Текст книги "Мемориал"

Автор книги: Роман Славацкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Гектор видел с высоты, как Пелид снимает латы с его трупа и передаёт их подошедшим воинам, а те складывают оружие в колесницу. Но почти безразлично следил он за этим; вместе со смертью ушла боль; и это было сейчас главное.

Гектор опустился ниже и как бы подошёл к своему распростёртому телу. И вдруг увидел в отдалении Страшную Богиню, облечённую оружием, (в очах её – сила и торжество), а по другую – безмолвного Феба (казалось, какое-то сожаление было в нём).

А рядом с собою заметил он человека лет тридцати, в чёрном плаще, с венком сельдерея в чёрных волосах, с изящной бородкой, с мерцающими глазами непонятного цвета – то они играли сапфирными бликами, то отсвечивали янтарём, а иногда превращались в чёрные бездонные колодцы, откуда глядел на тебя холодный и безнадёжный Тартар.

И это был Гермес.

И Гектор подошёл к Нему.

И Он сказал:

– Я не могу принять тебя. И это очень горько, потому что ты храбрый, благородный и благочестивый воин и, поистине, печать Бога лежит на тебе. Но так уж распорядилась Судьба, что сейчас ты находишься в Круге. И пока ты находишься в Круге, никто тебе не поможет. Мы сделали это. Смирись с неизбежностью и терпи. Тебе будет легче, чем остальным; тебя предупредили, помня твоё благородство. Прости.

Потрясённый Гектор глядел на Него в ужасе и безмолвии. Чувство бесконечного одиночества и полной беспомощности начало овладевать им. Внезапно Боги исчезли. Гектор пытался поймать их след – тщетно. Тогда он обернулся к месту боя.

Ахилл обнажил его труп. Доспехи уже были сложены в колеснице, а мирмидонские ратники стояли вокруг и, глумясь, некоторые из них поражали копьями недвижное тело. И Гектору жаль было своего тела, такого могучего и прекрасного, такого страшного врагам, а ныне – простёртого, изъязвлённого посмертными ранами, и всё же – сияющего божественным совершенством.

И вот Ахилл обратился к своим:

– Радуйтесь, мирмидонцы! Сегодня великий день. Повержен величайший троянский воин. Видят Боги – не дам я ему погребения! В память убитых им воинов, в память о Патрокле Менетиде, я брошу его в стане – и пусть псы и вороны растерзают тело твоё, божественный Гектор!

И радостно закричали ахейцы.

Ахилл под эти крики склонился и ударами меча пробил ноги трупа у сухожилий. Затем приказал подогнать колесницу.

И подвели колесницу.

Тогда он продел сквозь пробитые отверстия верёвку и связал узлом. Потом верёвку привязал к заднику повозки. И восстал на колесницу и стегнул коней. И когда квадрига помчалась, Гектор увидел своё тело, влачащееся по земле. Четвёрка тащила его связанные ноги, а остальная часть трупа: спина, голова, запрокинутые руки – бились в илионской пыли.

Гектор попытался остановить колесницу – и вдруг понял, что у него нет плоти: руки его проходили сквозь предметы, словно во сне. Он свободно взлетел над землёй и заметил, что может легко перемещаться в любом направлении и с любой скоростью. И он летел над повозкой Пелида, то чуть обгоняя, то чуть отставая от неё, легко как птица, легче любого ветра.

Четвёрка шла по кругу – и с одной стороны высилась каменная Стена, а с другой – стояли ахейские отряды. И со стороны Акрополя поднимался горестный стон, как будто квадрига поджигала за собой огонь вопля, объезжая по кругу. А с другой стороны, и тоже по кругу, тоже слышался крик – но это был вопль злобного ликования. И трояне и ахеяне видели одно и то же: мчащихся коней, пыльный столб, терзаемое тело, хищного Ахилла, гордо поднимающего отвоёванное оружие, но для одних это было чёрным ядом, а для других – светом радости и победы.

А Гектор летел над всем этим и видел и слышал одновременно и тех и других. Видел он и поруганную свою оболочку, видел бьющуюся оземь мёртвую голову, видел, как прекрасные чёрные волосы превращались в грязную гриву, а божественно прекрасное мужественное лицо покрывается, будто шлемом, каменной маской пыли, и становится неузнаваемым, отталкивающим.

Так совершался круг повозки Ахилла и вместе с ней, начиная снизу, закручивалась вверх невидимая воронка, доходя до небес. А в воздухе творилось что-то жуткое. Казалось – одна за другой мчались ещё три или четыре таких колесницы одновременно. Наверху воронки недвижно парили образы страшных Богов, а внизу клубилась Троя – не обычная, устойчиво-неподвижная, а словно живая. И оттуда, из глыб Акрополя поднимался какой-то другой Акрополь, кроваво-красный, уставленный алыми зубцами, с высокой вратной Башней, красной, похожей на когтистый шиповник. И какие-то люди стояли там, и среди них выделялся один, высокий и тёмный, словно обожжённый огнём, а рядом с ним стояла живая бронзовая волчица.

И вокруг этой Башни продолжалось вихревое кружение, как воронка в воде – и двигались там ослепительные белые звёзды и пенные тонкие белокаменные резные кружева и золотые венцы. Да, кипела и зыбилась воронка, и Гектор видел, что движение не оканчивается на поверхности, а поистине продолжается внутри. И казалось – там, под землёй, вращается такая же призрачная воронка!

Почти с ужасом видел Гектор, что подземная воронка повторяет верхнюю, как в зеркале – и в ней тоже идёт зыбкое вращение: вокруг зеркального Города так же летят свои звёзды и ещё дальше в глубине также вращаются одна за другой три или четыре колесницы.

Колесницы, колесницы! И весь мир вращался, словно колесо у перевёрнутой колесницы. Мир всё кружился и кружился; события повторялись, время не двигалось, и как бы стояло в центре вихря. И по кругу, по кругу двигалось небо: звёзды и светила. И вдруг понял Гектор, что сама Земля – не плоская, а выпуклая, и что она тоже, как и все звёзды, вращается по странной закрученной спирали небес.

И это ещё не всё. Оказывается – небес много и существуют среди них небеса невидимые, и незримое бытие идёт в них – огромное, гулкое, бесконечное. И вот посреди этих спиралей и завихрилось, закрутилось жуткое своим непрекращающемся постоянством вращение – КРУГ – та воронка времени, о которой говорил Гермес, и внутри которой Гектор сейчас находился, не в силах что-то исправить.

Вращение продолжалось и продолжалось: кружилось синее небо, кружилась Башня, и из этого тошнотворного кружения вдруг вытащили меня четыре цепкие руки; вытащили, выволокли и стали трясти из стороны в сторону.

– Очнись, одумайся! Чего это ты вздумал со стены бросаться?

– А… А где же Ивановские ворота?

– Какие Ивановские ворота? Ты в своём уме?! Их разобрали полтораста лет назад! Игуменья Брусенского монастыря разобрать велела! Как ты мог это забыть?

– Но масоны! Они же здесь были. И Алигьери, и волчица, и Гектор там, внизу. Я же и хотел забраться повыше, чтобы увидеть колесницу.

– Никаких здесь масонов нет и волчиц и колесниц тоже. Смотри сам, Август: вот стена, а дальше конец, обрыв.

– А где же?.. А как же?..

– Ты вдруг схватил с полки свою тетрадку, – говорила Виола. – И, лопоча что-то итальянское, вышел, свернул с Дворянской в Ямскую башню, залез на стену. Мы не стали тебя будить, полезли за тобой; и вот ты подошёл к пустоте, где раньше Ивановские ворота стояли, и чуть было туда не сиганул.

– Но вращение, вращение, этот Круг – это же не чудится мне? Нет времени – и вращается Колесница!

И колесница описала круг. И, обогнув Илион, Ахилл среди торжествующих ахейских толп погнал повозку к стану, сопровождаемый столбом пыли.

У шатра он остановился.

Там под навесом лежало тело Патрокла, уже готовое к погребению. Омытое чистой водой, оно было залито благовониями; драгоценные смолы запечатывали раны, и труп лежал, не поддаваясь тлению, закованный, словно бронёй, тонким покрывалом благоухающих масел и смол…

Пелид остановил лошадей, бросил вожжи охране, сошёл с повозки и, войдя под навес, простёрся перед мертвецом.

Страшные чёрные плакальщицы-пленницы, одетые в чёрные покрывала, завыли скорбную песню. Застонали воины, стоящие окрест; и подходящие с поля боя, вместо отдыха, присоединялись к общему воплю, окружая шатёр и ограду и навес плотной живой стеной, бронзовым роем.

Так стенал, и рыдал, и бился Пелид, но потом вдруг замолк и словно окоченел в ужасе.

Перед ним стоял Патрокл.

Вытаращив глаза, Ахилл несколько раз тряхнул головою, но видение не исчезло.

– Что ты оплакиваешь меня? – вдруг услышал Пелид глагол мёртвого друга. – Что мне твоё горе, что мне эти песни и стоны? Дух мой мечется и не может найти упокоения. Единственная отрада мне – забыться в пределах Аида, но я не могу перейти туда, покуда тело не сожжено. Не услаждай себя скорбью, а скорее сожги мой труп и пепел укрой курганом. Вот самый драгоценный дар для меня. А причитания оставь. По ту сторону их не слышно…

Ахилл поднялся с земли.

Лицо его было настолько ужасно, что сначала умолкли плакальщицы, а затем понемногу и все остальные. Тишина вошла.

И сказал Пелид:

– Скорее собирайте дрова. Сложите большой костёр, огромный, выше меня ростом. Если не хватит дров, рубите ещё деревья. Скорее! Мы должны сжечь моего Патрокла ещё до захода солнца.

Затем, став на колени перед мертвецом, добавил:

– Я понял тебя, Менетид. Скоро очистительное пламя сожжёт твоё благородное тело, скоро твой прах соберут в драгоценной урне и засыплют желанной землёй. Я почту тебя невиданными похоронами и удостою тебя неслыханных жертв. Двенадцать прекраснейших пленников заколю я перед костром твоим. А его, – и Ахилл с ненавистью обернулся к повозке и трупу, лежащему возле неё. – А его, твоего губителя, я брошу перед станом, и пусть псы и стервятники терзают Гектора на позорище врагам.

Прекрасные воинские игры справлю я по тебе, Патрокл; окрестный мир не видел ещё такого пышного погребения. Ему же, – он вновь обернулся на колесницу, – ему же вовсе не будет погребения. И, клянусь Олимпийцами, я буду каждый день волочить его вонючий труп вокруг Илиона, пока он не разорвётся в куски.

Сказав это, Ахилл вступил в повозку, кони двинулись и, когда они выволокли тело Гектора прочь, полководец, сошед с колесницы, отвязал труп и оставил его; колесницу же велел отогнать и очистить, а коней распрячь.

Суета поднялась в мирмидонском стане. Воины складывали недалеко от него, близ берега, высокий костёр, брёвна клали рядами друг на друга, выводя просторный и величественный помост. Кто-то собирал облачения и драгоценную утварь для убранства покойника, кто-то готовил жертвенных животных.

И никто не заметил, что брошенное тело Гектора лежит недвижно, никем не беспокоимое; никакие собаки и птицы не приближались к нему. Более того, мирмидонские псы расползлись по укромным местам, боясь даже визжать, словно что-то невыносимо ужасное испугало их. И ни одна птица вообще не поднялась в небо: точно какой-то невидимый хищник парил в облаках.

А тело лежало вне стана, словно очерченное каким-то кругом, будто накрытое прозрачным куполом, где время остановилось. Время стояло, как чёрный пруд, наполненный до краёв, и что-то невидимое происходило в его глубине.

Мёртвый Гектор лежал, и едва заметная улыбка стала проявляться на его губах. Осыпалась пеплом пыльная каменная маска. Там, в лагере, шла суета, а мертвец лежал тихо, неподвижно, словно вслушиваясь в Нечто, совершающееся над ним.

Книга девятнадцатая. ОТЛОЖЕННАЯ СМЕРТЬ

Глянул я на Виолу и обалдел. Вроде бы мы знаем друг друга не первый день, но тут с ней что-то такое произошло, что не можно стало глаз отвесть.

– Слушай, ты чего?

– В каком смысле? – поинтересовалась она, мерцая длинными волшебными глазами. А кожа её горела непонятным сиянием и дышала жасминовым ароматом. Жасмин невидимыми волнами витал около неё, а к жасмину примешивалось ещё какое-то благоухание, словно вокруг статуи античной богини.

И в ямочках на её щеках играли зыбкие тени, и волосы слегка вились, так что я едва сдержался, чтобы не схватить Виолу за плечи и не расцеловать.

– То ли у Бэзила мускат слишком крепкий, то ли сегодня ты какая-то особенная.

– Скорее всего, второе, – в её весёлых глазах засверкала порхающая сталь, и стальной отзвук зазвенел в её смехе.

Она зашла за мной к Бэзилу и сказала, что надо прогуляться и что есть важное дело. Я не стал перечить и согласился на прогулку, но когда направился по дорожке и схватился за щеколду, – то почувствовал сильные руки Виолы, волокущие меня в противоположную сторону.

– Ты что, на Дворянскую хочешь, чтоб нас засекли? – шипела она.

– А как же ты собираешься прогуляться?

– Ты что, про калитку забыл?

Виола рассмеялась. И тут-то я и спросил:

– Слушай, ты чего? – ну и так далее.

Она ухватила меня за руку и потащила во двор, за деревья, за малину. Пряный летний ветер вздохнул, и платье Виолы ожило глубокими своими складками, шёлковыми крыльями. Тут я не выдержал и растопырил лапы, но Виола увернулась и довольно крепко дала мне по рукам.

– Да что ж это такое! – шёпотом взвыл я, потирая ушибленные конечности. – Отрывают человека от рукописей, от рабочего стола, тащут в кусты и потом его же лупят! Чего дерёшься?!

– Не злись, Август. Сейчас оторвёмся, а потом я тебе всё объясню. За мной!

Она юркнула в потайную калитку между садом Бэзила и Фомы, я за ней. Легко, как призраки, махнули мы сквозь заросли, через помойку у остатков кремлёвской стены и вывалились в сквер у Вознесенской башни.

– Проклятье! Я так платье берегла, что содрала руку! Что у меня там?

Я сунул нос в её левое плечо и сказал:

– Заноза.

Виола покрутилась, пытаясь разглядеть травму, и спросила:

– Вытащить можешь?

– Давай, – я аккуратно взялся и выдернул занозу.

Виола взвизгнула и чертыхнулась.

– Крови нет?

– Нету.

– На́ платок и духи, обработай как следует. Как это не ко времени!

– Да в чём дело? – спросил я, возвращая флакон и платок. – Во-первых, ты вырядилась, как я не знаю кто. Во-вторых, чего-то с собой сделала такое, что лобзай, да и только. Как сие истолковать?

– Всё очень просто. Мы едем соблазнять одного мента. Капитан, у здешних ментов большой авторитет. Соблазнять буду я, а вы с Ирэной нужны для конспирации.

– Как это?

– Ну вроде как две парочки: я с капитаном, ты с Иркой.

– Интересно: А чего вас потянуло на местных ментов?

– После Марка.

Тут-то у меня язык и одеревенел. Напротив, через сквер с его клумбами, сиренью и паршивыми клёнами, стоял «жигуль» Фомы. В машине сидел Фома; увидел нас и врубил. Мы быстро погрузились и поехали, и я всю остатнюю дорогу молчал.

Вышли мы у гостиницы, и Виола втащила меня в ресторан. Ирэна с ментом уже сидели. Капитан Елдаков оказался гладким мужиком под пятьдесят. Мы поздоровались, и у девок моих началась с ним беседа. Но о чём они беседовали, я не понял из-за грохота оркестра, которым администрация, очевидно, хотела замаскировать убогую свою кухню.

Со скуки и от страха я выпил один стакан, потом опрокинул другой – и всё поплыло у меня перед глазами. Но это даже к лучшему, потому что страх притупился. А бояться было чего. Я чувствовал всем нутром, как сгущается что-то чёрное, глухое, плотное, какая-то энергия в этом чёрном запечатана.

Да, господа, надо признаться, что подружки мои – колдуньи в самом плохом смысле этого слова. Теперь я это понял совершенно отчётливо. Это, впрочем, можно было бы расчухать и пораньше, но тогда я был совсем болен. А сейчас, в обстановке более-менее спокойной, когда привидения не виделись, а нервы затормозились коньяком и грохотом, на удивление ясно понял я все их ведьмовские штучки. Вяло проходили в уме заклинания и оккультная тарабарщина, которой они пользовались при мне: Да, да: Чёрные ведьмы. Но что же теперь делать?

Впрочем, ничего мне делать не пришлось. Да и бесполезно было, уж слишком далеко всё зашло. Меня тащило течением, а сил бороться не осталось. События совершались быстро и помимо моей воли; со мною что-то делали, и никто не спрашивал согласия.

Ирэна, разыгрывая влюблённую, положила мне руку на затылок и стала поглаживать, словно кота. Я размяк, расслабился, незаметно съел ещё стакан, поковырял в тарелке, закусил остывшим мясом и понурил буйную головушку. Коньяк одурманил, умолкли расходившиеся нервы, и начал мне сниться сон.

Видел я во сне, как девицы мои, неприлично смеясь, встали из-за стола, а Елдаков потащил меня вслед за ними. Какое-то проститутское такси подъехало и в мгновение ока доставило нас: впрочем, нет, вру, не в мгновение ока, а просто пока нас во сне везли к менту, я провалился и увидел сон во сне: яркую долину, освещённую слепящим солнцем, и засохшую траву и поблескивающую пыль.

Посреди поля стояли друг против друга два воина – только что они сближались, чтобы столкнуться в бою, и внезапно остановились, точно перед ними возникла прозрачная стена. Они сошли с колесниц. Квадриги стали поодаль перед войсками, а вожди разговаривали меж собой.

– Подумать только! Мы сейчас могли бы валяться в собственной крови, Главк! Я не узнал тебя, сын Гипполоха, но поистине – Боги заставили меня задать тебе вопрос – кто ты и чья ты отрасль.

Вожди сняли шлемы и пошли навстречу друг другу.

– Что говорить о роде, о семье, Диомед? Кому интересно: от кого происхожу я, от кого – ты, едва минует несколько десятилетий после нашей смерти? Славен был мой дед, Беллерофонт, славен был и отец, Гипполох, а многие ли сейчас помнят их?

Поистине, сыны человеков подобны листве дерев. Одни листы ветер осенью разметает по земле, а другие шумят в кронах, когда приходит новая весна. Так и сыны мужей – только суета, одни рождаются, другие – умирают. Но в меру наших дней мы оба можем гордиться нашими предками, Тидид.

– Ещё бы! – воскликнул Диомед, вонзая в мягкую землю древко своего копья и протягивая руку Гипполохиду. – Мой дед Иней и твой Беллерофонт были гостеприимцами. Иней целых двадцать дней угощал Беллерофонта в доме своём и подарил ему пурпуровый пояс, а тот в ответ – двудонный кубок, что и по сию пору сохраняется в наших стенах. Гостеприимцами были и наши отцы. Неужели и мы не будем друзьями?

Будь же мне гостем и другом в Ликии, а я буду гостем для тебя в Аргосе! И отныне я не буду поражать тебя и твоих воинов, а твои тоже пусть воюют с другими ахейцами, но не со мной.

– Да будет так! – ответил Главк. – Обменяемся оружием в знак братства; и наши воины пусть заметят их.

(Это была неслыханная щедрость! – у Главка был драгоценный раззолоченный доспех, а у Диомеда – простой бронзовый).

Сверкнул золотой щит сполохом солнца, вожди начали снимать оружие, и вдруг Диомед застыл на мгновение.

– Послушай, Гипполохид, у меня сейчас мелькнуло: воспоминание, если можно так назвать его. Мне показалось, что этот разговор наш, и всё это: этот день, солнце – уже однажды были!

Главк застыл с полуразвязанным ремнём от брони в руке.

– Ты знаешь, – тихо произнёс он. – А ведь это уже было с нами:

– Опять заснул! Да растолкайте же вы его! – воскликнула Эйрена, и тут мой сон во сне кончился, и опять начался первый сон. Мент с Виолой стали меня тормошить, и я увидел продолжение.

Мы оказались в роскошной квартире Елдакова, сплошь увешанной иконами и картинами, так что свободного клочка не было, а за стёклами шкафов жемчужно светился старинный фарфор, тускло бриллиантил редкостный хрусталь, и какие-то серебряные и золотые и резанные по кости реликвии пестрили в полусвете.

Супруги-капитанши не было, она уехала на юга. И снилось мне, что девицы усадили меня на диван, а мент выбежал – надо было малость в кухне похозяйничать.

– Что ты не введёшь его в транс?

– Капли надёжнее.

Видел я дальше, как на столе образовалась бутылка шампанского, бокалы и закуски.

А потом Ирэна незаметно подлила несколько капель в бокал менту, и минут через пять он отключился.

И тут мне впервые по-настоящему захотелось проснуться. Ибо вместо милой ласковой Эйрены я увидел ведьму. Как-то странно изменилась она, и красота её перестала быть красивой, а стала чужой и страшной. Лицо её напряглось и потемнело, и, нежно-белое, покрылось вдруг загаром. И я понял, что это за загар. Кожу моей подружки опалил огонь Эреба, и сейчас, во сне, он проступил и открылся.

Теперь стало ясно, почему меня иногда до костей пронизывал холод при взгляде на Ирэну. Эти глаза видели лёд Аверна, это лицо обжигало его пламя.

– Ну, сейчас я тобой займусь, – пробормотала она и несколько раз ударила мента по щекам. – Открывай глаза.

Голос её звучал точно медь.

Мент открыл глаза.

– Скажи, с какого времени ты за нами следишь?

– С весны.

– Почему ты нами заинтересовался?

– Из-за коллекции Левина… И потом…

– Что?

– Среди коломенцев-коллекционеров прошёл слух, что вы имеете выход на какой-то клад или секретный архив. Я не верю в библиотеку Ивана Грозного, но слух такой был.

Вечернее солнце снизилось, и луч его ударил в старую икону. Это было «Сошествие во ад» – старинный образ, кажется, XVII века. И тревожно заиграли его тёмные краски.

– У тебя есть старинная зашифрованная рукопись.

– Да…

– Встань. Дай её сюда.

И виделось мне страшное видение. Капитан встал с усилием, точно покойник, и слепо двинулся к шкафу. Достал оттуда, из-за стеклянной дверцы, старый пергаменный свиток и подал его Ирэне.

– Иди к креслу. Садись. Спи.

А дальше мне снилось, как Эйрена положила хартию на стол, а Виола достала из сумочки какую-то маленькую чёрную штуковину и начала быстро щёлкать над пергаменом. И тут я допёр, что это маленький шпионский фотоаппарат. Виола снимала несколько раз одну и ту же сторону свитка. «Ну чего только не приснится? – подумал я. – Откуда у нашей гражданки может появиться такой шпионский прибор? Люблю авантюрно-детективные сны. Надо не забыть и Виоле рассказать, вот смеху-то будет».

Ирэна положила рукопись на место, тщательно закрыла шкаф и подошла к спящему человеку. И увидел я, как она внезапно, сильно, точно и очень быстро ударила его. Спящий вскрикнул, но не проснулся.

– Сейчас ты проснёшься, и мы распрощаемся. Просыпайся… Просыпайся.

Капитан открыл свои карие очи.

– Мы уходим, – сказала Виола, излучая сияние и прелесть. – Очень весело было у вас, но ничего не поделаешь, нам пора.

– Вы уже?.. Уходите?.. – забормотал пьяный.

– Увы, пора, пора, – улыбнулась Ирэн. – Мы уже ушли.

И она мгновенно открыла замки, и мы действительно ушли.

В подъезде воняло канализацией, кошками и человеческой мочой. «Какой натурализм, – подумал я. – Даже и во сне такие детали проявляются, как запах в подъезде. О Русь!.. Однако посмотрим, что будет дальше».

Дальше мне снилось, что у подъезда нас ожидала машина с Фомой за рулём. Мы туда прыгнули и поехали, я думал – в ресторан, чтобы мне там проснуться и снова увидеть жутких своих подружек и свиные глаза мента.

Но почему-то поехали мы в совершенно другую сторону – в Кремль. «Просто детектив какой-то!» – подумал я.

Пока ехали, Виола сказала Эйрене (обе они сидели сзади):

– Ты не боишься, что когда он очухается, то поймёт кое-что и начнёт нам вредить? – вопрос был задан не без тревоги.

А Эйрена будто бы ответила:

– Это не имеет никакого значения, – и она сбросила глубокую задумчивость, точно лёгкую паутину. – Это совершенно всё равно. Мы успеем сделать все свои дела в ближайшие дни. По крайней мере – должны сделать. А он через месяц умрёт; и какой нам смысл его бояться? Ничего он не успеет.

– Это как понимать – через месяц? – бросил Фома, не оборачиваясь.

– Долго объяснять… Существует такое понятие в тайном боевом искусстве – отложенная смерть. Понимаешь, если ударить человека в определённое место с определённой силой – можно добиться смерти врага, скажем – через полгода, год, или месяц, как в данном случае.

– Ты и это знаешь?

– Было бы странно, если бы я этого не знала, Фома, дружок.

– Приехали, – сказала Виола.

Ирэна осмотрелась. И мы вышли на том же месте, откуда поехали в самом начале – на Житной площади.

– Пошли быстро, но не бежать, – скомандовала Ирэн.

Опять прошли невидимой индейской тропой среди помоев, репейника и лопухов, пролезли в потайную калитку и закрыли её на засов, причём Виола спросила, нет ли с этой стороны топтуна, а Эйрена успокоила её, что она таких нутром чует.

А я всё думал, когда же это кончится. Вязкий был сон, всё тянулся, тянулся…

Когда мы открыли заднюю дверь в Бэзилов дом, у меня всё плыло в глазах от усталости, мозги уже не вмещали событий. И всё бухал, бухал в голове проклятый ресторанный оркестр. Вдруг оркестр прекратился. Я сидел за столиком и шарил по скатерти, стараясь проснуться. Под руку что-то попалось, похожее на меню. Но всё никак не получалось разлепить глаза.

– Ну, разбудите, разбудите же меня…

Тут я почувствовал, что трясут меня с обеих сторон, поднял голову, глаза открыл, да и проснулся. Но в руке у меня оказалась вовсе не ресторанная бумажка, а какая-то машинопись, но главное не это. Главное, что сидели мы опять же у Бэзила, только лампа в углу зажглась.

– А где же ресторан? – растерялся я.

– Проснись, лунатик! – весело говорила Виола.

– Это у него торможение… – зевнула Ирэн.

– Какое торможение, что ты мелешь, Ирэн? Мы же ездили в ресторан или не ездили?

– Ездили, конечно, а потом уехали к менту.

– Как уехали? Стало быть, мы действительно у него были? И вы его действительно опоили? И бумажки какие-то переснимали?

– Ну надо же так нажраться! Ты, наверное, подумал, что спишь?

– Так это что ж, всё взаправду было? И это усыпление и: и отложенная смерть? О боги!..

– Ну конечно было! – воскликнула Виола. – Да очнись ты!

Тут стало меня колотить, туман поплыл, из тумана вынырнул стаканчик, от которого пахло вроде как иностранным коньяком, или бальзамом – граммов сто, не меньше. Я за него руками ухватился, выпил на удивление легко, и тут занавес опустился на мой мозг.

Занавес был мягкий, тёмный, было тепло, легко и никаких мыслей, видений, страха. Всё исчезло в полсекунды, и я вошёл в забытьё, как в открытую дверь.

Книга двадцатая. ПРИАМ У АХИЛЛА

Во мраке высился чёрный каменный улей – Священная Троя. Но не было в каменном панцире молчания и покоя. В комнатах и переходах мелькали огоньки светильников, и слышались причитания и плач.

Плач созревал в гулких стенах, как жемчужина в створах круглой раковины, и рождался, и звучал в глубине эхом нездешним.

Приам сидел в одиночестве, он никого не хотел видеть. Умер Гектор – и вместе с ним умер Город. Седая голова и лицо старика были испачканы пеплом. Очи его текли безнадёжностью и отчаянием. Он оплакивал Трою.

Вдруг дверь отворилась, и в покой вошла Кассандра. Так входит поток свежего прохладного воздуха в комнату, наполненную угаром и духотой. Она прошла сквозь стражу, сквозь вой женщин, сквозь окаменелое горе воинов, прошла, как дыхание уст, как невидимая стрела.

Чёрные звёздные сферы со скрипом повернулись над Городом. Чёрное небо рассматривало Илион; что-то совершалось там, в темноте. Звёздные пути перекрещивались, пересекались небесные реки, и клубились в неизреченной бездне бурлящие водовороты.

Как будто там было не одно небо, а несколько небес, и они накладывались друг на друга. И там, где происходило соприкосновение, вспыхивали водовороты – белые, бурлящие.

Кассандра увидела вдруг не-Город. Пред очами её возник одновременно десяток Городов, и каждый был сам по себе, и они как бы вкладывались один в другой.

У Башни горел сторожевой костёр. И рядом с ним, как бы вложенный в него, пылал другой, зажжённый тысячелетия спустя. И воины Трои сидели вокруг него и тихо говорили о судьбе Города. И в это же самое время языки огня озаряли развалины: Илиона не было, он исчез, превратился в ничто, в молчащую пустоту. А внизу пустоты, у основания Башни, сидели мужчина и женщина, облачённые в причудливые варварские одежды и вели нескончаемую беседу о троянском сокровище.

И золото Илиона проблескивало через землю: драгоценные гривны и кольца, и подвески, и тонкие чеканные блюда и кубки. И слышалось имя: Елена.

– Елена, Елена, – вторило эхо.

А в гулкой дали высился другой Город, связанный с Илионом каким-то призрачным переходом. И он тоже был каменный и пустой, и цельный и разрушенный, многоликий, вложенный один в один. Там лежал снег, и Город молчал, опустошённый чумой. Но его покойников не сжигали, а бросали в мёрзлую землю. И там же, в раскалённом солнце, в жаре, бродили тысячи, десятки тысяч людей. И там же в глубокой ночной тьме горел огонь в печи, а около сидели люди и колдовали, сдвигая время.

Скрипела, скрипела небесная телега, и текли, поворачиваясь, звёздные реки, что-то свершалось в гулком чёрном куполе, и тёмная Троя словно парила над землёй, как бы поднятая на весах.

И Кассандра вошла в этот зыбкий мрак, подобно дыханию ветра.

– Поднимайся, царь. Ты ничего не исправишь своим отчаянием.

– Ты сказала: исправишь? А что я могу исправить? Что мы все можем сделать? Всё уже решено. Единственное, что нам осталось – рыдать на развалинах.

– Ты многое можешь сделать, царь. И, прежде всего, ты должен предать погребению тело славного Гектора.

– Что ты, безумная, говоришь? Как это возможно, когда:

– Собирай выкуп.

– Что?!

– Собирай выкуп. И делай это скорее. Сегодня благоприятная ночь, завтра уже будет поздно. Ночью вы сможете вдвоём беспрепятственно подойти к стану Ахилла. Вас пощадят. Ахилл не будет убивать посла.

– Положиться на милость зверя? Разве у зверя есть рассудок, стыд или честь? Ахилл питается кровью – и ты думаешь, что он остановится передо мной, побоится пролить мою кровь?

Кассандра крикнула в ярости:

– Пусть даже так! Но, по крайней мере, ты погибнешь, как мужчина, не томясь и не предаваясь жалким и позорным слезам. Ты же воин! Вспомни об этом! Говорю тебе: сегодня ничего страшного не произойдёт. Ты должен это свершить.

– Почему?

– О если бы я знала! Но не могу я тебе объяснить! И всё же ты должен послушаться меня! Не бойся. Забудь о страхе. Вспомни, как ты дрался на поле битвы, вспомни свист воздуха, рассекаемого мечом. Ты помнишь пение стрел?! Ты помнишь, как сражался с амазонками, и ветер приносил их визг вместе с камнями пращей?

– Да! – вскричал Приам и поднялся, и схватил отброшенный посох, и ударил бронзовым наконечником о каменные плиты, и сноп искр сверкнул над полом, а посох загудел, как боевое копьё.

– Да! – повторил он. – Уж лучше встретить смерть глаза в глаза, чем гнить в этом угаре!

И он быстро пошёл вон и, выходя, ударил посохом о створы дверей.

Высоко над каменной Троей поднимался спальный покой дворца, сложенный из благоуханного кедра.

Приам поднялся в горницу, за ним шли сыновья: Клит и Гелен. Гекуба тоже была здесь, надрывая душу причитаниями. Царь, не слушая её, открывал крышки больших ларей из драгоценного дерева. Прекрасные, с тонкой резьбой, они скрывали сокровища семьи.

– Перестань, жена, – обратился Приам к супруге. – Перестань. Не человеческий рассудок толкает меня к шатрам Ахилла, а воля Богов. Этой ночью должен я идти и молить о сыне. Он лежит непогребённый там, у берега моря, а дух его мечется и не может миновать подземную Реку. Мы не в силах отбить Гектора оружием. Послов троянских Ахилл не послушает. А меня – послушает. Если же он убьёт меня – это не страшно. Я хочу умереть. Я – воин, а воинам свойственно погибать.