Текст книги "Воля владыки. У твоих ног (СИ)"

Автор книги: Рия Радовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Владыка неожиданно легко согласился, видимо, всерьез собирался разобраться в странных изобретениях чужого мира. Лин даже немного посочувствовала Сааду. Асиру не было скучно слушать о холодящих ящиках и проводах. Он не смотрел с восторгом, как мальчишки из трущоб, когда им рассказывали о Верхнем городе с шикарными кинозалами, ресторанами и портом, в который приходят лайнеры с материка. Его интерес был скорее практическим. Но Лин готова была поклясться, что он тысячу раз подумает, прежде чем попытается внедрить что-то иномирное в своей Имхаре. А может, даже прикажет казнить с десяток ученых, чтобы другим неповадно было менять природу, как заблагорассудится. Во всяком случае, идея получить в лаборатории мясной полуфабрикат вместо жирного, сочного, свежего куска баранины его точно не привлекала.

– Чай? – предложил владыка. – Или кофе?

Сумерки давным-давно сгустились, с бархатно-черного неба сияли невероятно крупные, яркие звезды, оглушительно трещали в кустах цикады. Только рокота прибоя не хватало для того, чтобы вообразить себя скучающей на дежурстве, когда все спокойно и можно коротать время за трепом обо всем подряд. Лин невольно улыбнулась сравнению.

– Кофе. Хорошая ночь.

Глава 11

Еще одна отвратительная ночь. Не то чтобы у Хессы хоть когда-нибудь случались хорошие, беззаботные ночи, но немного спокойствия она могла себе отвоевать, выцарапать, выгрызть, выбить в конце концов. Но не во дворце владыки. Здесь она была не просто вещью, не просто анхой – мусором, пылью под сапогами и сандалиями, ничтожеством. Вторая ночь во дворце только начиналась, а у Хессы уже резало в глазах от недосыпа и идиотских подступающих слез. Она боролась с ними как могла, презирала себя, даже ненавидела, но во время течки справиться с желанием, засунуть поглубже трижды проклятую похотливую суть анхи никогда не получалось. Пока еще соображала, могла держаться, пусть и из последних сил. Не подвывать, не скулить, не бросаться на дверь в надежде, что хоть кто-нибудь услышит, сжалится и войдет. Стражник, пробегающий мимо слуга из клиб – плевать, уже плевать, лишь бы почувствовать чужой запах, лишь бы притупить жажду.

Из маленького, забранного решеткой окошка под потолком лился лунный свет. Хесса смотрела на него, привалившись спиной к холодной стене. Лежать она больше не могла, только ежиться, неловко подтягивая связанные колени к груди, и стискивать зубы от злости и бессилия.

Разряженный петух Ладуш не причинял боли, когда расковал утром, а потом вязал по рукам и ногам, наоборот, будто нарочно издевался – прикасался мягко, стягивал не слишком туго, но все равно не развяжешь – Хесса пробовала. Ободрала в кровь запястья, чуть не вывихнула плечи – не помогло. Тонкие тряпки, в которые ее вырядили вместо привычных домотканых штанов и рубахи, щекотали ставшую чересчур чувствительной кожу, раздражали мягкими, незнакомыми ощущениями. Шаровары давно промокли и теперь облепляли задницу, так что при любом даже намеке на движение Хесса вздрагивала и морщилась.

Она не знала, что ей уготовано – может, свихнется к утру, а может, швырнут на потеху стражникам. Соберется привычная толпа с подначками и улюлюканьем. Будут смотреть, жадно капая слюной, или даже поучаствуют в забаве. Какая, к бестиям, разница, где она – посреди трущоб или во дворце? Кродахи везде одинаковые – наглые похотливые твари, которым плевать на всех, кроме себя. С Рыжим можно было договориться хотя бы на полноценную вязку, пусть и со зрителями, здесь договариваться не с кем. Значит, будет много кродахов и много боли. От одной мысли к горлу подкатывала тошнота, но в голове уже мутилось. Желание с каждой минутой становилось все острее, а значит, скоро станет все равно с кем, как и сколько раз.

Дверь открылась, когда Хесса наконец сдалась и позволила себе закрыть глаза, отдаваясь ощущениям, проваливаясь в вязкое, жаркое томление. В ноздри ударил запах кродаха – сильный, яркий, свежий, как глоток ледяного воздуха. Знакомый. Только раньше от него не заходилось так сердце и все внутри не орало оглушительно: «Хватай! Держи! Выпроси, вымоли хоть немного близости. Вперед!»

Она с трудом приподняла тяжелые веки. В первую секунду даже не разглядела ничего: все плыло, как в густом тумане. Только запах вел, направлял, подталкивал. Хесса жадно втягивала его носом, хватала пересохшим ртом. Ее уже трясло, клацали зубы, как у припадочной. Первый советник владыки. Подлец, скотина каких поискать, проклятый Сардар, склонялся над ней – паршивой анхой из трущоб, как будто так и надо. Как будто пришел не проверить пленницу, а зачем-то еще. Хотя с какой стати ему проверять трущобную анху? Вчера уже напроверялся. Хесса до сих пор чувствовала жесткую хватку в волосах, колено на спине и мягкий ковер, в который ее тыкали мордой, как обделавшегося щенка.

– Сейчас развяжу, – сказал Сардар. – Вздумаешь беситься – вырублю.

Голос его звучал низко и раскатисто, посылая нервную дрожь по всему телу. Хесса хотела заорать, рвануться подальше, врезать головой под челюсть, но все силы уходили на то, чтобы сдерживать рвущиеся из глотки стоны. Текло уже неостановимо, тонкая промокшая тряпка впивалась в промежность не хуже дерюги, даже, пожалуй, сильнее.

Сардар не развязывал, просто располосовал кинжалом веревки и подхватил на руки.

– Какого… плешивого… мерина? – с трудом выдавила Хесса. По слову, еле ворочая языком. Получался какой-то убогий хрип вместо нормального возмущения. – Я сама могу!

– Заткнись. Будешь волочиться по коридорам до утра, соберешь всех встречных или свалишься по дороге.

– Куд-да ты меня тащишь, ур-род? – Хесса старалась совладать хотя бы с руками, но без толку – они тянулись схватить, удержать. Под тонкой рубашкой Сардара было тело – горячее, гладкое, сильное, чтоб ему провалиться, тело кродаха, и тянуло к нему со страшной, выворачивающей душу и мозги силой.

– Есть варианты? – выплюнул тот. – Трахать, психичка недоношенная.

– Убью, – пообещала Хесса, вцепляясь в его плечи сильнее.

– В другой жизни. Последний раз предупреждаю – не выделывайся.

– А то что?

– Оглушу и разберусь в бессознанке.

По глазам ударил яркий свет. Хесса зажмурилась, почувствовала под собой мягкое – наверняка кровать.

– Отцепись, – велел Сардар, но Хесса уже не могла. Пальцы будто свело и заморозило намертво. – Отцепись, сказал! Не денусь никуда.

Кожи коснулось ледяное лезвие. Сардар вспарывал тряпки так же, как веревки. Хесса выворачивала шею, елозя щекой по подушке, старалась не смотреть ни на себя, ни на него, особенно на него.

– Вяжи уже, – сказала, наконец справившись с руками, сжала их в кулаки и свела над головой.

– Зачем? Веревки нравятся?

Хесса не знала, что ответить. Сардар нависал над ней – разгоряченный, подозрительный, от него тянуло жаром и возбуждением, от него плавились мозги, и он, кажется, и вправду не собирался ее связывать. Почему?

– Не нравятся, – кивнул он. – Какая еще бредятина у тебя в голове?

– Рот заткни.

– Орешь громко? – ухмыльнулся этот ублюдок. – Ори на здоровье.

– Покусать могу от боли, – выдавила Хесса, снова зажмурившись, – слишком светло, слишком близко его глаза. Она даже знала откуда-то их цвет – серые. И плевать, что сейчас черный зрачок расползался почти на всю радужку, она все равно знала.

– Совсем двинутая? Какой еще, в бездну, боли?

– Лучше заткни, – повторила Хесса. Сардар не слушал, ну и пошел он. Сам виноват.

– Как любишь? На коленях? На спине? Сверху?

– Никак! Отвали и вставь уже, урод! – вот теперь прорезался голос. Запершило в горле, а рот вдруг наполнился слюной, потому что Сардар скинул рубашку и теперь стягивал с себя штаны. У Хессы сдавило в груди – большой. Больше, чем у Рыжего. Больше, чем у Мархана и Силача Пинта. Будет больно.

Но он хотя бы один здесь. Пока.

Без веревок и кляпа было странно и страшно. Дополнительное издевательство – иллюзия, надежда, что сможешь защититься, сделать хоть что-то. Непривычно. Некуда девать руки, чтобы не тряслись, нечего стиснуть зубами, чтобы не стучали безостановочно сейчас и чтобы не орать от боли – потом. Никакой возможности сохранить хотя бы тень достоинства. Проклятый ублюдок!

Сардар замер, разглядывая ее – взгляд скользил по телу, ощущаясь горячей волной выматывающей душу похоти. Хесса, кусая губы, смотрела тоже. Не могла рассмотреть лица – в глазах плыло от слез, но ясно видела качавшийся прямо перед ней тяжелый, толстый член с крупной побагровевшей головкой. Ноги у Сардара были бледными, и казалось, что член приставлен от кого-то другого. От какого-нибудь горного великана или ракшаса.

Он протянул руку, мягко провел кончиками пальцев по щеке, снимая слезы.

Из горла рвался позорный скулеж. Чего он хочет, тварь? Чтобы его умоляли? Чтобы она сама выпрашивала каждый удар, каждое унижение?

– Чего пялишься? – не выдержала Хесса.

– Пересчитываю синяки и следы от побоев. – Сардар коснулся шрама поперек живота, и Хесса выгнулась дугой, уходя от прикосновения. – Это что?

Отвечать не хотелось, но от желания подчиниться и не перечить жгло гортань.

– Цепь.

Тяжелая, сидела крепко, сначала просто натирала, потом от кожи остались лохмотья, а проклятая цепь въедалась еще глубже, в мясо. Рыжий не давал одеться. На жаре запах крови становился невыносимым, на него летели мухи.

Сардар обхватил ладонями за пояс, придавливая к кровати, спросил хрипло:

– Рыжий?

Хесса скривилась: какая, к бестиям, разница, кто. Все вы такие, похотливые мрази. А Сардар вдруг склонился и прижался губами прямо к центру безобразного шрама, над пупком.

– Что ты… – вскрикнула Хесса и осеклась, когда кожи коснулся язык. Горячий, влажный, он проходился широкими мокрыми мазками – так зализывают детенышей анкары и кошки. Перехватило горло, от потрясения снова отказал голос. Хесса могла только беззвучно разевать рот и сжимать кулаки, дрожать, изгибаться, и смотреть, смотреть, не отрываясь, на его затылок, на неровно, как-то по-дурацки, небось по последней моде подстриженные светлые, еще светлее, чем у самой Хессы, волосы. Те касались живота, щекотали и тоже изводили, но не так, как его паскудный язык. До тех пор, пока одна из прядей не проехалась по промежности, заставив взвыть.

Ублюдок довольно ухмыльнулся и сместился вниз. Теперь вылизывал ее между ног, а Хесса орала не переставая, ругалась, выла, кляла Сардара на чем свет стоит – и все больше тонула в жарком, незнакомом наслаждении. Было хорошо, было, бездна все побери, настолько хорошо, что впервые в жизни хотелось не отключиться скорее, а держаться, как можно дольше держаться за эту гробанутую реальность. Чувствовать.

Она сорвалась, когда язык Сардара толкнулся внутрь. Это было уже чересчур. Безропотно открывать рот, подставляться горлом под член самых смелых идиотов, не испугавшихся, что откусят, к бестиям, в процессе, думать только о том, как бы не блевануть – нормально, привычно, а так – чересчур. Тело, безвольное, непослушное, радовалось, заходилось от счастья, а Хесса смотрела, как Сардар ухмыляется, облизываясь, и пыталась высмотреть, угадать хотя бы намек на расплату. Рыжий бы за одно подозрение в таких желаниях вывозил лицом в дерьме, вытрахал в хлам, до крови и разрывов, и отдал кому-нибудь из своих безмозглых агрессивных уродов. Но Сардар сам полез! И сейчас не злился. Даже запах не изменился, только стал еще гуще и слаще. Хотя куда уж больше – Хесса и так тонула в нем, захлебывалась, растворялась, уже совсем не понимая, что происходит. Зачем и почему именно так?

– Душистая, – сказал он, стирая смазку с лица. Весь измазался, пока… – Расслабься и не смотри так. Не загрызу.

– Катись в бездну! – Хесса поджала губы, отвела взгляд. Она все равно не верила, потому что так не бывает. Не с ней. И уж точно не здесь, где на каждого конюха по десятку чистеньких изнеженных анх.

Сардар расхохотался, громко, заразительно, так что снова невыносимо захотелось посмотреть на него. На влажную полоску белых зубов, на твердую линию скул и губы.

– Ты серьезно хочешь, чтобы я укатился? А ничего другого не хочешь?

– Хочу! Знаешь же, что хочу, зараза! Издеваешься?

– Даже не начинал.

– Так начни. Сколько можно?

– Чего? Чего можно? – ухватил пальцами подбородок, приподнимая, заставляя смотреть на себя вот так – близко, нос к носу, губы к губам. И что-то сломалось в Хессе. Она рванула Сардара за плечи, опрокидывая на себя, сжимая коленями. Вцепилась в волосы, притираясь всем телом, вжимаясь мокрой от смазки и горящей от невыносимого желания промежностью, скалясь от злости на себя и на этого напыщенного, богатого, знатного ублюдка, который не понимал или не хотел понимать.

– Вставь уже, – выдохнула, прикусывая зубами прохладную мягкую мочку, цепляя языком ухо. – Давай, сволочь! Перина твоя промокнет к шайтанам.

Сардар извернулся, просовывая руку вниз, и Хесса захрипела, почувствовав в себе пальцы. Сжалась от удовольствия, пытаясь вобрать их глубже. Мало. Мало-мало-мало! Еще чуть-чуть – и станет много. Вытерпеть бы.

– Расслабься, бестолочь, – Сардар обхватил свободной рукой ее затылок, ероша волосы. – Больно не будет.

Какое там «расслабься»! Тело сводило судорогой, колотило дрожью, и было уже почти плевать на боль, на все, лишь бы вставил наконец, лишь бы перестал изводить, дразнить, обещать небывалое, невозможное – удовольствие вместо боли, а не вместе с ней. Первую в ее гробанутой жизни нормальную вязку и нормальное утро после вязки – без мучительного стыда и ненависти, залечивания побоев и вытряхивания заначки ради обезболивающего зелья ублюдка Сального.

Ладонь надавила на затылок, губы прильнули к губам. Хесса напряглась – вот сейчас… – но и целовал Сардар неправильно, не как Рыжий, прокусывая губы и язык до крови, а… мокро! Так же, как лизал. Влезал языком в рот, обводя губы изнутри, проводя кончиком по деснам, а пальцы тем временем перебирали волосы – перебирали, чтоб это все изогнулось и нахлобучилось! Нежно! Как будто он и в самом деле ласкал, а не готов был, чуть что, сжать кулак и рвануть, едва не сворачивая шею.

За этими мокрыми, неправильными поцелуями Хесса даже не заметила, как Сардар вынул из нее пальцы. Спохватилась, лишь ощутив, как входит член – медленно, невыносимо, издевательски медленно! Всхлипнув, рванулась навстречу… попыталась рвануться, но Сардар будто ждал – прижал к кровати, вмял в перину всем своим весом, лизнул ухо и выдохнул прямо туда, во влажное:

– Спокойно. Не дергайся, дурища.

И продолжал входить неторопливо и осторожно, давая притерпеться, привыкнуть. Хесса чувствовала, ясно, отчетливо чувствовала, как крупная головка проходит все глубже, но больно не было. Не было больно!

– Как? – шептала она, сама того не замечая. – Как, бездна тебя забери, сволочь, почему, – но тут Сардар вошел до конца, помедлил, поцеловал еще раз и плавно, размашисто качнулся.

Хессу подбросило от удовольствия. Она взвыла, цепляясь за него – руками, ногами, прижимаясь всем телом, готовая умолять – еще, больше! Но умолять не пришлось, тот двигался, придерживая ее за плечи и пристально вглядываясь в лицо, бездна его знает, зачем, – двигался, и с каждым толчком она выла, скулила и ругалась, но не от боли, а от сладкого, такого сладкого, что рыдать хотелось, наслаждения. Разум ждал подвоха, но тело стонало и просило еще, таяло и плавилось, подстраивалось под заданный ритм, под этого неправильного, сволочного кродаха, и перед тем, как снова сорваться, Хесса ужаснулась последним незамутненным краем сознания – впервые в жизни она хотела не просто вязки, любой, как угодно и с кем угодно, лишь бы не сдохнуть, а хотела вот этого конкретного кродаха. Хотела, чтобы тот брал ее снова и снова, чтобы не отпускал и оставался рядом, хотела дышать его запахом, густым и сладким, чувствовать в себе его семя, как сейчас, или слизывать со своего лица – если захочет и так тоже.

– Легче? – спросил Сардар, слегка отстранившись, но не вынимая член. – Еще сейчас хочешь, или спать?

– Спать, – Хессу наконец перестало колотить и корежить, и глаза закрывались сами. – Потом еще.

– Хорошо, – он что-то добавил, вроде про еду и умывальник, но было уже плевать. Хесса спала.

Глава 12

– Владыка! – Асир вскинулся, в полусне хватаясь за кинжал, вскочил с постели и замер. У дверей рухнул на колени клиба в одеждах дворцового слуги, дышал тяжело, и Асир, вбросив кинжал в ножны, спросил:

– Что?

– Умоляю простить, владыка, я осмелился не ждать до утра, – клиба частил, хватал воздух и кусал губы. Что бы ни заставило его вломиться среди ночи в покои повелителя Имхары в обход всех правил и церемоний, пахло оно бедой. – Вы посылали гонцов третьего дня, с клювачами. Вот, – кланяясь, не вставая с колен, он протянул свернутое письмо. – Клювач вернулся раненым, владыка, я подумал, что это может быть важно.

Теперь Асир его вспомнил – старший птичник при клювачах.

Печать на письме была нетронута, желтоватую бумагу пятнали темные потеки впитавшейся и засохшей крови.

– Хорошо. Ты будешь награжден. Ступай, займись птицей. Стража! Сардара ко мне! Немедленно!

Асир разжег лампу, вскрыл письмо и, выругавшись, смял в кулаке тонкую бумагу. Баринтар! Не самый дальний лепесток, но самая тяжелая дорога. Нариман, владыка Баринтара, и без всяких задержек с почтой приехал бы последним, а каждый лишний день может оказаться роковым. Подумалось вдруг – надо спросить у Лин, как в их мире обстоят дела со срочной связью, может, расскажет что-то полезное. Хотя сейчас это не поможет, только если на будущее.

Мысль о пришлой анхе отчего-то показалась приятной. При всех своих странностях Лин была из тех собеседников, которые умеют рассказывать. Без излишних подробностей, по существу, и в то же время не пресно и не скучно. А еще за ней было любопытно наблюдать. Она, например, и не думала смущаться в ситуациях, когда любая другая анха как минимум изобразила бы смущение, зато могла вдруг взволноваться и раскраснеться на пустом месте. Это забавляло.

В последнее время Асиру было не до бесед с Лин. Имхарская охота, давным-давно ставшая не просто прихотью и развлечением дохнущего от скуки владыки, а священной традицией, выдергивала его из столичного дворца на несколько дней, а то и недель. На этот раз честь принять у себя владыку досталась ближним предместьям, так что Асир за три дня успел и поохотиться, и наградить лучшего ловчего, и отсмотреть зверей для бойцовых ям, для войска и для питомника.

– Звал, владыка?

От Дара густо и пряно несло течной анхой, был он встрепан, полураздет и разгорячен.

– С Дикой сняли? Хорошая ночь была? Вот, любуйся, – Асир швырнул ему мятое письмо. – Клювач вернулся раненым. Что с гонцом, неизвестно.

– Бездна! Наверняка отрекшиеся, – Дар не орал, а шипел, что выдавало крайнюю степень злости. Но Асиру было плевать.

– Значит, разберись наконец с ними! Второй месяц пошел! – Он стиснул зубы, сдерживая рвущуюся наружу ярость. Вспышка оказалась такой силы, что потемнело в глазах. Асир тяжело оперся на низкий столик – тонконогая легкая дрянь, которая предназначена для того, чтобы швырять в башку идиотам. Медленно выдохнул – пока еще мог держаться и держался, на пределе сил, привычно глуша кипящий гнев, стараясь не вымещать его на всех подряд. Как учил когда-то отец, как учился столько лет сам. При Даре можно было позволить себе все – больше друг, чем советник, больший псих, чем его психованная трущобная анха с зелеными глазами, запах которой сейчас въедался в ноздри и щекотал гортань. Он бы понял, может, даже ввязался бы в драку, а может, стерпел, потому что давно привык, а сейчас еще и знал причину. Но Асир не собирался поддаваться искушению, пока мог.

– Я тебя предупреждал! – получилось глухо, рычаще, но получилось. Он по-прежнему соображал и контролировал ситуацию. – Значит, так. Отряд в Баринтар – немедленно! Десяток на зверогрызах, за каждую потерянную минуту они отвечают головой! Свяжись с Фаизом. Пусть выяснит, что с гонцом. Даже того, что он знал, слишком много для этих ублюдков. И вы двое! Решаете проблему раз и навсегда до прибытия первых посольств, или становитесь главным блюдом на церемонии кормления акул, невзирая на все заслуги. На этот раз я не шучу, Сардар.

– Две недели? Ты не шутишь, ты издеваешься. Может, мне сразу зарезаться, а?

– Три, – Асир поморщился. – Вахид умный старик, он посчитает, сколько будет скакать делегация из Баринтара, и не станет торопиться, приедет в самом конце. Первыми появятся харитийцы. Иди. И скажи там, пусть пришлют ко мне Ладуша.

Запах анхи взбудоражил. Все эти дни Асиру было не до утех, Лалию он с собой на охоту не взял. Счел, что той пока хватит острых ощущений, а то окончательно свихнется от вседозволенности и чужой боли. Было ли ошибкой разрешить анхе, пусть и митхуне, не просто смотреть, а участвовать в казни? Вряд ли. Скорее блажью – Асиру хотелось увидеть, как это будет. И он увидел. Наблюдал, как ненормально расширяются зрачки, когда Лалия смотрит на истерзанного Рыжего, как кривится рот в сладострастном пугающем оскале, когда на белую кожу, на дорогие тряпки брызжет живая, еще теплая кровь убитого наконец кродаха. Как подрагивают ноздри и скользит по забрызганным кровью губам язык – осознанным, неторопливым движением. Лалия была не просто довольна, она выглядела почти невменяемой и больше всего напоминала обожравшегося упыря. Интересное зрелище. Но на охоту пришлось ехать одному.

А теперь хотелось соития, долгого и жаркого, хотелось выплеснуть остатки гнева, выместить на ком-то раздражение. Лалия для этого подходила идеально. Потому что принимать боль в постели любила не меньше, чем причинять ее другим за пределами спальни. Асир застыл у распахнутого окна. Запах течной анхи мутил рассудок и не думал выветриваться. Последняя вязка с течной была у Асира… когда? Недели две назад? Светловолосая Нарима, жеманная, нежная, всегда стремящаяся угодить, умудрилась напиться эликсира плодородия. Ладуш, конечно, учуял запах, влил ей средство против зачатия во все дыры. Асир лично пообещал Нариме сослать ее к нижним, если вздумает повторить. Наследников он не хотел. Пока – нет. У него еще будет время, и на то, чтобы привыкнуть к мысли о собственном отцовстве, и на то, чтобы найти анху, которая станет достойной матерью будущего владыки. Лалия тоже не хотела детей. Идеальная митхуна, как ни посмотри. Идеальные отношения двух человек, которых связывают друг с другом доверие, понимание, плотская страсть и общие тайны. Ничего больше.

– Владыка? – появившийся Ладуш отчаянно боролся с зевотой. – Что тебе не спится, а? Я думал, после охоты поднимешься хорошо если к обеду.

– Пришли Лалию. Вздумает наводить красоту или увешиваться побрякушками – гони в чем есть, скажи, что мне не до того. Пусть тащит сюда свою задницу, ничего больше.

– О-о, – протянул Ладуш, – я думаю, тогда она точно вцепится в зеркало, и придется применять силу. Ты же знаешь, она обижена и так просто не простит тебе охоту, потому что у нее, в отличие от Дара, не было никаких важных занятий в столице.

О да, Асир знал, что Лалия обижена. И знал, что за это придется расплачиваться. Но расплата наверняка устроит обоих, так почему бы и нет?

– Разберемся. Кстати, насчет строптивых питомцев и обитателей сераля… – Асир усмехнулся. Пришедшая в голову мысль внезапно понравилась. – Утром пойду смотреть на пополнение в зверинце. Пришлешь Лин. Хочу показать ей своих анкаров.

– Я пришлю ее к завтраку, – Ладуш тонко улыбнулся, – она, кажется, не любит есть со всеми остальными. Как только узнала, что может просить еду отдельно, ей сразу стали накрывать или в саду, или в комнате.

– Как она себя ведет?

– Я бы сказал, как вежливая гостья. Обошла всю башню, удивлялась, как много книг в библиотеке и в учебном зале, взяла читать землеописание. Вчера спросила у меня разрешения осмотреть ту часть дворца, где разрешено ходить анхам. Я провел ее сам. С остальными общается ровно, но никогда не затевает разговор первой. Мне нажаловались, что совсем не рассказывает о себе. Наши сплетницы безутешны.

– Плохо. Я говорил тебе придумать для нее легенду. Что-то, не вызывающее любопытства.

Ладуш покачал головой.

– Она не может не вызывать любопытства. Слишком иная. Непохожая. Мы обсуждали варианты. Все, что я придумал, требует больше знаний о нашем мире, чем у нее есть. В конце концов остановились на том, что ее ударили по голове где-то в трущобах, и она ничего не помнит до того дня, когда попала к нам. Этому есть, по крайней мере, два подтверждения: ее привели в сераль в один день с Дикой, и у нее короткая стрижка.

– И она согласилась?

– Сама это придумала. Сказала: никаких дальних стран, чем банальней и неприглядней, тем лучше – меньше расспросов.

Асиру казалось, что ни одна анха из благородных не согласилась бы так принизить себя в чужих глазах. Впрочем, некоторые из них умели удивлять. Лин с первого дня была как раз такой. История и впрямь получилась банальная, к тому же могла объяснить странности в поведении и незнание простейших вещей. Сераль жил и питался слухами, так что Лин предстояло еще долго быть в центре внимания. Хотя в этом ей повезло – она была не одна. Дикая одним своим видом создавала для сплетен и пересудов гораздо более благодатную почву. А учитывая историю с вазой вместо приветствия и вязку с Сардаром, у Лин были все шансы затеряться на ее фоне.

Ладуш снова зевнул, широко и сладко, лишь в последний миг прикрыв рот ладонью, и Асир махнул рукой:

– Иди досыпай. Только поторопи Лалию, я не в настроении долго ждать.

– Будет исполнено, владыка. Лалия – немедленно, Лин – к завтраку, – Ладуш поклонился чуть не до пола, с деланным почтением, улыбаясь хитро и понимающе. Асир хмыкнул. Эти блюда и правда должны подаваться в порядке строгой очередности. Главное – не перепутать.

Лалия появилась так быстро, что Асир удивленно вскинул брови. То ли Ладуш не дал ей вдоволь пообщаться с зеркалом, то ли желание высказать недовольство было сильнее, чем желание привести себя в порядок. Хотя даже вытащенная из постели и одетая на скорую руку Лалия притягивала взгляд. Всегда притягивала. Асиру нравилось наблюдать, как почтенные старцы из кродахов краснеют словно малолетки и наливаются жаром и вожделением, стоит Лалии приблизиться к ним, дотронуться, перекинуться парой фраз, выражая расположение владыки. Нравилось смотреть, как теряют контроль безучастные ко всему клибы, как с неприкрытой завистью и восхищением таращатся на нее анхи из городских. Сераль к Лалии привык, но даже там находились те, кто из кожи вон лез, чтобы попытаться стать хотя бы отдаленно похожей на нее. Ни у кого еще не вышло.

– Неужели соскучился? – спросила Лалия, прикрывая за собой дверь. – А я-то думала, все. Разрыв, опала, вон с глаз моих, бывшая митхуна.

– Ты так не думала, – усмехнулся Асир.

– Конечно, – покладисто согласилась Лалия, впилась взглядом, будто пыталась прочитать по позе, по выражению лица то, что не могла разобрать по запаху, и растянула губы в неприятной улыбке. – Хочешь. Так сильно, что меня чуть не снесло на подходах к этому крылу. Что случилось?

– Отрекшиеся, – коротко ответил Асир, потер ладонью лоб, плеснул в высокий бокал пузыристого красного вина – протянул Лалии в знак примирения.

– Это плохо. – Та взяла бокал, осушила одним глотком и медленно облизала губы, не отрывая взгляда. Она могла не задавать вопросов, главное Асир знал и так.

– Нет, Фаиз пока не вернулся. Убили гонца по дороге к Баринтару.

– И долго еще ты намерен это терпеть?

– Недолго.

– Хорошо, – Лалия развязала пояс расшитого нежно-синего халата и стряхнула его с плеч. Ткань стекла вниз, с легким шорохом упала на пол у ног, обнажая белое, будто выточенное гениальным ваятелем тело. Асир зацепился взглядом за твердые соски, огладил светлую кожу с едва заметными следами укусов и пожелтевшими уже почти до незаметности синяками. Требовалось срочно обновить это живописное полотно их отношений, по которому можно было прочесть если и не все, то очень-очень многое. Лоно уже сочилось смазкой – пряный сладковатый запах затекал в горло. Асир облизнулся, и Лалия шагнула к нему первой. Никогда не ждала заигрываний или одобрения, всегда откровенно показывала, чего хочет, не жеманясь и не смущаясь. И этим выгодно отличалась от многих, многих других.

– Соскучилась? – спросил Асир, проводя носом по шее, вдыхая запах возбуждения и неприкрытой тревоги – всех их волновали отрекшиеся, а Лалию еще и слишком сильно волновал Фаиз и его неудачи, хотя она никогда бы не призналась в этом вслух. Но Асир и не хотел слышать, ему достаточно было чуять и видеть, чтобы знать.

– Я обижена, – сказала Лалия, откидывая голову, подставляя голую, беззащитную шею под губы и зубы. Асир с наслаждением погрузил руки в ее волосы, сжал их у самого основания, отчетливо чувствуя, как быстро и неровно бьется пульс в этом сильном гибком теле.

– Ты знаешь, почему я не взял тебя.

– Счел, что мне хватило крови. Ты ошибся. Я торчала здесь как последняя идиотка среди последних идиоток. Выслушивала их жалобы и надежды, не знала, чем себя занять, присматривала за твоей… этой! И завидовала, да, да, я завидовала трущобной анхе, которую берет Сардар. Нет, мне не хватило. Я люблю охоту, тебе это известно, и ты не взял меня!

– Я не стану извиняться, ты же знаешь. – Асир сжал зубы под ее ухом, Лалию встряхнуло дрожью, она вцепилась в плечи, притерлась крепче, жаркая, податливая и непокорная одновременно. – Но могу заслужить прощение.

– Начинай, – сказала Лалия хрипло. – И не думай, что это будет легко.