Текст книги "Собрание стихотворений, песен и поэм в одном томе"

Автор книги: Роберт Рождественский

 
Спят девочки
                  Галина и Елена.
Два светлячка.
Две льдинки.
Две невесты.
Тень занавески
                    выгнулась нелепо.
И кажется, что дышит
занавеска.
Девчонки спят…
 
 
А мы с тобою
                   взглянем
на то,
к чему приглядываться
                              сто́ит!
Вот небоскреб,
как градусник, стеклянен.
И лифт внутри его —
как ртутный столбик.
Он лезет вверх.
Потом
         летит обратно.
Он мечется.
Он сам с собою спорит.
(Наверно, у больного —
                                 лихорадка.
Наверное, больной
себя не помнит!)
И улицы
            дымятся, как порезы.
 
 
Бетон дорог
дождинками исколот.
Совсем не зря
                   холодные компрессы
неслышных облаков
легли на город…
 
 
Земля уснула,
                  сжавшись, как ребенок.
Пронизаны ладошки
бледным светом.
И звезды,
             будто стая перепелок,
по небу разбрелись.
А в небе этом
луна повисла
                 сочно и нахально.
Девчонки спят,
смешно развесив губы…
 
 
Как я хочу,
чтобы от их дыханья
вдруг запотели
все стереотрубы!
Вдруг запотели
стекла перископов
и оптика
            биноклей генеральских!..
 
 
Девчонки спят.
Трава растет в окопах.
Тоскует лес
               о предрассветных красках.
И тишина похожа на подарок.
И призрачно
березы холодеют…
Пусть окна
               стратегических радаров
от детского дыханья
запотеют!..
 
 
Пророчит ранний мох
                              грибное лето.
Спят девочки
                  Елена и Галина.
Забывшись на мгновенье,
спит планета.
 
 
И руки
         сложены,
как для молитвы.
 

 
А было так, что мы,
забыв часы дремотные
и закатав штаны,
тянули сети мокрые.
Тянули,
          будто зуб.
И крякали простуженно.
Тянули,
          будто в суд
опасного преступника.
Мы жили в этот миг
мечтой,
почти провиденьем, —
как под нестройный крик
на берег
реку вытянем!
Она зальет луга,
заполнит рвы и рытвины.
И в струнах
ивняка
забьют хвостами
                      рыбины…
 
 
А коль не хватит сил
тянуть, —
чего бахвалимся? —
река
      разверзнет синь,
и мы в нее
провалимся!
Уйдем
        мальков пасти.
И, чертыхаясь тягостно,
по нашему
              пути
покатятся,
потянутся
прибрежные леса,
дома в дыму смородинном,
 
 
заблудшая коза
и парень с мотороллером…
 
 
Тянули мы,
пока
все было
            по-хорошему…
Потом —
текла река.
И на песке
              взъерошенном,
натуженно дыша,
по-рыбьи
             тихо охая,
лежали два ерша.
И мы лежали около…
 
 
А в небе
           солнце шло.
Тяжелое.
Значительное.
И жгло,
как сквозь стекло
увеличительное.
 

 
Мотор перегретый натужно гудел.
Хозяйка, встречая, кивала…
И в каждой квартире
с портрета глядел
спокойный Эрнесто Гевара…
 
 
Желанья,
            исполнитесь!
Время,
         вернись!
Увидеться нам не мешало б…
Вы очень похожи,
товарищ министр,
на наших
             больших комиссаров.
Им совесть велела.
Их горе зажгло.
Они голодали и стыли.
Но шли с Революцией
                              так же светло,
как реки
идут на пустыню.
Была Революция личной,
                                  живой,
кровавой
и все же —
               целебной.
Они называли ее
мировой!
Что значило —
                     великолепной…
 
 
– Товарищ Гевара,
песчаник намок
под грузным
                 расстрелянным телом…
 
 
– Я сделал,
                что мог.
Если б каждый,
                     что мог,
однажды решился
и сделал.
 
 
– Но жизнь
                 не меняется!
Снова заря
восходит, как будто впервые.
А что, если вправду
                          погибли вы
                                         зря?
 
 
– Пускай разберутся
живые…
 
 
– Но вам
             понесут славословий венки,
посмертно
пристроятся рядом.
И подвигом
                клясться начнут леваки!..
 
 
– Вы верьте делам,
а не клятвам.
 
 
–  А что передать
                         огорченным бойцам,
суровым и честным, как Анды?
 
 
– Скажите:
по улицам
              и по сердцам
проходят сейчас баррикады…
 
 
– А что, если вдруг
                           автомат на плече
станет
        монетой разменной?..
 
 
Нахмурился Че.
Улыбнулся Че.
Наивный
             Че.
Бессмертный.
 

 
Мы —
         хиппи.
Не путайте с «хеппи».
Не путайте с нищими.
Денег не суйте…
Не спят
полицейские кепи
в заботах
             о нашем рассудке.
Ничьи мы.
Не ваши,
            не наши.
Ничьи мы.
Как мокрые ветры.
Прически —
                 по виду монашьи.
Но мы не монахи!
Хотите —
              проверьте.
Ничьи мы.
Как пыль на дороге.
Как шорох прибоя,
                         картавы.
Нас греют
девчонки-дотроги,
покорные,
             будто гитары.
Потейте!
Бумагу марайте.
За теплое горло берите знакомо.
Плевать нам
на ваши морали!
Продажные
               ваши законы!
Плевать нам
на то, что встречаете бранно!
На то, что шагаете мимо.
И если вы – мир,
то тогда мы —
                    приправа
для этого пресного
мира!..
Мы, как в драгоценностях, —
                                        в росах.
Мы молимся водам
                         и травам.
Босые —
средь ваших «роллс-ройсов».
Назло вам.
              На смех вам.
                              На страх вам.
Сдавила бетонная бездна.
Асфальт отутюженный высох…
Мы —
         вызов.
А может быть, —
                       бегство.
А может быть, сразу —
и бегство.
И вызов.
 

Монреаль

На руинах разрушенного инкского города в Перу испанцы построили свой город…

 
Бог
     испанцев не простил.
Отомстил.
С вечера
           трясется
                      Куско!
 
 
Месяц в небе
как печать.
Непонятное
                искусство —
землю
взять и раскачать!
Подминая,
              вырастая,
сшиблись
каменные лбы!
Все фундаменты
                      привстали,
будто кони,
на дыбы!
Задышали дымом
                        кони.
Бог
испанцев не простил.
Где
    узорные
               балконы?
Где
    колониальный
                       стиль?
Это —
         накипь.
Это —
         пена.
В этом месте
                 быть
                       должно
то, что инками
воспето.
Инками
возведено!..
Храм
       готов кричать от боли!
Храм танцует!
А затем
католические
                  боги
обрываются
со стен.
Подчинившись
                    божьей каре,
 
 
тусклым золотом
                       расшит,
сам Христос
развел руками
тонкими.
И так лежит…
Отойди!
           Земля гуляет!
Отодвинься
                от земли…
Пусть природа
исправляет
то,
что люди
не смогли!
Раскатилась,
                раскалилась,
пальцы
          врезаны в бока…
 
 
Торжествует
справедливость.
Месть
        грядет
                через века!
 

Есть в перуанских Андах вершина.

А на ней – развалины города.

Развалины последней столицы империи инков…

 
Мачу-Пикчу!..
Глаза закрываю,
                     шепчу:
                              «Мачу-Пикчу!..»
Мы —
ослепшие
ждали тебя,
               будто пума – добычу.
Мы стремились к тебе,
как забытый наследник
                               к престолу.
 
 
Было душно и холодно.
Гордо.
И очень просторно.
Мачу-Пикчу
                накатывалась
и к вискам подступала.
Мачу-Пикчу
                покачивалась,
бесконечностью пахла.
Пахла прерванной стройкой.
И мокрой землей.
И лугами…
Жили здесь
                великаны.
Работали здесь
                    великаны.
Я не знаю —
                  когда.
И зачем.
Знаю только,
                 что жили.
Ливни их забавляли.
А землетрясенья смешили.
А когда надвигались на город
тугие лавины,
то они их, дурачась,
в литые ладошки
                       ловили.
Над горами вставали закаты
из кованой меди.
 
 
День для них проходил.
А для нас он равнялся
                              бессмертью.
Жили здесь
                великаны.
Размашисто жили.
                         Разгульно!
Нам —
          полжизни прожить.
А для них это —
                       меньше секунды.
Жили здесь
                великаны…
 
 
С того потрясенного года
плещет море,
соленое
от великаньего пота!
Угловатые айсберги
трутся о темные камни.
Это —
         слезы детей великаньих.
И жен великаньих.
В них теперь отражаться рассвету
и гаснуть закату…
Великаны потомкам своим
загадали загадку.
И куда-то ушли.
Улетели куда-то.
Уплыли…
 
 
Но в спокойствии стен,
но в любой неотесанной глыбе,
в клочковатом тумане,
в журчанье ручьев по террасам
до сих пор существует,
не меркнет
              непонятый разум.
Он остался как вечное эхо.
Как руки у горла.
Лишь ему одному
подчиняются сонные горы.
Мы под ними —
со всем, что в нас есть —
мельтешащим,
                   посконным,
в состояньи микробов,
которые —
               под микроскопом…
 
 
Мачу-Пикчу!..
Глаза закрываю,
                     шепчу:
                              Мачу-Пикчу!..
Мы —
оглохшие —
ждали тебя,
               будто пума – добычу.
Ты взглянула в упор
на смешных,
                 суетливых козявок…
И закуталась в облако —
ждать
настоящих хозяев.
 

 
Если позволите
или попросите,
я расскажу вам
                   о Старом Дели…
Спали на площади,
спали на площади
люди —
            не люди.
Тени —
           не тени…
Мы
сквозь лежащих
                      шагали дылдами.
Шли, как реклама,
среди отекших.
Площадь храпела,
                        укрывшись дырами
бывших заплат,
невозможных одежек…
В небе луна
караваем хлеба, —
недостижима, как хлеб, —
                                   висела.
Мы не глядели
                    ни вправо, ни влево,
воздух заглатывая
от потрясенья.
Каменный крик
                     колотился в горле.
Мы,
опустив потрясенные головы,
шли через реку
                     рванья и горя.
Вброд
через реку надежд
                        и голода.
Мы перешагивали,
                         переступали
через дыханья и сновиденья…
Чуть копошилась
                       гигантская
                                     спальня —
площадь у ратуши
в Старом Дели.
Мне ее за год
                  не перейти.
Груз этой площади
                           давит
                                  тяжко…
Вот.
…А теперь ты
                  встань и прочти
здесь
что-нибудь о цветах
                           и пташках.
 

 
Он сидит —
                 худой,
как ноябрьский куст, —
посреди суеты
и новейших веяний.
Он жует губами,
                      будто на вкус
пробует
каждое из мгновений.
Рядом —
            радужный вихрь
случайных мазков…
В стариковских глазах
глубоко и пустынно.
За его спиною
столько
веков,
что ему перед будущим
                               даже стыдно!
 

Бомбей

 
Три раза я в теченье дня
сырой морковью хрупаю…
Желаете
           нанять меня?
Тогда
платите рупию!
 
 
Явлюсь из ваших детских снов.
Доставлю счастье полное…
 
 
Жалею очень я
слонов,
которые свободные…
Конечно, там еда
                       свежей,
там нет зловоний города.
Конечно,
            мочки их ушей
железом не проколоты.
Не спиливает им никто
их бивни драгоценные…
 
 
Слонов жалею я
за то,
что жизнь у них —
                          бесцельная.
Погонщик – мне,
                        а им – вожак
начальником приходится.
И говорят,
              что сам раджа
порой
на них охотится…
Как им, наверно, в темноте
пустынно и не радостно!..
 
 
За мной охотятся
                       лишь те,
кто —
с фотоаппаратами.
К тому ж гордиться я могу
накидкою красивою,
когда за мелкую деньгу
фотографам позирую.
Гремит,
          позванивает
                          цепь.
Сношу —
заменят новенькой…
 
 
Зато есть цель.
И эта цель
близка,
         как дверь слоновника.
 

Тадж-Махал – гробница, построенная императором Индии Шах-Джеханом в память о своей любимой жене Мумтаз-Махал. Имя зодчего неизвестно.

 
Он —
белее белого,
праздничнее празднества.
Вымахнув над бедами,
высотою
           дразнится.
К небесам из марева
сладко
         лезет
                купол,
свысока посматривая
на индийских кукол.
Сладкие орнаменты,
сладкая природа
ссорятся с пернатыми
тихо и нестрого.
Приторно,
              незагнанно
зной плывет по стенам…
Тадж-Махал
из сахара,
очевидно, сделан.
От такого качества,
несмотря на тление,
слаще новых
                 кажутся
прошлые столетия…
 
 
Люди
        пола слабого,
женский век не кончен.
Ах, как вы до сладкого
и сейчас
охочи!
Разукрасив личики
грозно и эффектно,
ах, как вы мурлычете
от речей конфетных!
 
 
Делитесь обидами.
Но —
теперь и раньше —
кажетесь
            рабынями,
правите
          мирами.
Медлите,
торопите
гордо и нахально…
 
 
Вы нам
          глазки строите.
Мы вам —
Тадж-Махалы.
 

 
Хочу я так начать стихи:
меланхоличный гид
острит:
«Поскольку это
                    Леди-стрит,
сейчас мы все холостяки…»
 
 
Иди!
      Торгуйся!
                   Выбирай! —
Стоят плечом к плечу.
Впритык.
Доступный рай.
                     Дешевый рай
для морячков
и забулдыг…
Старухи.
           Девочки почти.
(Вон той
чуть больше
                 десяти…)
Вахтеры
           временных жилищ.
Размазанные пятна
лиц.
Ты вслушайся
в зазывный
               смех.
Шагни.
Как хочешь назови
пеналы
          для земных утех,
сплошное лежбище
любви…
Несчитанный,
живой товар.
С цветочком.
                 С блестками на лбу…
 
 
…Постой!
Зачем
        кривишь
                    губу?
А ты
себя
не продавал?!
А я
себя
не продаю,
когда, —
всем флюгерам под стать, —
по морде
            подлеца
                       не бью?
(А мог бы!
Ох, как мог бы
                    дать!..)
А ты
себя
не продаешь,
на что-то главное
                        плюя,
когда напропалую
пьешь,
а после плачешь
                      в три
                             ручья?!.
А я
себя
не продаю
в единственнейшем из миров,
когда —
           измотанный —
                                стою
в скрещении
прожекторов?..
 
 
Играет музыка.
Закат
багровым фонарем
                         горит.
И окна —
как колоды карт…
И Леди-стрит.
И Леди-стрит.
 

Бомбей

 
Бастует Лувр,
                  стальные двери стиснув.
Бастует мир карманников
и сыщиков.
Бастуют звезды
                     дорогих стриптизов
и продавцы
                дешевых магазинчиков.
Бастуют кони.
                   Ипподром пустует.
Бастует банк
и центрифуги прачечных.
Рад гимназист:
                   учителя бастуют!
Угрюм пижон:
                   пропал бензин в заправочных…
В крутых цехах
                    темно бастуют тигли.
Над министерством
флаг повис
              расслабленно.
Бастуют почтальоны,
и притихли
в подвалах почт
                     любовные послания.
Метро бастует,
                   сжавшись недоверчиво.
На тротуарах мусора —
навалом!
Бастует солнце.
                     Дождь
                             заладил с вечера —
 
 
перемывает косточки бульварам.
Лежат листовок слипшиеся патлы…
 
 
…Работает
особая полиция.
Работают кафе,
кинотеатры,
бармены,
проститутки
и политики.
 

Париж

 
Ностальгия бывает
                         по дому.
По Уралу,
по Братску,
по Дону.
По пустыням и скалам белесым,
невозможно прозрачным березам.
По степям, где метели тугие…
 
 
У меня
по тебе
ностальгия.
Ностальгия
               по каждому вздоху.
Ностальгия
               по тихому стону.
По твоим просыпаньям тяжелым.
По глазам и плечам обнаженным.
По мгновеньям, когда ты со мною.
По ночному бессонному зною.
По слезам
и словам невесомым.
По улыбкам
и даже по ссорам!
По губам,
            суховатым с морозца…
Я,
решив с ностальгией бороться,
уезжаю!
Штурмую платформы…
Но зачем-то
ору в телефоны!
 
 
Выхожу из себя от восторга,
дозвонившись из Владивостока.
Ошалев от колесного писка,
сочиняю длиннющие письма.
Умоляю тебя:
                  «Помоги мне!
Задыхаюсь
от ностальгии!..»
Ты молчишь.
Ты спасать меня
                      медлишь…
 
 
Если вылечусь —
тут же
заметишь.
 

 
Как много
              эта женщина
знает про меня!..
 
 
Я чувствую:
                скрежещуще
закрылась западня!..
У ветра
          вкус ирисочный.
Река черна,
               как морс.
Садится иней
                  призрачный
на мой бесстыдный мозг.
Где
    неживые заросли
непроходимых трав.
Где глухо и безжалостно
ворочается страх.
Где за полночь
                    радения
щемящи,
как вокзал.
Где вдруг хлестнут
                         видения,
как бритвой по глазам!..
Все это ей прошепчено.
Расхвастано, звеня…
Как много
              эта женщина
знает про меня!..
 
 
Сады от вьюг воспрянули,
беснуются коты…
И мы опять
                расправили
павлинии
хвосты.
То свадьбой,
                 то поминками
врезаются года…
А мы о ней —
                   с подмигами.
Красавица,
айда!
Айда! —
           в тугую патоку.
Айда! —
           на сквозняки.
Скорей! —
              уже распахнуты
ночные кабаки!
Все это наша вотчина,
пока не сгинул
                    век!..
 
 
Она неразговорчива.
Она глядит
               поверх.
Беспомощна.
Торжественна.
Трава судьбы горчит…
 
 
Как много
             эта женщина
знает.
И молчит…
 

 
Океан
        созвал собрание
                              рек.
Было холодно еще.
Шел апрель.
И струились,
                 как зерно из прорех,
голубые капли
южных морей.
Реки севера
               наморщили лбы,
голос их был леденяще высок.
Все почтили память,
                           встав на дыбы,
ручейков и рек,
ушедших
в песок.
На поминках океан
                          так плясал,
так рыдал,
так необузданно
                      пил,
что взлетала, будто смерч,
к небесам
водяная
          удивленная пыль…
Амазонку
             он к Днепру ревновал,
лобызался с Гангом
в пьяном дыму…
 
 
Три недели
океан
бушевал.
И никто не понимал —
                                почему.
 

Д. Гранину

 
Жизнь,
в которой все не просто
(свеженький пример
                           беру),
начинается с вопроса:
«Ну
     и как там
                 кенгуру?..»
 
 
Дальше – больше,
дальше – эхом,
 
 
колыхаясь на ветру:
«Из Австралии
                    приехал?!
Лихо!
Как там
          кенгуру?..»
Где-то посредине ночи
трубка
         прыгает в руках.
Старый друг звонит из Сочи:
«Ты вернулся?
Ну и как?..»
Я,
  пыхтя и сатанея,
мямлю что-то
о Сиднее.
Он рокочет:
                «Брось муру!
Расскажи
про кенгуру…»
Я охрип.
           Меня морозит.
Дочка
будит поутру:
«Пап,
учительница просит
что-нибудь
               про кенгуру…»
Дверь звонит —
в лице меняюсь.
В дом забился,
                   как в нору.
Стоит выйти…
«Извиняюсь…
Все же…
           как там…
                       кенгуру?»
 
 
Пусть летит над миром бренным
мой осатанелый
крик:
Кенгуру?
           Читайте Брема.
Бре-ема-а!
Умный был старик.
 

 
Не зная о добре,
не понимая
               зла,
вышагивают
                 сыто и твердо.
На шеях у коров
                      висят колокола —
огромные
звенящие
ведра…
Ступают на траву,
                        себя не потеряв,
как генералы в лентах и звездах.
И дышат широко.
И буйствует в ноздрях
валютный,
знаменитейший
                     воздух.
Мы слышим странный звон
                                      с утра
                                              и дотемна.
Колокола гудят беспрестанно.
Ты думаешь: набат?
                          Восстание?
                                         Война?
Нет.
Это возвращается стадо.
Молочные моря.
Грядущие сыры.
Над ними Альпы —
                           будто корона…
 
 
…К заутрене звонят.
А может быть,
                   с горы
идет
большая корова.
 

 
Земля
        с пустынной жаждой городов,
с капелью,
              колотящейся о камни,
с раздумьем океанов и прудов,
с ползущими на небо ледниками,
Земля
с пунцовым откровеньем зорь,
земля
в переплетенье снежных линий,
усыпанная зябкою росой,
обнявшая тропические ливни.
Земля
со всевозможною
                       водой:
речушками,
криницами,
морями,
с величественным паром над плитой.
Земля
с теплом Пицунды
                          и Майами,
с глотком вина в гортани пастуха,
с ангарским бегом,
                         с медленностью Вислы —
так страшно,
так немыслимо
суха,
что может вспыхнуть
                            от случайной искры!
 

«Возвращение»
1972

 
Люблю картины старых мастеров.
Не верю я
             в разгадку их секретов.
На нас,
как будто из иных миров,
глубокие глаза
                   глядят с портретов.
Художник, —
то ликуя, то скорбя, —
неведомо зачем
                    холсты марает…
А я смотрю, как в самого себя.
А я смотрю, и сердце замирает.
Великих красок чистая игра —
как исповедь,
как солнце над горами.
Идут века,
но эти
         мастера
совсем не зря зовутся
                            мастерами.
И голос их то нежен, то суров.
Он различим
                  в любой лавине звуков.
Люблю картины старых мастеров —
ровесников детей моих
                               и внуков.
 

 
Горы —
           там, где планета
наморщила
лоб…
 
 
Упирается в небо
застывший галоп.
Брови
        глухо нависли
там,
куда забрели
все бессонные мысли
уставшей
земли.
Здесь увидишь в подробностях
откровение ветра.
Здесь
       щербатые пропасти, —
как безумие
века!
Здесь, —
            ворча и ворочаясь, —
по тропкам неистовым,
по завалам пророчеств
продираются
истины.
Здесь туманы
                  колдуют,
здесь мир
нерушим…
Но обвалы
              стартуют
от самых вершин.
 

 
В траве – тишина,
в камыше – тишина,
в лесу – тишина.
Так тихо,
            что стыдно глаза распахнуть
                                                  и на землю ступить.
Так тихо,
            что страшно.
Так тихо,
            что ноет спина.
Так тихо,
            что слово любое сказать —
                                                 все равно что убить.
Визжащий,
               орущий,
                          разболтанный мир
                                                   заболел тишиной.
Лежит он —
спеленут крест-накрест
                               ее покрывалом тугим.
Так тихо,
            как будто все птицы
                                       покинули землю.
                                                              Одна за одной.
Как будто все люди
                          оставили землю.
                                                Один за другим.
Как будто земля превратилась
в беззвучный
                  музей тишины.
 
 
Так тихо,
            что музыку надо, как чье-то лицо,
                                                         вспоминать.
Так тихо,
            что даже тишайшие мысли
                                                 далеко
                                                          слышны.
Так тихо,
            что хочется заново
                                     жизнь
                                             начинать.
Так тихо.