Текст книги "Собрание стихотворений, песен и поэм в одном томе"

Автор книги: Роберт Рождественский

 
Летите дни из-под руки
куда-нибудь подальше…
Давай сыграем
                   в поддавки?
Поддайся мне!
Поддайся!
Поддайся,
             злясь и торопя,
чтоб ветры закрутили…
 
 
Давай придумаем
                       себя
в придуманной квартире.
Сыграем в смех,
                     сыграем в спор,
начнем мириться ласково.
Давай в любовь сыграем
                                 по
системе
Станиславского.
На наши личики
                       сперва
нацепим по улыбочке.
Сыграем в нежные слова, —
то в «кисоньки»,
то в «рыбочки»…
Дожди, —
              туда, где я стою, —
пришли.
Задели краем…
 
 
Давай
        в счастливую семью
немного поиграем.
Давай придумаем
                       друзей.
Весьма надежных.
Нескольких.
Потом
         знакомый фарисей
чуть-чуть добавит
недругов.
А мы друг другу подмигнем
и, приближаясь к истине,
 
 
давай в обиду
                  сыгранем.
Сыграем в слезы
искренние.
Пусть зрители
                   спешат в подъезд
актеров забубенных.
Давай сыграем в то,
                          что есть
у нас с тобой
ребенок…
Идет спектакль
                    на «ура!»
Идет, не повторяясь…
Сыграем?..
 
 
…Кончилась игра.
Сгорела.
Доигрались.
 

 
«Года летят» —
                    банальнейшая фраза.
И все же это факт:
года летят…
Осатанело
             и тысячеглазо
все стадионы за тобой следят…
А помнишь,
                как застыл судья картинно,
чужое солнце
вздрогнуло во мгле.
И грозно снизошла
                          улыбка
                                   тигра
на лик
великолепного Пеле.
Был миг,
как потревоженная мина.
И захлебнулся
                   чей-то баритон.
И был разбег!
И половина мира
в беспамятстве искала валидол!
 
 
И —
      знаменитейший удар с нажимом!
И мяч мелькнул
свинцовым колобком…
А ты
достал его!
В непостижимом!
В невероятном!
В черт возьми —
                       каком!..
Хвалебные слова
всегда банальны.
Я славлю
            ощущение броска!..
 
 
Года летят.
И каждый —
                 как пенальти.
Который ты возьмешь
наверняка.
 

 
А я —
        печальный и веселый —
то радуясь,
то возражая,
хочу найти слова —
                           весомей
отечественного урожая!
 
 
Прищурясь,
                будто посторонний,
оттачивая свой характер,
хочу найти слова —
                           огромней,
чем Млечные Пути
галактик!
 
 
Откашливаясь и бледнея,
отказываюсь от навороченного.
Хочу найти слова —
                            нежнее,
чем темечко
у новорожденного!
 

 
Мы поспели
                 к самому базару,
к самому разгару торжества…
Поглядим,
как кружатся по залу,
сталкиваясь в воздухе,
слова…
 
 
От первого столика
 
 
Я натуру
            закалил
дальнею романтикой.
Знаешь остров
                    Сахалин?
За него!
По маленькой…
Кинь-ка
           этот пирожок
вольному гусару…
Где-то плавает
                   дружок.
Ловит
рыбу-сайру…
 
 
От второго столика
 
 
Старая песенка:
                    «Нашим и вашим…»
Нынче
ее исполнителей —
тьма!
Но согласитесь:
                     бесспорно важен
аналитический
склад ума…
 
 
От третьего столика
 
 
– Ты все-таки решилась?..
– Да вроде
решено…
– А что на службе
                         скажешь?
– А им
не все равно?
 
 
От второго столика
 
 
Становится жизнь круглее —
                                       вестимо!
Я-то ее обогнуть смогу…
Но Петенька мой —
                           большое светило
в своем, как сказать,
                           специальном
                                            кругу…
 
 
От первого столика
 
 
Сильный лирик во хмелю
кореш мой
Володька.
«Человечество люблю» —
выколол у локтя.
Корешок —
                хоть и герой —
с рожей
непотребной…
Между
         первой и второй
долбанем по третьей?
А?..
 
 
От второго столика
 
 
Мой Петенька вам объяснит
                                      конкретно…
Он растолкует
с научностью всей:
слова
       гениально слепого
                                грека —
вечный эпиграф
любых одиссей…
 
 
От третьего столика
 
 
– А что подругам скажешь?
– Придут и в новый
дом…
– А что ты скажешь сыну?
– Скажу:
поймешь потом…
 
 
От первого столика
 
 
Черту лысому родня —
Нинка
с Шикотана —
заморочила меня
и защекотала!
Я ж ее —
            и так и сяк,
а она —
прилипла!..
Жизнь
         пошла нараскосяк,
жуть как неприлично!..
 
 
От третьего столика
 
 
– А что ты скажешь маме?
– Да что-нибудь
скажу…
– А что ты скажешь
                            мужу?
– Скажу,
что ухожу…
 
 
От второго столика
 
 
Мой Петя
не ради презренных денег
уже
дис-сер-та-ци-ю
                     завершил!..
Мой Петя —
а это сказал академик! —
достигнет
             невиданнейших вершин!..
 
 
От первого столика
 
 
Не могу ее забыть! —
Вот и вся
беседа…
Человечество любить —
проще,
чем соседа…
 
 
От второго столика
 
 
Мой Петька
                не то что иные балбесы!
Мой Петька
                еще по-норвежски сечет!..
 
 
От первого
 
 
Мамаша!..
 
 
От третьего
 
 
Девушка, будьте любезны!..
 
 
От первого
 
 
Кофе по-быстрому!..
 
 
От второго
 
 
Водки!..
 
 
От третьего
 
 
Счет!..
 

 
Мы выучили фразу, —
легко за нею
                 скрыться:
«Нельзя все делать сразу…
Не надо
торопиться…»
Дороги, как запевы,
бегут
       по белу свету.
Но я еще успею…
Но я потом
поеду…
Я после
          домечтаю…
Потом
увижу море.
Дострою.
Дочитаю.
Додумаю.
Доспорю…
Смогу и не сробею,
не слушая укоры.
Я все еще успею, —
пусть даже
и не скоро…
Живешь и забываешь,
что жизнь
имеет сроки…
Успеть бы нам,
                    товарищ,
сказать в конце дороги:
«Не так, наверно,
                       жили
мы с самой колыбели.
Как жаль,
что не спешили!
Как жаль,
что не успели!..»
 

 
Да,
    сначала было
                      слово!..
 
 
Зоревая позолота
облетела с небосклона.
И звучало слово
                      так:
«Мы – отсюда.
Мы – карелы.
Мы тонули.
               Мы горели.
Мы
до старости
старели.
Нас
     не купишь за пятак.
Камни пашем.
Камни сеем.
Сердце тешим
                   горьким зельем,
рыбою
да хлебом серым, —
так
    от века суждено.
Ну, а если в землю канем,
нас укроют
               тем же камнем,
тем же самым
                  серым камнем.
Нас укроют.
Как зерно…»
 
 
Час настал.
Зерно упало.
Запахом земли пропахло.
Не сопрело.
                Не пропало.
И вздыхая тяжело,
продиралось сквозь каменья,
говорило:
             «Я сумею!..»
повторяло:
              «Я сумею!..»
И сумело.
И взошло.
Не березкой кособокой,
не цветочком беззаботным,
а взошло оно
                  собором
возле медленной воды.
Он стоял легко и крупно.
К облакам вздымаясь круто,
купола
         светились кругло,
будто спелые плоды.
Был легендой он и благом.
Так стоял,
             как будто плавал.
Так звенел,
               как будто плакал
(словно плакала душа).
Он стоял,
             сравнясь с зарею,
над холодною землею
деревянной чешуею,
будто листьями,
                     шурша.
 
 
Он покачивался плавно,
многостенно,
многоглаво, —
ширь —
           налево и направо!
Щуки плещутся в тиши…
Он стоял,
             слезу роняя,
мир
     собою заполняя,
в землю уходя
                   корнями…
 
 
Так и выросли
Кижи.
 

Могила И.А. Федосовой до сих пор не найдена. Знают только, что знаменитая народная сказительница похоронена в Заонежье на кладбище села Кузаранда.

 
Возле озера
                сгнила оградка тесова.
На горе́ —
деревянных крестов разнобой…
Спой,
       Ирина Андреевна,
                               свет-Федосо́ва!
Про крестьян Олонецкой губернии
спой.
Спой про них и за них.
За могутных,
за рыжих,
за умельцев,
                уставших от долгих трудов,
за больных бурлаков,
за гундосых ярыжек,
за обиженных свекром и боженькой
                                                вдов.
За прозрачных старух,
за детишек в коросте,
за добытчиков леса
                          на тропах кривых…
Ты, Аринушка,
выскажи их безголосье.
Пособи сиротинам.
Уважь горемык.
Научи их словам,
                       дай им собственный голос,
тем, которые, —
ежели полночь страшна, —
медяком похваляясь,
в беде хорохорясь,
по-звериному
                  воют над чаркой вина…
Ты спаси их.
Спаси от извечной напасти.
Ты их выпрями,
                     выправь,
                                людьми назови.
Ведь не зря по России —
все Спасы да Спасы.
На Терпении Спас.
                          На Слезах.
                                        На Крови…
Ты начни причитанье тихонько.
                                           Особо.
Неторопко.
Нежданно, как дождь в январе.
Спой,
       Ирина Андреевна,
                               свет-Федосо́ва!
Спой, как в детстве,
на Юсовой скорбной горе…
Впереди у тебя —
                        одинокая старость,
и могила,
ушедшая в небытие…
 
 
Лишь бы песня
                     осталась.
Лишь бы правда
                      осталась.
Лишь бы дело
                   осталось.
Твое и мое.
 

 
Северное название
для перекрестков
                       ро́сстани.
Росстани —
                расставания,
сизых туманов роздыми.
Сонных озер свечение,
жажды моей утоление.
Росстани —
                разлучения.
Росстани —
                отдаление…
Росстани!
Полночь морозная
охнула
         и пропала!
Вымахнувшие розвальни,
лошади
          в клубах пара!
Черные,
как супостаты, —
вдаль
       по белому полю…
(Где это было, кстати?
Жалко,
что я не помню…)
Десять шагов
                 до росстани.
Столько же —
до расставания…
 
 
Звезд
голубые россыпи
вздрагивали, позванивая.
Слушая ветры добрые,
гладя березы нежно,
я проходил
               сквозь долгие
росстани
Заонежья.
Зная, что в ливнях
                         росных, —
то электронно,
то ветхо, —
 
 
все мы живем
                  на росстанях,
на сквозняковых росстанях,
на бесконечных росстанях
невозмутимого
века.
 

 
Прямо над Онегою —
                              десять
                                      бань…
Таз эмалированный —
будто барабан!
Десять потрясений,
                          десять заварух,
десять раз:
              «Ох, ты-ы!..»
десять раз:
              «У-у-ух!..»
Десять раз – холодно,
                              десять – горячо,
десять раз
веником —
               через плечо!
Простуда не в простуду,
                               беда не в беду!
Десять поминаний
                         черта в аду!..
Десять долгих выдохов:
«Кончено…
Предел…»
Десять обновленных,
                            распаренных тел…
А через дорогу —
                        десять
домов.
Над печными трубами —
                                  десять дымов.
Десять хозяюшек
                       угодить хотят,
булки-налетушки
                       в масле бухтят…
 
 
Десять аккуратных
                         стираных рубах.
Десять папиросок
                        мерцают в зубах.
Десять откровений:
«Жар неплохой…»
Десять ложек
                 тянутся
                           за ухой.
Десять перепутанных
                             прядей волос.
Десять капель белого:
«Чтоб спалось!..»
А уха навариста,
уха – янтарь.
От нее не запах —
                         сплошной нектар!..
Десять лбов наморщенных.
Десять умов.
Сто стаканов чая
                      на десять домов!..
Ночь.
Отдохновение.
Тишина.
Десять ультиматумов:
                            «Спать, жена!..»
 
 
…И такое озеро
за окном —
десять океанов
                   поместится
                                  в нем!
И такой дурманище
от земли, —
даже в бане
               веники
                        расцвели.
 

 
Мы стоим перед Кижским собором
                                               одни.
Мы стоим,
              пересчитывая купола.
И не верим еще,
что прекрасны они
тою силой,
              что их воедино свела.
Богатырское племя.
Дружина.
Семья.
Им —
        земля тесновата.
И небо —
             мало…
 
 
Мне везло
              на дороги.
Но больше
везло
на друзей настоящих,
И ежели я
проиграю
             с какой-нибудь пулею
                                          спор,
упаду
на ладонь потемневшей травы,
встанут
          други мои.
Будто Кижский собор.
Над могилой склонив
                             двадцать две головы.
 

 
Подробности ищу,
                         подробности.
Ищу,
не сознавая риска.
В неповторимости,
                         в негромкости
того, что снова повторится.
Мне эта жизнь по нраву.
                                 По́ сердцу.
Лес
белизною разрисован.
И в нем подробности
                            топорщатся
ладошками
небритых сосен…
 
 
Синицы спорят не по-зимнему.
И опрокидывает в лето
летящая
           вкось по осиннику
подробность
беличьего следа…
И влагой —
                пряною и душною —
вдруг отзовется мгла лесная…
О том, что было,
я не думаю.
Того, что будет,
я не знаю.
Я только ощущаю запахи
весны
и завтрашних ромашек…
Зрачки ворон
                  блестят, как запонки.
Дверями
магазины машут…
Пусть изгибается
                       и стелется,
и гладит сизый лед
поземка, —
на март
          дорога не надеется,
бежит из города позорно.
Без сожаления,
                    без адреса,
без остановок —
через,
через…
 
 
А в колеях —
                  воды на четверть.
И солнца —
на четыре августа.
 

«Линия»
1973

 
Что же такое
                 «мы»?
Мы —
из лесов безбрежных.
Мы —
из блокадной тьмы.
Мы —
из стихов сгоревших.
Из невысоких изб.
Песенного всесилья.
Мы —
из бессмертья.
                   Из
плоти твоей,
Россия!
Мы от свинцовых розг
падали в снег с разбега.
Но —
        поднимались в рост,
звонкие,
           как победа!
Как продолженье дня,
шли
тяжело и мощно…
Можно
         убить
                 меня.
Нас
убить невозможно!..
 
 
Что же такое
                 «мы»?
Веруя в пробужденье,
взяв у земли взаймы
силу
в момент рожденья,
мы ей вернем сполна
все,
    что она давала.
Только б
            была
                  она!
Лишь бы
            существовала!
Мы проросли из нее,
будто трава степная…
 
 
Гибнет в печи смолье,
солнце напоминая…
Глядя в лицо огня,
я говорю тревожно:
можно
         убить
                меня.
Нас
убить невозможно!
 

 
Вырастешь, Ксенька,
                           строки эти прочти…
 
 
Водосточные трубы
уже устали трубить!
Целый час ты живешь на земле.
Прими ее.
             И прости,
что земля еще не такая,
какою ей надо
                   быть…
На земле умирают и плачут.
По земле ручьи бегут нараспев.
Задыхаются пальмы.
Чавкает тундровый мох…
Я хотел ее сделать
                        самой праздничной!
И не успел.
Я хотел ее сделать
                        самой улыбчивой!
И не смог.
Я над нею трясся.
                       Я ее так просил!
Я земле открывался.
Понял ее язык…
Ты прости отца.
У него не хватило сил
накормить голодных,
                            оживить убитых,
                                                  обуть босых,
Мы —
всегда продолженье.
И я
     не начал с нуля.
Мы —
всегда продолженье!
Распахнута настежь дверь.
Будет самой счастливой
                                твоя и моя земля.
В это верит отец!
И ты —
           непременно —
                               верь!
Ты пока что не знаешь,
как пронзителен шар земной.
Что такое «светло» —
                             не знаешь.
Что такое «темно».
Что такое «весна».
(Хотя родилась ты —
весной.)
Что такое «снег».
(Хотя снега
полным-полно.)
Целый час
              ты живешь на планете…
Привыкай дышать.
Продолжай сопеть.
Начинай басить
                     с номерком на руке…
 
 
Даже имя свое
еще не можешь ты удержать
в малюсеньком,
почти невзаправдашнем
                                кулачке.
 

 
«У вас шум в сердце…» —
врач сказал…
Увы,
пора кончать базар…
Шум в сердце?
Надо же!..
 
 
Хотя,
наверно, это – шум дождя…
А может —
госпитальный стон…
Бинты —
             светлее, чем престол.
Мы шефы.
Нам по десять лет.
Нас ждет бескарточный обед!
Мы – шефы.
Мы даем концерт.
У главврача смешной акцент,
когда он нас благодарит…
Рыдает нянечка.
Навзрыд.
Постель
          пустая, как бельмо.
На ней —
невскрытое письмо…
 
 
Шум в сердце?..
Странный шум тайги
пылающей.
И крик:
          «Беги!..»
Шофер
в дымящемся рванье.
Таймень,
сварившийся в ручье…
И полз по веткам,
                        и дрожал
хрустящий, оголтелый жар.
Медведица —
седая вся —
визжала,
           лапою тряся…
 
 
Шум в сердце?..
Шум
      метели той.
Пурги,
как флотский борщ, густой.
Бортинженер пропал тогда…
Давила спины корка льда.
Мы —
как в негнущейся броне —
брели по снежной целине.
Брели.
Костры до неба жгли.
Стреляли.
Так и не нашли…
 
 
Шум в сердце?..
Отзвуки
           твоих
шагов.
Я снова слышу их.
Ты шла по медленному дню.
В надежду.
В новую родню.
Шла в сплетни.
Шла в больные сны.
Шла в губы.
В звание жены.
В пеленки.
В зарево плиты.
В любовь.
Так приходила
                    ты!..
 
 
Шум в сердце?..
Жаркий шум толпы.
Хмельной.
              Встающей на дыбы.
За мертвых и живых пьяны, —
солдаты ехали с войны!
Солдаты
победили смерть!..
А где же им еще
                      шуметь?
 

 
Это —
         музыка налетела!
Тишина ушла отдохнуть…
Ах, какое хорошее дело:
с тротуара
              в колонну шагнуть!
Быть не около —
а со всеми!
Не поблизости,
а – среди.
В неосознанном потрясеньи
солнце чувствовать впереди.
Это детство меня настигло…
Оглядевшись едва-едва,
ах, как помню я
                     все мотивы!
Ах, как путаю
                   все слова!
Снова
        музыка налетает…
 
 
И —
частичкой иных миров —
в белом небе
                 неслышно тают
леденцы
воздушных шаров.
 

 
Сколько секунда значит?..
Если в секунду эту
ты
повернулся к свету —
много
секунда значит.
 
 
Сколько секунда длится?..
Если в кромешной буре
надо шагнуть под пули —
долго
секунда длится.
 
 
Сколько секунда сто́ит?..
Если живешь,
не тлея,
если с тобой светлее —
много
секунда сто́ит.
 
 
Сколько секунда весит?..
Если в секунду эту
ты ощутил победу —
много
секунда весит.
 
 
Сколько живет секунда?..
Если в дожде мгновений
в мире
родился гений —
вечно
живет секунда.
 
 
Сколько секунда значит?
Это я точно знаю:
больше, чем жизнь иная,
в жизни
секунда
значит!
 

 
Провожаний
                 немое кино.
Я устал от него —
                         от такого.
Полуобморочно,
бестолково
и безжалостно длится оно.
Без конца продолжается мука.
Кто-то накрепко запер окно.
Вновь с перрона —
ни крика,
            ни звука —
лишь движенья.
Немое кино!..
 
 
Провожают кого-то студенты
разноцветной ватагой галчат.
В свитера по сезону одеты,
Что-то вечное, видно,
                             кричат…
Плачет женщина.
Снова и снова
заполняет тоскою вокзал.
Вижу слезы.
Не слышу ни слова.
И поэтому
              верю слезам…
Я уже уезжаю с рожденья.
Даже, может, – уехал давно!..
 
 
Наказанье мое,
наважденье —
провожаний
                немое кино.
 

 
Над морем
              разлегся упруго
прозрачный
звенящий покой…
 
 
Мы вряд ли узнаем друг друга
потом, в толчее городской.
Особенно, если зимою.
(Где виделись?
Вспомни…
Пойми…)
Мы завтра покинем приморье.
Мы станем другими людьми.
Возьмем сапоги почвоведов,
замшелые тексты речей,
плащи-невидимки разведок,
стерильные маски врачей,
литые шахтерские каски,
зазывные платья певиц…
Мы ринемся в штили и качки!
И вспыхнет над каждым
девиз…
Озноб, озаренья, печали,
вокзалы,
пустая тоска,
восторженный крик и молчанье, —
все это потом…
 
 
А пока —
ракушки о музыке бредят.
Протяжные сосны прямы.
Песок нескончаемо греет.
Топорщится море…
 
 
И мы
пред этим размахом прохладным,
завидуя сами себе,
равны по уму,
                  по талантам,
по званиям
и по судьбе.
 

 
Тот самый луч,
                    который
твоих коснется
рук,
покинув
           мыс Китовый,
опишет полукруг.
И в море не утонет.
Пушист и невесом,
он был в моих ладонях
застенчивым птенцом…
 
 
Он замелькает вскоре
над рябью свежих луж.
Сквозь облако тугое
пройдет тончайший луч.
И облако,
             как сердце,
пронзенное стрелой,
забыто и рассеянно
повиснет над страной…
На запахи грибные
прольется луч из тьмы.
И за лучом
              печные
потянутся дымы.
Он высветит,
                 с разбега
запутавшись в звонке,
 
 
скелет велосипеда
на пыльном чердаке.
Смахнет росу
                  с тычинки
ленивого цветка.
В больших глазах волчицы
застынет, как тоска.
Упав на лес полого,
пожухлый лист пронзит.
Перечеркнет болото.
По насту заскользит.
На половицы в доме
он хлынет, как обвал…
 
 
Я пил его с ладони.
Пил,
словно целовал…
Покинул
            мыс Китовый,
как песня
для двоих, —
тот самый луч,
который
коснется
           губ твоих.
 

Я. Голованову

 
Как будто бы обидевшись на берег,
от берега
отходит океан.
Отлив…
           Песок прочнеет и грубеет.
И выплывают,
                   словно на экран,
в остатках пены —
                         банки из-под сока,
обрывок сети,
скользкая доска,
стеклянный шар,
раскосая красотка
на потемневшей крышке сундучка.
Монета, —
будто чье-то подаянье.
Пластмассовый индеец на арбе…
 
 
Постой!
И это
       было
             в океане?!
Все это
океан
носил в себе?!
И выкинул?
               И вспоминать не хочет?
И задавать вопросы не велит?..
 
 
Ага-а-а!
Попался, старый барахольщик!
Великий?
Ты не так уж и велик!
Во мне ведь тоже – всякое.
Любое.
Про что у нас воспитанно молчат.
Теперь сравниться я могу с тобой!
Хоть в слабости.
Хоть в этих мелочах.
Хоть в чем-нибудь.
Хоть в самом окаянном!..
 
 
Я вдруг переиначил
жизнь
свою.
Уже судьей
               стою над океаном.
Красиво и рассерженно стою.
Мне хорошо.
Я – в гневе.
Я караю.
Я —
как всесильный бог —
                              нетерпелив…
 
 
Что океану!
Океан —
             бескраен.
Он занят.
Начинается
               прилив.