Текст книги "Мемориал"

Автор книги: Роман Славацкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Спрашивал Яр-Коломан: «Знаете ли, древняя это земля? Кто здесь жил раньше?»

И отвечали ему: «Земля эта очень старая, а жили здесь раньше великаны. И так они огромны были, что могли страшными каменными молотами перебрасываться от одной деревни до другой. А там, где молот упадёт, овраг разверзался.

Но земля не смогла держать этих чудищ. Все они сгинули, истребилось даже имя их. А окрестные великие холмы – это их могилы. Бывает, река подточит берег – и огромные кости появятся; это кости тех великанов».

И решил Яр-Коломан здесь утвердить крепость. Ископали ров и возвели вал и тын. С тех пор здешние племена стали прозываться – коломане, а река и град – Коломною. И, как основана крепость на том месте, где убит был святой человек, то и говорят, что город основан на крови.

Над могилой старца-крестителя Яр-князь поставил рубленую церковь во славу Пречистого Спаса и в той церкви положил знак власти над Коломной – Пояс тайный из илионского золота.

Был ведь Илион-город на Скомане-реке, на Еллинском море. Его осаждали еллины десять лет, и взяли, и разрушили. Но не все илионские дружинники погибли. Часть их бежала, унося священное золото. Там был и заветный Пояс.

И тот Пояс – заговорённый. Если владеет им добрый человек, тому он приносит удачу, а если плохой – с тем случается злое, даже до смерти, пока весь род не истребится или пока не избавятся от рокового сокровища.

И Пояс тот – золотой, из семнадцати звеньев, а у каждого звена – свой камень. Вот имена им: адамант, смарагд, рубин, бирюза, хризолит, янтарь, маргарит морской, яшма, орихалк, аспид-камень, сапфир, павлиний глаз, коралл, аметист, карбункул, яспис, железный камень.

И на каждом камне своя печать, а на печати свой зверь. Вот имена зверей: лев, орёл, овен, василиск, единорог, волк, барс, ворон, олень, бык, змей, гидра, дракон, голубь, конь, сфинкс, кентавр.

С этим Поясом илионцы приехали в Латинскую землю и основали город Рим. А Яр-Коломан был из римлян. Он-то и принёс тот заветный Пояс в русский предел.

С тех пор кто держал заветный Пояс, у того был ключ власти от Москва-реки.

И жил долго Яр-Коломан и скончался он в лето 1151 и положили гроб его около храма, а Пояс остался в храме.

ИЗ МЕМОРИАЛА ВИОЛЫ

Август продолжает пророчествовать, как валаамова ослица. Сегодня он ворвался в гостиную и терроризировал нас всех рассказом об очередном видении. Он уверяет, что слышал в сенях, ведущих в сад, спор отца Сергия, того самого – из чумного 1654 года, – но уже годами десятью позже, с неким диаконом, отцом Николаем. Причём этот отец диакон уверял своего собеседника, что предание, рассказанное в книге «Смарагд» – неверно. Не могли тогда гнать христиан за правую веру, потому что раскол произошёл столетием раньше. И вопрос – был ли вообще Яр-Коломан. И Пояс илионский пришёл на Русь не из Первого Рима, а напротив, как раз из Второго, из Царьграда, вместе с Шапкою Мономаха. И, значит, «Книгу Смарагд» надо не сохранять, а всю начисто переписать, исключив безумные басни.

На что отец Сергий ответил, грустно глядя в глаза своему собеседнику:

– Что глаголешь ты, отче Николае? Нам ли, скудоумным, смывать хартии, не нами писанные? Дорогим ве́ном заплачено за те книги, может – чьими-то узами, чьей-то пыткой или казнью смертной. Нам ли пересуживать своих отцов? Наше дело – передать книгу нынешним отрокам и ю́нотам, а уж они решат сами, когда войдут в возраст. Если осмелятся, и если будет на то воля Божия.

– Призраки в саду – это что-то новое в истории нашего дома, – сказал Бэзил.

– А что, призраки не в саду, а в стенах – дело привычное? – скептически спросил Марк.

Бэзил пожал плечами:

– В известном смысле – да. В последние месяцы я не могу отделаться от ощущения, что здесь есть ещё кто-то. Не далее как вчера мне показалось, что я видел в креслах у камина каких-то двух господ.

Тут я вздрогнула.

– А что это у нас Виола вроде как скисла? – ехидно спросил наблюдательный Фома.

Тут я малость покраснела. Пришлось признаваться, что мне тоже какие-то непонятные беседы слышались.

– Всё ясно, – сказал Фома. – Надо приглашать отца Николая из Богоявления-в-Гончарах. Очень толковый священник и молитвенник хороший, да к тому же в органы не завербованный, насколько я в этом понимаю. Молебен послужит – и всё как рукой снимет.

– Нет, Фома, – не согласился Марк. – Ты в Гончарах молебен закажи, а сюда бутылку со святой водой принеси. Мы уж сами покропим… Зачем зря подставляться? Надо конспирацию соблюдать.

– Пожалуй… – согласился Бэзил. – А то ещё на работе мозги полоскать начнут.

– Лагерь… – мрачно сказал Фома. – Вечно приходится какие-то компромиссы придумывать. Дома-то оно покрепче было бы.

Тут Август упал в обморок. Ему опять что-то почудилось.

…За стенами – выжженная солнцем троянская долина.

Елена шла по берегу реки. Утренний Гелиос уже становился жарким и, когда она входила под кров деревьев, капельки влаги выступили на её мраморном лбу, и повеяло драгоценным маслом от золотых волос. Елена подошла к Скамандру и выпила воды из его прозрачных рук и умылась чистой водой. Тут налетел лёгкий солёный ветер с моря, и кожа её мгновенно высохла.

И запах морской соли и священной смолы и светлой божественной кожи повеяли одной горьковатой волной – тонким дыханием Европы на сыпучем асийском песке.

И вновь рванулся ветер: широко и резко, так что ветви зашумели, и гладь Скамандра пошла волнами.

Где Елена? Неужели она провеяла видением?

Да, горячий воздух мелькнул таинственным блеском, и вместо прекрасного призрака донёсся мрачный погребальный чад ахейского лагеря.

– Август! – воскликнул Бэзил. – Что с ним опять?!

И тут Марк вспомнил старика Ницше:

«Кто борется с чудовищами, тому следует беречься, чтоб и самому не обратиться в чудовище. И если ты долго вглядываешься в пропасть, то пропасть также вглядывается в тебя».

– Ты думаешь, Август слишком пристально всматривался в Бездну? – спросил мой дядя Бэзил.

– Да, – ответил Марк. – И теперь в ответ она взглянула на него.

Книга седьмая. СТЕНА

– Почему они не сражаются? – спросил Приам, и когда царь обернулся, ветер широкой волной всколыхнул его тёмно-лиловый плащ, и шевельнул пряди белых волос и длиной бороды.

Перед ним, за тяжким каменным парапетом, открывалась, точно обрыв, огромная долина: выжженная солнцем, вытоптанная конями и пехотой пустыня; лишь местами проглядывала бурая трава, и вдали вились деревца, там, где текла полувысохшая под неистовым жаром речка – Скамандр.

Долина гудела от грохота дружин, топота коней, медного звона доспехов. Два войска выползали навстречу друг другу и должны уже были сойтись, но что-то произошло, рати остановились.

– Подожди, царь, – сказал старик Укалегон, что сидел рядом. – Сейчас мы всё узнаем.

– Как это?

– Да очень просто. Я видел, как из нашего войска побежал вестник к воротам.

И тут Елена взошла на Башню. И когда царица поднялась на Скейскую Башню, то все вдруг замолкли, поражённые, и с перехваченным дыханием провожали её взглядами, когда она шла к парапету. И даже гром войска словно бы стал тише, когда царица поднялась на Скейскую Башню…

Европой веяли золотые волосы её, косы её, сложенные так, что невозможно было понять: где причёска, а где – золото украшений. Европой веяли и струились лёгкие складки одежд и даже сам её шаг. И даже асийское покрывало, которым она заслонялась от солнца, в её руках казалось иностранной вещью.

Или нет, не иностранной… Ино-природной! Она была точно из другого мира.

А кожа её пахла лёгким ладаном и ещё чем-то нежно-горьким, похожим на запах молодого вина…

Когда же Елена подступила к парапету, Пинфой прошептал:

– Как же она прекрасна… Даже у меня сердце сжимается волнением, а ведь я – старик, и давно уже угас во мне жар крови, а тело схвачено морозом годов, так что я и днём зябну, право слово.

А Фимет ответил ему:

– Нет, клянусь Афродитой, не зря там, в долине, сошлись наши с ахейцами. Невозможно осуждать бой за такую женщину! И непонятно, почему с таким терпением и упорством продолжается эта бесконечная распря. Поистине, красотою она подобна Бессмертным.

– Красавица, красавица… О, если бы эта красавица возвратилась в Элладу! – добавил Антенор. – Да поскорее… Смерть она несёт нам и детям нашим страшною своей красотой.

Меж тем Приам с улыбкой сказал царице:

– Иди ко мне, дитя моё, садись рядом. Отсюда особенно хорошо видно поле сражения. Увидишь всех: и своих и чужих, и кровных, и близких… Что бы там ни говорили, а передо мною ты – невиновна. Если уж кто виноват в этой бойне, так это Боги. Они наделили тебя сверхъестественной красотой. Они и пригнали сюда ахеян. Садись же и смотри.

Елена уселась рядом, и такое бесконечное горе было в её прекрасных очах, что Дарданион тут же стал расспрашивать её, указывая в сторону данайцев, об именах вождей. И Елена отвечала ему сквозь слёзы.

Они видели величавого Агамемнона, может быть, и не самого мощного воина среди ахейцев, но самого царственного.

– Ахейцы – славные бойцы… – вздохнул старик. – Помню, как я в молодые годы, был во фригийских виноградниках, видел и фригийские колесницы, богоравного Мигдона и Атрея с войском (отца этого Агамемнона). Их стан располагался вдоль берегов Сангария; там и я находился, их союзник – подумать только! Славное было время… Мы готовились к бою с амазонками (страшная битва!), хотя войск тогда сошлось, конечно, меньше, не то что сейчас…

Они видели кудрявого Одиссея, который был ниже Агамемнона на целую голову, но зато шире в кости, и теперь прохаживался перед войском, словно пышнорунный овен – могучий вожак овечьего стада.

И тут Антенор вспомнил, как приезжало в Трою дружественное ахейское посольство (странно и вспоминать-то об этом!) и величественный Менелай был во главе его. Одиссей по сравнению с ним каким-то бирюком казался. Но стоило ему рот открыть – и голос раздавался как гром, и речи вились, точно вьюга. Никто с ним не мог тягаться в спорах и хитростях, да и сейчас, поди, не может.

А вот огромный Аякс Теламонид, а вот – Идоменей-критянин – частый гость в микенском дворце. Нескончаемая череда сказочно могучих вождей…

…На каменной лестнице раздался быстрый шорох шагов. Елена, у которой слух был острее, чем у стариков, обернулась к выходу, за ней глянули туда и собеседники, и вот явился вестник-Идей, легковооружённый, стремительный, как бы летящий. А в руках его горела блестящая чаша и золотые кубки; отсветы их играли в его радостных глазах.

– Что случилось?!

– Радуйся, царь! – воскликнул Идей, порывисто дыша и подходя к Приаму. – Троянцы и данаи приглашают тебя для принесения жертв.

– Не понимаю! Для каких жертв? Почему сражение прекратилось?

– Да оно и начаться не успело! Едва только войска начали сходиться, Гектор и Александр перемолвились, и Гектор остановил битву. Он крикнул данайцам, и они договорились, чтобы Александр и Менелай сразились один на один. Кто победит – тому достанется Елена и богатый выкуп.

– Не знаю, верить ли тебе… Столько людей останутся живы и невредимы! А я-то зачем понадобился?

– Тебя знают и те и другие вожди. Ты должен быть свидетелем принесения клятв. Уже готовят животных.

Старик поднялся. Глубокая тревога отемнила его лицо, левая рука бессознательно сжимала и разжимала полу плаща.

– Колесницу! – бросил он дежурному, и, уставив невидящий взгляд прямо перед собой, пошёл к выходу на каменную лестницу.

Шурша плащами и сандалиями, все, словно стая птичья, снялись и устремились Приаму вослед. Перестук шагов уходил, уходил вниз, и там, внизу, раздался топот подков, храп коней, грохот колесниц. Минута, другая, третья – и шум стал удаляться из Крепости.

Елена осталась одна.

В ослепительной белой накидке, в спасающей от солнца пелене, потоками струящейся с головы до пят, она стояла посреди площадки, сплочённой из огромных каменных плит, округлых, плоских, истёртых. Она стояла, точно идол прекрасной богини, выточенный из белого мрамора, с очами из сапфира.

И в этот миг она была настолько одинока, словно прозрачный купол накрыл Башню и отделил Елену и верхнюю площадку с опрокинутыми сиденьями, пурпурным покрывалом, брошенными подушками, от всей долины, от мира, от времени.

Елена стояла лицом к лицу со Вселенной и они вглядывались друг в друга.

– Неужели это я? – думала царица. – Неужели из-за меня – вся эта суета, гул, гром, отдалённый ропот войска? И тут, в долине, решается моя судьба?

И тут душа как бы выступила из неё. Она взглянула со стороны на себя, на каменный пол с опрокинутыми сиденьями и подушками, но всё это казалось каким-то ненужным, и даже на свою красоту она смотрела чуждо и равнодушно.

Вдруг она почувствовала движение – снизу кто-то рвался в невидимый купол – и ворвался: это её служанки и женщины Трои взошли на Башню. Нехотя Елена стала приходить в себя и, наконец, против воли – вернулась; прозрачная стена исчезла, Вселенная отвела звёздный поблескивающий взгляд, вновь возвратилось время, звук и пространство, и домашний запах Трои, и солнечный жар, и ощущение своего тела.

О чём-то её спрашивали, но царица не слушала и не отвечала. Она смотрела на поле боя с таким напряжённым вниманием, что все невольно обратились туда. Говор умолк.

Своими зоркими, словно у орлицы, очами, Елена видела, как меж двух отсвечивающих бронзой громад войска, едет царская колесница, лёгкая, блещущая золотом, крепкая, точно лук.

Вместе с Приамом стоял Антенор. И пока они ехали, войска безмолвно провожали их взглядами от Скейских ворот.

Колесницы остановились.

Приам со спутником сошли на землю.

Елена видела, как Агамемнон и Одиссей выступили навстречу к ним.

Приам указал на колесницу, ахейские вожди глянули в неё и о чём-то заговорили с троянцами. Елена догадалась, что в колеснице – жертвенные животные и священная утварь для жертвоприношения. Тут с обеих сторон подошли люди: цари, вожди, вестники – все сбились вместе, и сложно стало разглядеть что-нибудь, лишь изредка Елена выхватывала и понимала часть происходящего.

Сверкала большая чаша, кубки. Это, видимо, смешивали вино, возливали воду на руки вождям. В руках Агамемнона плеснул золотой огонь – его меч; царь наклонился, отрезая пряди руна у чёрной и белой овец; его опять загородили – очевидно, частицы прядей раздавались участникам церемонии.

Агамемнон поднял руки, возвышаясь среди спутников, словно скала. О чём он молится? И кому? Наверное – всемогущему Зевсу, зовёт его в свидетели клятв и грозит карой нарушителю договора…

Опять царь вынул меч из ножен: все невольно отпрянули. Двумя точными движениями – сначала одному, потом другому – Агамемнон перерезал глотки овцам, животные бились на земле в смертных судорогах.

Стали кубками черпать вино из чаши, возливать на землю в жертву богам.

Войска смотрели на всё это в глубоком молчании. Приам что-то говорил – и своим, и чужим. И все тревожно слушали его призыв.

Заколотых животных положили в колесницу. Приам и Антенор взошли на неё. Щёлкнул бич, и кони устремились обратно, в сторону Кремля.

Воины следили за ними, пока старцы не доехали до тяжких илионских ворот.

А потом Гектор и Одиссей перебросились парой слов (удивительно смотрелись они – связанные спокойной беседой!). Стали измерять площадку шагами: открылось небольшое поле; посреди него стояли Гектор Приамид и Одиссей. Гектор протянул свой хвостатый шлем, Одиссей что-то положил туда, и троянец начал встряхивать тяжёлую бронзу.

Зачем он это делает? Ах да, ведь верно – это жребии в шлеме! Наверное, будет бой на копьях, надо же решить, кто мечет первым.

Гектор продолжал, отворачиваясь, подбрасывать жребии в шлеме, пока один из них не выпал. Но кто же будет бросать первым? Этого Елена не знала.

Женщины, стоящие рядом с царицей, вдруг встрепенулись, закудахтали и побежали с площадки. Елена даже не поняла, что произошло, а это они испугались попасться на глаза старым вождям. Приам со свитой поднялся на Башню.

– Ну, что там? – спросил он, подходя к царице. Голос его трепетал от волнения и быстрой ходьбы. На белой одежде видны были капли свежей жертвенной крови.

– Пока только бросили жребий.

– Ага! – воскликнул царь и подошёл к ней, стал рядом – не захотел садиться – слишком велико было напряжение.

– Вот, выходят! – сказал Антенор непривычно звонким, чуть хриплым от волнения голосом.

И в самом деле: там, на свободной площадке с противоположных её краёв, каждый – от своего войска – шли навстречу Менелай и Парис.

Гектор и Одиссей приблизились сначала к одному, потом к другому, что-то сказал им – и разошлись.

Бойцы остались вдвоём, один против другого. Чёрные глаза Асии и синие очи Европы взирали на них так, будто в этот миг решалась судьба ойкумены.

Непривычно было видеть Александра в тяжёлой бронзе: обычно Парис бился среди легковооружённых воинов. В холщовом панцире, с накинутой на плечи барсовой шкурой, со страшным луком, он метался в первых рядах войска, поражая врагов издали.

Но сейчас доспех облекал его с ног до головы, начищенная бронза, местами позолоченная, сверкала, как солнце, сверкали поножи, сверкал полированный панцирь, сверкал жуткий гривастый шлем, сверкал щит, сплочённый из нескольких слоёв дерева, кожи и металла. Это был доспех брата. Ростом и размахом плеч они были одинаковы, и оружие пришлось Александру под стать, словно для него и ковалось.

А напротив стоял Менелай, снаряжённый в такие же латы, только ещё более роскошные, сияющие золотом.

И лишь когда они стали сходиться, мягко, неслышно, точно два льва, Елена впервые со всей пронзительностью поняла, что это сходятся два её мужа. Каждого из них она знала почти как саму себя и умела понимать в единое мгновение: по одному повороту головы, одному слову, одному взгляду, и даже без слов и взгляда – по одному присутствию.

И каждому из них она была обязана минутами такого блаженства, когда всё земное избывалось, и временами казалось ей, что она покинула землю и блуждает среди Бессмертных. И каждого она помнила сладостной благодарной памятью, даже Александра (и, может быть, – о позор! – в особенности Александра!).

Любой из них отличался сверхчеловеческой мощью, эта сила, эта страстность, эта энергия – переполняла плоть; даже военные раны заживали на них мгновенно, быстрее, чем на боевых псах. Энергия била в них волшебным ключом, бурлила в крови, под упругой кожей, стучала глубоким пульсом, веяла щедрым теплом.

И вот, один из этих людей должен был сегодня захлебнуться собственной кровью.

Они сошлись.

Когда Александр приподнял копьё, словно взвешивая, Елена поняла, что он будет метать первым. Парис размахнулся, тяжёлое древко взметнулось легко и свободно и, со страшной силой, сопровождаемое хриплым криком, вылетело из руки Париса, рассекая воздух пылающим остриём.

Копьё ударилось в щит Менелая и пробило его.

Торжествующий вопль вырвался у всех троянцев, будто сам Илион крикнул каменным горлом своим.

А Елене показалось, что голубой купол неба расселся, треснул, точно египетское стекло, и оттуда, из бездны, хлынул чёрный космос, бесконечная звёздная жижа. Чернота в одно мгновение затопила её и помрачила сознание.

Какое-то время она стояла, вцепившись в горячий от солнца камень, ничего не слыша и не понимая. Но вот, вместе с ощущением раскалённых валунов и горячего ветра, откуда-то, словно из глубины моря, стали доходить до неё крики отчаяния.

Вдруг её широко распахнутые глаза снова стали видеть, и она поняла, что Менелай остался жив, копьё пробежало щит и засело в броне – видно попало в особо укреплённую часть панциря.

Менелай с видимым усилием сломал вражеское древко и отбросил его. Парис закрылся щитом, ожидая ответного броска.

– А ты не верила мне, царица, когда я говорила, что твои мужья будут сражаться один на один, – услышала Елена голос Кассандры.

Сумасшедшая насмешливо глядела на неё тёмными виноградными глазами. Откуда Кассандра оказалась здесь, кто пропустил её? Впрочем, в таком напряжении никому не было дела до несчастной ворожеи.

– Ну, кто был прав? – смеялась Кассандра.

Царица глядела на неё, пронзённая болью. Казалось, что парисово копьё ударило Елене под горло.

– Не переживай так, царица, – усмехнулась троянка, закутываясь в лёгкую пёструю одежду. – Ступай лучше к себе в опочивальню. Здесь уже ничего интересного не будет.

И, напевая про себя, гибкая, стройная, танцующей неслышной походкой она удалилась прочь.

– Где она так чисто научилась говорить по-нашему? – подумала про себя Елена. – И зачем идти в опочивальню? Бедная сумасшедшая, как это её впустили сюда?

– Бросает! – отчаянно вскрикнул Антенор.

Елена мгновенно взглянула во вне и едва успела заметить самый бросок. Менелай был сильнее, и копьё было тяжелее и ужаснее, Елена словно слышала стон пронзаемого воздуха. А затем был удар, от которого гром раздался, как в гулкую грозу.

Копьё пробило и смяло щит, пронзило броню и швырнуло Париса наземь. Он лежал, то ли оглушённый ударом, то ли раненный, истекающий кровью, или…

Ахейцы ревели.

– Убит? – прошептал Приам.

– Нет, нет! – разом закричали все. Парис шевельнулся, поднялся, шатаясь, вырывая, ломая копьё. Менелай с криком ярости и отчаяния бросился к врагу, добивать. Но не успел. Парис уже освободился от копья, уже выхватил свой меч. Загрохотали сдвинутые щиты и зазвенели клинки.

Царица глядела на бойню, молясь неслышно:

– О Сова-Афина! Дай мне силы отвернуться и не смотреть на всё это!

Но богиня не отвечала.

Бойцы расступились и начали мерно и жутко отбивать удары. Щиты гнулись и крошились, глухо звенели латы. Внезапно Менелай отступил, размахнулся со всей своей звериной мощью и ахнул мечом. Его удар должен был рассечь Александра надвое. Елена почувствовала, что сердце у неё зашлось от боли и дыхание прервалось.

Но не выдержала бронза: обломки, визжа, брызнули в воздух, а Менелай остался стоять, оглушённый пустотой, сжимая бесполезную рукоять без клинка.

Судьба его была решена. Парис бросился на Атрида, чтобы одним выпадом уничтожить соперника.

Но каким-то чудом, инстинктом старого бойца, Менелай поймал его на встречном движении, чуть шатнулся в сторону, и Парис со всей силой ухнул в пустоту, провалился, упал грудью наземь, а Менелай ударил его сверху тяжким щитом. Нечем было добить оглушённого противника, и ахеец, вдохновлённый богами, внезапно схватил Париса за шлем, за кованый гребень и с поразительной быстротой поволок в свою сторону.

Вой, рёв стоял над полем!

Но и Александру Мойры благоволили сегодня. Вдруг лопнул кожаный ремень под шлемом у подбородка. Усилие Атрида было так велико, что он повалился и перевернулся на земле, сжимая рукой сорванный шлем. Парис же, когда его волокли, успел прийти в себя, и цеплялся руками за землю, за траву, и когда шлем слетел с головы, мгновенно вскочил и бросился бежать, понимая, что в рукопашной схватке ему не одолеть.

Менелай метнулся за ним, крича от бессильной ярости; всё было напрасно. Лёгкий и быстрый Александр уходил от него, словно барс. Атрид едва успел добежать до середины поля, когда Александр уже скрылся в рядах троянцев.

Царь ударил себя по коленям, застонал, упал на землю, стуча в неё кулаками. Потом, выплеснув неистовое проклятие, встал и побрёл к своим, понурив голову.

Елена не знала, как дошла до сидения: её шатало, свет уходил из глаз. Она чувствовала себя так, словно её только что резали и зашивали на ней раны беспощадные и медлительные врачи. Что надо было думать?! С одной стороны, к счастью, оба живы. Но с другой – о ужас! – они ведь оба живы, а это значит, что невыносимая её мука будет продолжаться.

– Хватит сидеть! Вставай, иди в свой покой! – повелительно сказала ей старая служанка её, ещё с микенских времён, увезённая с нею на том проклятом корабле.

Елена глядела на неё, с трудом понимая. Почему это служанка оказалась тут? Да и она ли это? Не есть ли это Кто-то другой? Или, вернее – Другая?

– Вставай, вставай! – с какой-то дивной угрозой звучали слова, и Елена, сама не зная, почему подчиняется, встала и отправилась вон, покидая горестную Башню.

Спутница что-то говорила ей, но Елена не понимала, горькие чёрные слёзы накипали у неё на глазах, и сквозь слёзы, задыхаясь, она произносила проклятия Афродите, тщетно упрекая богиню за свою растерзанную жизнь.

В покоях было темно. Елена без света, по привычке, прошла в опочивальню – скорее броситься на постель, забыться.

Вошла – и остолбенела.

Посреди комнаты на богатом царском ложе сидел в полуприспущенной тунике Парис. Тускло озарённая светильниками комната была наполнена запахом благовоний. Парис целебной мазью покрывал свежую рану на прекрасной белой груди. Кровь уже остановилась, рядом на полу лежала отброшенная белая ткань, местами залитая свежей кровью.

Елена чуть не задохнулась.

– О, постылый, – вырвалось у неё. – Будь ты проклят! Ты не мужчина! Как ты смел придти сюда после такого позора?! На что ты годен, жалкий бессильный трус? Если не можешь покончить с Менелаем – так хоть бы умер, как подобает воину!

– Что ты кричишь, как шальная? Ты что, не видела боя? – спросил Александр, усмехаясь.

– Видела! Но лучше бы мне ослепнуть!

– По-моему ты уже ослепла. Потому что если бы у тебя были глаза, то заметила бы ты, что это был не худший бой в моей жизни. Мне стыдиться его не приходится. Менелай был на волосок от гибели. В первый раз лишь золотой запон на груди спас его, а так – он должен был умереть с первого удара. А когда меч у него разлетелся на куски – он же был в моих руках, и лишь благодаря Случаю спасся. Возьми я на треть ладони левее – и он был бы мёртв сейчас.

Ну а что он не слишком красиво тащил меня по всему полю – что ж поделать! – в бою всякое случается.

Ты что думаешь, ремень под шлемом у меня сам лопнул? Мне его развязали.

– Кто?

– Она, – отвечал Парис почти с ужасом, и отрешённая странная улыбка застыла в его очах и на губах.

– Афродита? – содрогаясь, спросила Елена.

– Да.

Елена молчала.

– Это она перенесла меня сюда через наши ряды, я не мог идти быстро, я же ранен. Смотри: рана глубокая, а кровь остановилась почти мгновенно. И я не чувствую боли. А вот что я чувствую, так это почти нестерпимое желание любви. Если бы ты знала, как я хочу тебя! Как в первую нашу ночь, там, на Кранае.

Не упрекай меня! Если бы мы сражались с Атридом один на один! Но здесь вместе с нами бились Богини. И если за Менелая была Сова, то за меня дралась Голубка – и как знать, кто победил! Если смотреть по внешнему – вроде бы Афина и Менелай.

Ну и что? Подумаешь – заплачу выкуп! А завтра мы сойдёмся ещё раз. Но это завтра, завтра. А сегодня я не могу, сегодня я пьян любовью. Ну, иди же ко мне, неужели ты не видишь, что я теряю рассудок от жажды?

И он стал расстёгивать фибулы на её одеждах, и целовал её лицо, шею, грудь.

«О горе! – думала Елена. – Ну почему я не могу противиться ему? Это же почти пытка! Ах, если бы я могла любить его свободно, не испытывая этого стыда, этого позора! Мне кажется, что такой день уже был, и не один раз… Сколько же это может повторяться? Милый, милый… Ну ничего, завтра всё решится… Завтра, завтра… О, скорее бы завтра!»

Завтра не будет, Елена. Завтра замкнётся круг, и всё начнётся сначала. В эту самую минуту, когда вы с Александром обнимаете друг друга, когда ты покрываешь поцелуями его свежую рану, один из лучших стрелков троянского войска уже послал предательскую стрелу в данайский стан.

Клятвы нарушены чудовищным кощунством. И там, за стенами, уже идёт бой. Но вы не знаете этого. Вы скованы Эросом, вы ласкаете друг друга, и тела ваши горят, и Любовь веет меж вами огненным ветром, оставляя на губах горький привкус…

Книга восьмая. СМАРАГД

Нет, не сон это был… Самого-то себя зачем обманывать? Но тогда что это было? А я думаю – вот что. Фома мне рассказывал, (а уж ему-то в этих вопросах можно верить), что после смерти душа обретает возможность мгновенного перемещения. Не надо никаких документов оформлять, унижаться в ОВИРах, толкаться в очередях, чего-то кому-то доказывать. Захотел, к примеру, увидеть Святую Землю, или римские древности, и раз! – ты уже в Ершалаиме или у Колизея.

– Вот чего я в толк не могу взять, – говорил мне Фома, – отчего после смерти всех так тянет к своему телу? Суетятся около трупа, людей пытаются беспокоить, руки заламывают. Чего стенать-то? Во-первых – всё равно тебя никто не услышит, да хоть бы и услышали – делу уже не поможешь. Во-вторых – что за удовольствие пялиться на свой прах? Или мотаться по тем местам, где ты страдал? По-моему, это просто дурь, вот и всё. Нет, Август, я, если помру, и если будет на то воля Божия, лучше погляжу напоследок на те реликвии, в которых заключена душа Европы. А уж потом – будь что будет!

И если Фома прав, то я, наверное, помер этой ночью, или со мной приключилось что-то вроде клинической смерти. Во всяком случае, я начал перемещаться во времени. Причём, перво-наперво, увидел я свой прах. Картина, граждане, довольно неприятная… Сведённый судорогой труп запущенного молодого человека: волосы дыбом, руки и ноги некрасиво раскорячены из-под простыни, голова запрокинута, рот разинут, глаза закатились.

И, то ли из чувства брезгливости, то ли повинуясь какому-то внутреннему порыву, я отступил, но не в пространство, а во время. И жутко было, потому что находишься всё в той же треклятой Коломне, но при этом паришь по временно́й вертикали бесплотным духом.

Увидел я тёмную церковь из огромных брёвен, всю в каких-то пристройках, внутри совершенно похожую на пещеру или подземелье, оттого, может быть, что день близился к вечеру. Лишь отдельные огоньки лампад виднелись во мраке, смутно рисовались притворы и галереи, и в одной из комнатушек отворена была дверь.

Горело несколько свечей. Похоже, это была ризница: по стенам глухо отсвечивало цветное шитьё. Двое стояли посреди комнаты, у открытого ковчега – священник и князь. По-моему – тот самый князь, который основывал Город, который видел разрытую могилу и ладью с нетленным телом старца-крестителя. Выходит – Яр-Коломан действительно существовал? Получается так. Вот же он перед моими глазами; золотой отсвет, льющийся из ковчега, играет на лицах князя и священника, прячется в тёмно-серых складках подрясника, поблескивает в шитье багряного плаща!

Что это там в ковчеге? Какая-то золотая змея, свёрнутая клубком. И по бокам этой змеи мерцали драгоценные камни. И тут в голове у меня взревело страшным бронзовым хором: ИЛИОНСКОЕ ЗОЛОТО! Да, это был Пояс власти. Какая-то сила исходила из него, мощь, которую, наверное, не почувствуешь телесно. Да ведь я же и не был в теле. И вдруг душа моя ощутила, что её втягивает в этот Пояс, словно в тугой водоворот. Всё пространство стало зыбким, оно изменялось и струилось, лишь только Пояс оставался на прежнем месте. Он мерцал, словно груда углей в чугунке, а вокруг этого тлеющего мерцания кружился и дыбился водоворот.