Рите, но в следующей мечтали воссоединиться с сыном Юрой.
Глава 49.1
Две сложные встречи в один день – тяжеловато, однако кажется, если помедлю хотя бы еще немножечко, то просто умру.
Два перелета, два города, две гостиницы, в которые мы просто закинули вещи и два разговора для того, чтобы отпустить прошлое. Навсегда. Я хочу и жажду этого так сильно… Как никогда сильно.
Машина поворачивает и я, завидев родительский дом, прислушиваюсь к своим эмоциям. Ничего. Меня не колотит в ужасе, не трясет от переживаний, страха нет, нет радости, вообще ничего.
– Я ничего не чувствую к этому месту, Марк. Это… немного странно, ты так не считаешь?
– Думаю, ты наконец всё разложила по полочкам в своей прекрасной голове, моя Вишня. Ты выглядишь по-другому, даже говоришь по-другому. Всё становиться на свои места, моя красавица.
– Спасибо, что ты рядом со мной, – говорю искренне, и Марк улыбается мне, а после мягко притягивает к себе, обнимая и целует в висок.
– Приехали, – объявляет водитель такси.
Я поднимаю голову и смотрю в глаза своего мужчины. Гуляю по любимой лесной чаще, нежась в его объятиях.
Когда Марк открывает передо мной дверь, окидываю мимолетным взглядом окно родительской спальни и вижу маму. Она просто стоит и смотрит на нас из-за белоснежной тюли. Отсюда я не могу разглядеть её глаз, выражение лица или понять какие эмоции мама испытывает при виде меня, но она совершенно точно не срывается с места, чтобы встретить нас или хотя бы открыть дверь. Так что, когда я открываю входную дверь следом за оказавшейся не запертой калиткой на пороге никого нет.
Что ж, ладно. Мы проходим дальше, направляясь прямо в кабинет отца. У меня нет уверенности в том, что он дома, но какое-то дикое желание решить всё сейчас не отпускает. И когда я резко, но уверенно открываю дверь отцовского кабинета (чего без стука не делала никогда в жизни), даже немного ухмыляюсь, завидев его в кресле.
Раньше это место было карательной. Я практически никогда не входила сюда по собственной воле, пока меня не вызовут на покаяние и покарание. Ужасным, тёмным и холодным мне казался кабинет. На деле же он был уютным для своего господина, но что хорошо для хозяина, ужасно для его подданных.
Сейчас во мне нет страха и дело не в стоящем за моей спиной Марке. Я словно поняла, вот практически сейчас, в этот самый момент, что свободна. Да, куча обстоятельств и Марк вытащил меня, только вот я могла бы покончить с этим гораздо раньше, если бы просто открылась своему мужчине. Сколько тараканов запустил в мою голову человек развалившийся передо мной, а сама я без устали кормила их собственным страхом, глядя на мать и лишь помогала насекомым размножаться.
– Хорошие дочери не приезжают без позволения или предупреждения на худой конец, Таисия.
– Это больше не моя характеристика, – на ум почему-то приходит наша с профессором первая встреча в аэропорту и его слова «Ты хорошая девочка, Тая?». Усмехаюсь про себя и представляю важного для меня мужчину, – Это Марк, – говорю ровным голосом, оборачиваясь назад, – и сейчас я буду говорить, а ты будешь меня слушать.
Отец глядит на меня с любопытством словно на дивную зверушку. Как на собаку, которую долго-долго дрессировал, а сейчас она на «апорт» вдруг лаять начала. Но мне плевать. Марк садиться на диван, стоящий у стены, принимает позицию наблюдателя и моего хранителя. Он дает мне возможность самой всё решить, потому что это не Илья, это мой отец, мое собственное прошлое и разобраться должна именно я. Не могу объяснить, но знаю, что мне до боли это нужно: почувствовать себя победительницей, не побежденной; поставить точку.
– Я знаю не только об аварии Бокаевых. Кстати, Марину Витальевну я вспомнила в красках. – Начинаю смело, оставшись стоять. Я не хочу садиться, противно. – О том, какое ты чудовище мы разговор поднимать не будем, тут в принципе обсуждать нечего. Но у меня есть требования, которые ты выполнишь и живи как хочешь, только без меня.
– Ты адресок не перепутала, девочка? – говорит, сканируя меня сузившимися глазами, – не забыла, кто тебя кормил, кто образование тебе дал? Я тебя сделал!
Глава 49.2
– Ты адресок не перепутала, девочка? – говорит, сканируя меня сузившимися глазами, – не забыла, кто тебя кормил, кто образование тебе дал? Я тебя сделал!
– Вот и огребай теперь вдоволь. Не исполнишь того, что хочу, пойду и напишу заявление, как свидетель. А я пойду, не сомневайся. Только тогда всё всплывёт, сам знаешь, – повторяю сказанные ранее Марком слова и жду.
– Осмелела… Мало я тебя порол, охх мало, жалел всё!
– Жалел?! Да ты бил меня за всё! За правду и не правду, за содеянное и нет! Ты меня продал! За свою ошибку мной заплатить решил! – впервые повышаю на него голос.
– Да, решил. А на востоке как, дорогая моя, люди живут? Сначала отец решения принимает, потом муж. Это правильно!
– Мы не на востоке! Мы в свободном обществе и я тебе равная! Равная, слышишь?!
До этого я могла кричать в слезах, в отчаянии и от обиды, но никогда в моем голосе отец не слышал столько решимости, как в эту минуту. Мне даже показалось, что он взглянул на меня немного иначе.
– Равная значит? – ухмыльнулся он, – и что, отца родного за решетку упечь готова?
– Ты же дочь родную продал, – парирую, – от осинки, как говориться.
И хотя больше всего на свете я не хочу быть на него похожей, знаю, что в диалоге занимаю правильную позицию. Не ною, не прошу и не упрашиваю и именно этим он поражен.
– Что хочешь? – спрашивает, делая барский взмах рукой.
– Купишь мне квартиру, которую я скажу, оставишь в покое мою учёбу и меня. Ты больше и на пушечный выстрел ко мне не приблизишься, и я никогда перед тобой не появлюсь. И мама. Если она захочет уйти ты выплатишь ей эту сумму, – подхожу к столу, нагло выдергиваю лист из стопки, хватаю отцовскую ручку и черкаю цифру. Замечаю, что руки не дрожат и мысленно хвалю себя.
Отец берет листок в руки и взрывается хохотом. Немая сцена. Я же молчу. Еще пару секунд назад под сопровождаемый мои шаги гогот я вернулась на место, где стояла всё это время и теперь не свожу с него взгляда. Он театрально утирает слёзы, вздыхает пару раз и оглянувшись на Марка говорит, кивая на меня:
– Ты с ней долго это репетировал?
Марк вопрос игнорирует. Расслаблен и собран одновременно, как сытый лев, перед которым скачет заяц.
– Это мои условия, и я не готова уступить ни в одном, – говорю с нажимом, – я прекрасно знаю, что у тебя есть эти деньги и сильно ты не пострадаешь отдав их. Считай это откупными или как там тебе вздумается, мне все-равно.
– А ты, я смотрю, свободы хватанула в столице, Таисия. Где гарантии, что ты не дашь делу ход? Ты же хочешь поиграть во взрослую девочку, так отвечай.
– Гарантий нет. Никаких. Придется тебе поверить мне на слово. Надейся на воспитание, – говорю и почему-то улыбаюсь, а внутри волнуюсь, хотя в правильности своих действий уверена. Адреналин бушует?
– Я подумаю. – коротко, играя желваками. Я загнала его в угол, мы оба это знаем, он пытается держать лицо. Так что я киваю.
– А чтобы думалось веселее, советую полистать на досуге и как можно быстрее принять решение. Мало ли, Тая надумает действовать в обратном, противном для тебя направлении, – Марк встает с дивана и швыряет, прямо-таки швыряет отцу на стол папку, которую до этого держал в руках, – это копии, оригиналы у меня. И помни, что бы ты не предпринял, твои дела всплывут. Сканы документов не у одного человека хранятся, так что можешь хоть машину со мной взорвать, спокойнее спать не сможешь. Просто быстрее окажешься на нарах.
С этими словами мы одновременно делаем шаг к двери, но я останавливаюсь. Есть еще кое-что.
«Покажи мне свои яйца, Таисия…» – мелькает в голове воспоминание. Тогда я чуть не задохнулась от этих гнусных слов, от охватившего меня непонимания. Сейчас я уже не та дрожащая, как банный лист девочка. Я – цветок папоротника, но не тот не красивый, а настолько особенный, что не все способны оценить мою красоту и мой цвет достается лишь тому, кто достоин. Насколько же по-другому видна одна и та же ситуация. Все зависит лишь со стороны, с которой ты на нее глядишь.
Достаю из сумочки два куриных яйца. По дороге попросила остановить машину и купила в маркете поштучно. И кладу на стол прямо перед отцом. Он сначала смотрит не понимающе, но в этом я ему помогу, буду столь великодушна.
– Теперь у меня появились яйца. Вот, демонстрирую. – Говорю с гордо поднятой головой.
Он усмехается, его лицо впервые багровеет, и я понимаю, что выиграла. Проиграла столько битв, но выиграла войну. Я выше его, выше них, потому что я другая.
Он открывает рот, силясь что-то сказать, но так и не подобрав слов, закрывает его. Прекрасно понимаю, сама чувствовала это не однократно. И дав себе еще пару секунд насладиться зрелищем, делаю шаг назад – к будущему и к Марку. Но теперь я знаю, что мое будущее возможно и без него, вообще без никого, потому что я самостоятельна и цельна.
Дверь кабинета мягко хлопает за нашими спинами и следуя на выход я невольно заглядываю на кухню. Там мама.
Раунд два.
– Уезжай отсюда. Просто уезжай, – говорю ей, наблюдая как панический страх охватывает её бледное лицо, – Тебе не надо жить тут с ним. Всё можно исправить. Просто уходи. Я помогу тебе.
– Прости меня за всё, Тая, – дрожащим голосом шепчет она, а затем резко стает со стула и обнимает меня. Очень крепко, – Я люблю тебя, доченька. Очень-очень. А теперь иди. И не возвращайся в этот ад никогда. Никогда. Ты у меня умная девочка.
Слишком сложный день. Во дворе родительского участка оглядываюсь и вздыхаю, отпуская всё, что хранила до этого: обиды, страх, ненависть, любовь, обязательства и своих тараканов. Больше они не будут мною кормиться. И лишь кислота сожаления жжет язык. Сожаление по тому, сколько времени я пробыла здесь. А ещё облегчение. Потому что наконец всё кончено.
– Я горжусь тобой, моя Вишня. Очень горжусь, – шепчет Марк, обнимая, когда мы лежим на кровати в гостиничном номере. Думаем об одном и том же.
Подымаю на него голову и улыбаюсь. А в моих глазах слёзы застыли.
– Люблю тебя, моя храбрая девочка, – признается он впервые, и я затаиваю дыхание.
– Люблю тебя, мой Марк.
Эта ночь была одной из самых нежных. Его губы, мое придыхание и одно сердце на двоих. Единение душ и наших тел– когда все вопросы закрыты, признания сказаны и сомнений нет – особенно чувственно и бесконечно.
Я люблю его. Мужчину, который знакомился со мной в кафе. Лыжника, который сбил меня на склоне. Преподавателя, который читал лекции на парах. Профессора, потому что это слово добавляло страсти для нас. Человека, который не побоялся и защитил. Марка, который любит и гордиться, потому что я – это просто я. Его Тая. Его Вишня. Его Женщина.
