Текст книги "Воля владыки. У твоих ног (СИ)"

Автор книги: Рия Радовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

Лязгнул засов, и Лин обняла темнота. Что-то разглядеть, вернее даже – угадать можно было лишь у самой двери, куда проникало немного тусклого света из коридора. Здесь стояло ведро с крышкой – в одном углу, а в другом – крохотный, не больше табуретки, столик, на котором едва помещались кувшин с водой, глиняная кружка и пустая сейчас миска.

Лин вздохнула, невольно принюхиваясь, вслушиваясь, подключая все доступные чувства, кроме зрения. Тихо. Пахнет пылью, камнем и металлом. Спокойно. Безопасно.

Она даже засмеялась от этого ощущения: в карцере – и безопасно; но тут же затихла, потому что разбивший глухую тишину смех звучал странно, почти жутко. Это место требовало безмолвия. Звукоизоляция здесь была отличной – специально, наверное, так делали, чтобы крики и вой из карцера не тревожили нижних… и наоборот.

Нижние. Тоже анхи, нижний гарем, как пренебрежительно отзывались о них в серале. Пренебрежительно и одновременно с глухим, затаенным страхом. Оказаться внизу – участь тех, кто разгневал владыку, перестал отвечать его запросам и запросам приближенных, тех, кто просто не дотягивал ни красотой, ни сложением до анх сераля. Внизу мог оказаться кто угодно. Пользовалась ими в основном дворцовая стража, и кродахи, и клибы – те клибы, конечно, которым было дело до плотских утех. Лин слышала, что у них есть своя часть сада, туда выводит вторая, закрытая для остальных лестница из подземелья, слышала, что не так уж плохо там живется, но, конечно, не так, как наверху. И владыка туда не спускается никогда.

Нижние были пугалом, ночным кошмаром, но им было далеко, ой как далеко до анх из казарм. Век тех был коротким и пугающим. Там не было ограничений и запретов, и если уж кродахам разрешалось взять себе анху, они использовали разрешение по полной, столько, сколько хотели и так, как хотели. Оказаться в казармах значило подписать себе смертный приговор. Надеяться можно было только на удачу – что сжалится или заинтересуется кто-то из рядовых, возьмет себе, поставит метку или хотя бы придержит остальных, оставив анху в личное пользование. Если очень-очень повезет.

Неудивительно, что Нарима так перепугалась.

Да что там, Лин и сама готова была упасть на колени и умолять, стоило представить, что отправят в казармы. Что угодно, любое другое наказание, лишь бы не к кродахам, которым плевать, кто она и чего боится. Хотя она ведь и не знает, какие здесь еще бывают наказания. Есть ли вообще уголовный, гражданский и семейный кодекс. Но для анх сераля, похоже, единственный закон – воля владыки, и к Лин владыка был сегодня добр.

Лин обошла камеру, ведя рукой по стене: гладкий, хорошо обработанный камень, никакой влаги, мокриц и плесени, ну да, здесь же не Утес, откуда взяться незапланированной сырости? В одну из стен вделаны металлические кольца – для цепей? Если и так, цепи, видимо, приносили для каждого требующего того случая.

Ни лежанки, ни хотя бы соломы или дерюги на полу. Лин представила Нариму в такой же камере где-то по соседству и впервые почувствовала жалость. Сама она была почти довольна: тишина и запертая дверь искупали все неудобства, а взятого с собой одеяла хватит для комфортной ночевки.

Она накинула одеяло на плечи и села, прислонившись к стене. До ночи еще долго. Даже до ужина, а обед, кажется, пропустила за дракой. Лин поморщилась: вспоминать собственный срыв было стыдно и неприятно. Особенно после рассказа владыки. Вот что бывает, когда даешь своему внутреннему зверю слишком много власти. Но соблюдать равновесие пока получалось плохо. Контролировать, держать на жестком поводке и в наморднике – легко, но так никогда не получится договориться, а договориться Лин хотела. Правда – хотела.

Владыка был мудр, хоть и умел хлестнуть словом наотмашь. Адамас тоже был по-своему мудр, а Исхири помогал уже тем, что был рядом. Так что… Если не душой и сердцем, то хотя бы разумом Лин уже приняла своего зверя, и теперь пыталась его понять. Понять – это было сложнее, чем просто смириться с его существованием. Лин думала, у нее есть еще время для этого, как минимум до первой течки. Оказалось – нет. Зверь поднимал голову и заявлял права на собственное мнение. Он не умел и не считал нужным сдерживаться. В ответ на агрессию или нарушение личных границ рвался вцепиться в глотку. Сам определял равных, сильных и слабейших, опасных и жалких. Лин не всегда была с ним согласна, но повлиять на его оценку никак не могла, только принять к сведению.

А сегодня⁈ Лин ясно, очень ясно ощутила, как ее зверь всей своею сутью потянулся к владыке. А тот – почувствовал. Стыдно. И как раз после его рассказа…

«Приручи его, – вспомнила Лин. – Он ждет этого всю жизнь, он скучает. Он не умеет жить вообще, а ты не умеешь жить с ним».

– Да, вы правы, владыка, не умею, и это делает мне больно, – прошептала она. Здесь, в абсолютной тишине, можно было позволить себе роскошь ответить, раскрыться, пожаловаться. Возможно, то есть даже почти наверняка, она могла бы сказать это прямо, в лицо. Но так стыдно было показаться слабой! Стыдно и страшно, потому что до сих пор помнились слова про трусливое ничтожество.

Но он ведь сказал и другое. «Тебе хватит сил. Это будет непросто, но ты справишься. Разве тебе не нравятся сложные задачи?»

Отлично, как раз сейчас есть время и подходящие условия, чтобы этим заняться. Темно, тихо, спокойно, и никакая идиотка не ворвется с воплем. В том трактате советовали погрузиться в себя, чтобы лучше понять своего анкара, но Лин казалось, что с внутренним зверем тем более может сработать. Правда, медитации, методики самопознания и самокопания она тихо ненавидела еще со времен учебы, когда этой лабудой парили мозги штатные психологи. Ну так что ж, нужно, значит, нужно.

Глаза можно было и не закрывать, но так казалось привычней. Поместить перед внутренним взором то, что имеет отношение к проблеме, но не думать, не вспоминать неприятные моменты, не прокручивать в голове. Просто представить и… разглядеть, что ли? Смотреть, отмечать детали и пытаться их понять.

Нет, ну что за чушь⁈

В конце концов Лин выкинула из головы дурацкие объяснения дурацких методик и начала вспоминать сегодняшнее утро. Исхири сцепился с братом – не играя, как обычно, а всерьез, с рычанием и клочьями шерсти на траве, и Лин инстинктивно рванулась помочь, но ее остановили с двух сторон – Триан и Адамас. Мягкая лапа зверя тяжело опустилась на спину, опрокинула и прижала к земле, а Триан пояснил:

– Не унижайте его непрошеной помощью. Это должна быть его победа или поражение.

– Я поняла, – выдохнула тогда Лин, – не буду, – но зверь внутри не слушал, рвался на помощь, и Адамас чуял, так и не отпустил, пока не подбежал довольный и гордый Исхири. Лин было стыдно, что ее порыв едва не лишил маленького анкара честной победы и заслуженной гордости, а зверь внутри просто радовался, что «младший» в порядке.

Зверь внутри не был анкаром, в этом все дело. Анкары – одиночки, у них есть семья, но нет стаи. Все просто: есть Адамас, его самки, детеныши. Ни Исхири, ни его белый брат, ни их сестры не выбирали себе отца, он просто был, он – данность. А зверь внутри хотел выбирать. Сам. И чтобы его – тоже выбирали. Сами, а не потому что так дано от рождения. Зверь внутри готов был драться рядом с Исхири и отдать за него жизнь, если придется, потому что Исхири выбрал его, и он ответил на выбор. А еще…

От внезапного осознания жар залил не только лицо. Сейчас Лин удивлялась, как не поняла этого раньше. Когда, измучившись намертво засевшим в голове вопросом, записала его на пустой страничке рядом с очередным портретом владыки – «пошла бы я через пустыню за надеждой?» Уже тогда она знала ответ. Надежда – глупое чувство, слишком часто обманывает. Но есть человек, за которым она пошла бы через пустыню даже без всякой надежды. Просто потому что выбрала.

Хоть в чем-то они с внутренним зверем совпали без споров. Выбрать одного вожака – хороший шаг к пониманию, правда?

Лязгнул засов. В тусклом свете лампы охранник-клиба казался безликим, серой призрачной тенью. Он молча шлепнул в миску черпак такой же серой массы и закрыл дверь. Темнота, к которой Лин успела, оказывается, привыкнуть, вновь стала непроглядной. Лин дошла до ужина на ощупь, касаясь рукой стены. Чуть не споткнулась о табурет. Отпила воды из кувшина, нащупала миску. Серая масса оказалась пресной, безвкусной кашей. Но горячая, и на том спасибо. От желудка по телу растеклось приятное тепло, и Лин, завернувшись в одеяло, улеглась спать.

Разбудил ее все тот же клиба – загремел дверью. Сказал, что госпожа Линтариена может позавтракать у себя. Лин даже не сразу сообразила, что уже утро. В камере не изменилось ничего, но из коридора лился внутрь свет, и клиба тоже светил ей, пока Лин поднималась. Путь наверх показался длинным, намного длиннее, чем вчера, когда спускалась вниз рядом с владыкой, малодушно прячась от страха, стыда и вины в коконе его запаха.

Возвращаться в сераль не то чтобы не хотелось, скорее – не хотелось никого там видеть, а главное – слышать. Вряд ли вчера обсосали полностью такую пикантную новость, как драка и карцер для обеих участниц. «Трусишь?» – поднял голову внутренний зверь. Лин хмыкнула: похоже, этой ночью они сильно продвинулись в понимании друг друга.

– Доброе утро, – поздоровалась она с охраной. Кивнула вышедшему на голоса Ладушу: – Доброе утро, господин Ладуш. Простите за вчерашнее. Я погорячилась.

Тот печально вздохнул, но в его взгляде Лин не видела осуждения, только ставшую обычной в последние дни усталость и непонятную насмешку.

– Выспалась? – Ладуш указал на одеяло, которое Лин забрала с собой. – Оставь его здесь, – он потянул носом и едва заметно поморщился: – Пахнет тюрьмой, тебе уже принесли новое. И я очень, очень надеюсь, что в ближайшие дни ты не решишь еще кого-нибудь задушить. Это, конечно, вносит приятное разнообразие в нашу скучную жизнь. Каждый день какое-нибудь приятное разнообразие, – пожаловался он то ли стражнику, стоявшему за плечом Лин, то ли пространству. – Но лучше во всем знать меру.

– Я постараюсь, – Лин хотела бы добавить, что у нее тоже период «приятного разнообразия», но не при охране же откровенничать. Да и ни к чему это Ладушу, ему и без нее проблем хватает. Что-что, а признаки чуть ли не круглосуточной работы Лин были насквозь знакомы и привычны. «Ярмарка и день основания столицы», – вспомнила она. Гости. Наверняка усиленная охрана. Недовольные капризные шишки, кто бы у них тут ни был этими шишками. Пожалуй, стоило удивиться, что владыка нашел вчера время на двух съехавших с резьбы анх.

В серале было тихо. Судя по брошенной на столе посуде и запаху кофе, компания Сальмы уже гуляла в саду. Лин зашла к себе. Кровать была застелена новым одеялом, а вот подушка, на которой вчера сидел владыка, там же и лежала. Лин села рядом, вдохнула все еще сильный, вкусный запах. Она не совсем понимала собственную реакцию, это смущало, но дышать запахом владыки было приятно. Лин переложила подушку на кровать, взяла чистую одежду и пошла в купальни. Сама она, наверное, тоже пахнет тюрьмой.

– Лин! – из своей комнаты выскочила Хесса – встрепанная, мятая, явно не спавшая этой ночью. – Отпустили? – спросила жадно, разглядывая Лин так, будто уже не думала увидеть живой. А еще она явно искала следы. Чего? Избиений? Насилия? – Совсем, или?..

– «Иди и больше не греши», – вспомнила Лин шуточку из родного мира. – Отпустили, нормально все. Стыдно только. Сорвалась, как…

– Не тебе должно быть стыдно, – прошипела Хесса, быстро оглядываясь. Но общий зал был пуст, если их и слышал кто-то, успевший проснуться, он ничем себя не выдавал. – У меня давно кулаки чешутся разбить ее красивенькую мордашку. Эти, – она презрительно скривилась, – трепались полночи. Все обсудили, от опасных убийц-душительниц до невинных жертв. Пока Лалия не взбесилась. Сказала, сама всех передушит во сне, даже до казарм дело не дойдет, – Хесса ухмыльнулась, но тут же посерьезнела. – Не знаешь, эту когда отпустят? Хоть бы она сгнила там, истеричка.

– Ее до утра, как и меня, – Лин невольно обернулась на закрытую дверь. – Странно, что еще не пришла. Значит, я опасная убийца-душительница? – Снова вспыхнул стыд, но теперь пополам с облегчением: что и в самом деле не стала убийцей. На старшем агенте Линтариене было несколько трупов, но все – по делу и за дело, и владыка полностью прав, не ей поднимать руку на такое безответное ничтожество, как Нарима. – Ладно, может, отучатся в комнату лезть без спроса.

– Не верится, – мрачно бросила Хесса. – Да ну ее в бездну, даже думать воротит. Пойду скажу, чтоб завтрак принесли, под их треп кусок в горло не лез. На тебя просить или ты потом?

– Проси, я быстро. Кофе хочу.

Хесса кивнула, и Лин пошла смывать с себя запах тюрьмы. Хотя сама она, честно говоря, ничего подобного не чуяла, но искупаться и правда хотелось.

Глава 23

Жизнь в серале была не похожа на жизнь в трущобах. Она вообще ни на что не была похожа, и Хесса никак не могла к ней привыкнуть. От постоянных разговоров о вязках, кродахах, их членах, их метках, о своей неотразимости, мечтах, тряпках, снова членах – мутило до сухих горьких спазмов в желудке. Безмозглые разряженные идиотки, которые ревели от сломанного ногтя, чекрыжили друг другу лохмы по ночам и считали себя венцом природы, поначалу раздражали, потом бесили, потом Хесса попыталась забить на это все, но вышло плохо. В первую очередь, потому что не могла надолго уходить из общего зала и собственной комнаты. Даже в библиотеку пробралась только через неделю, едва рассвело, схватила первую попавшуюся книжку и вернулась к себе. Уверена была, что в такую рань Сардар в сераль не явится, но что-то мерзкое, ненавистное и необъяснимое будто нашептывало на ухо: «А вдруг придет. Именно сегодня, именно сейчас. Придет, а тебя нет».

Хесса не помнила, чтобы хоть когда-нибудь так самозабвенно и так много себе врала. О том, что до Сардара ей, по большому счету, нет дела. Просто она, в конце концов, анха, а не клиба бесчувственная. Анхе дали много роскошной близости с кродахом, анха текла при одном мимолетном воспоминании. Но это тело идет на поводу у желаний, а самой Хессе, настоящей, нормальной Хессе – плевать на всякие слюни с самой высокой скалы Баринтара. Она так искренне пыталась убедить себя в этом, уже почти поверила, а потом как-то среди ночи лежала и стискивала зубами простыню, стараясь не завыть на весь сераль, потому что, толком не проснувшись, нащупала под подушкой браслет. Сняла его еще в комнатах Сардара, убрала с глаз долой, чтобы не напоминал ни о чем. А теперь, разглаживая кожаные складки и сборки, цепляя кончиками пальцев металлические бляхи и острые углы, с пугающей ясностью осознавала – влипла, как курица в деготь, намертво.

Старик Барна, из клиб, который прошел пешком пол-Ишвасы и осел в трущобах Им-Рока, когда понял, что никуда уже больше не дойдет на одной ноге, наполовину ослепший, с тремя зубами и лишаем во всю лысину, рассказывал, что на севере Харитии есть непроходимые ядовитые болота. Туда не суются даже звероловы и следопыты, топь пожирает землю, расползается с каждым годом все дальше, и если какой-то идиот забредет туда, уже никогда не выберется. Так и всосет по самую макушку, разъест до костей мясо, а потом переварит и кости. Хесса никогда не видела ни Харитии, ни болот, но сейчас точно знала, как это бывает. Тебя засасывает все глубже, и ори не ори, трепыхайся не трепыхайся – никто не спасет. И врать себе нет никакого смысла, потому что не поможет. Проклятый Сардар уже внутри. Нахлебалась его запаха, как зловонной, едкой болотной жижи, по самое горло, и теперь вся, какая есть, со всеми потрохами – его, никуда не деться.

Браслет она с тех пор не снимала. Прятала под широкими манжетами невесомых рубашек, чтобы не попадался никому на глаза. При одной мысли, что будут пялиться, спрашивать, а то еще и лапы свои потянут – потрогать, накатывала ярость. В отличие от самого Сардара, который так и не появился в серале ни разу, браслет принадлежал только ей. Весь, до последней складки. И Хесса точно знала, что вцепится в горло любой твари, которая попробует это изменить. Не просто придушит, как пыталась придушить пакостную Нариму Лин, а разорвет к бестиям в клочья. И никакие уговоры ее не остановят.

Иногда Хесса удивлялась сама себе: она не помнила, чтобы когда-нибудь раньше бывала такой покладистой, так тщательно избегала скандалов, осознанно обходила стороной любые неприятности. Молчала, когда хотелось орать, просто сжимала кулаки, когда все внутри требовало дать кому-то в морду или вцепиться в патлы. Она не хотела неприятностей, изо всех сил старалась быть разумной, сдержанной, не Дикой, которую по широкой дуге обходит мелкая шушера, а Хессой – трущобной анхой в серале владыки. Она неосознанно тянулась пальцами к шее, вжимала их туда, где давно рассосался синяк от засоса. Становилось легче. И жить. И ждать.

Хесса наконец смогла выходить из общего зала. Гуляла в саду в самое пекло, когда остальные анхи туда и носа не совали, брала книжки из библиотеки и устраивалась или у фонтана рядом с зарослями жасмина, или под высокой шпалерой с розами. В трущобах пахло помойкой, течкой, кродахами, и впервые в жизни учуянный запах цветов завораживал и опьянял.

Читать Хесса училась урывками, по клочкам пергаментов, подобранным в мусоре, по каракулям иногда забредавших в трущобы торговцев всякой рухлядью, даже по острым, летящим строчкам Сального. Тот постоянно что-то писал: рецепты, записки, в которых Хесса разбирала от силы пару слов, остальные были незнакомыми – названия препаратов, ингредиентов, чьи-то непроизносимые фамилии. В библиотеке сераля были настоящие книги. Хесса осторожно, едва касаясь, боясь порвать или еще как испортить, перелистывала толстые страницы, жадно таращилась на картинки, цветные и черно-белые, читала все подряд, от сборников математических формул до глупых любовных романов. И чем больше читала, тем больше хотелось.

В голове оседало разное, раньше неизвестное. А по ночам, кроме проклятого Сардара, начало сниться и другое: величественные корабли из золотистого дерева под белоснежными парусами, снежные вершины гор, грозовое небо Нилата и бесконечные, выжженные солнцем степи Сафрахина, с запахом пыли из-под конских копыт. Она искала подземные сокровища, была лучшей лучницей в отряде вольных стрелков Азрая и почему-то придворным толмачом владыки Асира. В Ишвасе все говорили на всеобщем, только у кочевых племен изгоев и снежных полувеликанов, которые редко попадались на глаза людям, были какие-то свои, толком не изученные наречия.

Хесса впервые разрешила себе мечтать. Не о собственном будущем – о нем думать по-прежнему не хотелось, а вообще. Не нужно было просыпаться каждое утро под болезненное урчание пустого желудка и прикидывать, где раздобыть жратву и как не загнуться через пару дней от голода. Поэтому получалось думать о другом – разном, небывалом, интересном.

Только вот поделиться этим интересным Хесса не могла ни с кем. Даже с Лин. Может, та бы и поняла, но признаваться в собственной дурости было стыдно. Да и не умела Хесса делиться. Зато с Лин, единственной в серале, можно было просто поговорить. Ни о чем и о всяком. Кроме совсем уж личного, конечно. И знать, что любое дурацкое слово не обернется против тебя самой. А еще Лин можно было кое о чем попросить и спросить. Наверное, можно. Хесса наткнулась на нее как-то утром случайно – несла в библиотеку прочитанное и собиралась нагрузиться новым. Наткнулась, да так и простояла чуть не полчаса с открытым ртом у приоткрытой двери.

Вряд ли она когда-нибудь смогла бы забыть тот день, когда по приказу владыки зачистили трущобы и ее, вместе с остальными, приволокли в пыточную. И тем более не забыла бы странную анху, которая резво скакала по крышам и карабкалась на стены. То, что вытворяла в зале Лин, было не просто похоже – слишком, чересчур похоже.

Хесса смотрела – и как будто прозревала. Где, бездна забери, все это время были ее мозги и глаза? Лин появилась в серале в один день с ней. Вроде как ей отшибло память, но сама она об этом говорить не любила, да Хесса и не настаивала: какая разница, кто как сюда попал, главное, что они обе здесь и Лин не хочется сходу зарядить по морде, как почти всем остальным. Но теперь… Хесса облизала пересохшие губы и тихо, стараясь ничем себя не выдать, попятилась. Лин могла забыть все, но не собственный забег по трущобам до дворца владыки. Да и необычные для анхи навыки тоже явно не забыла. Откуда? Кто ее учил? И может ли она… Хесса не дала себе додумать тогда. Просто ушла. Но навязчивая мысль никуда не делась, не давала покоя ни днем, ни ночью. Хесса даже читать не могла и решила, что лучше пусть уж Лин откажет, хуже все равно не будет.

Завтракать вместе у них вошло в привычку. Это был самый удобный момент, потому что после завтрака Лин куда-то исчезала. Хесса ни о чем не спрашивала – сама не любила, когда лезли не в свое дело.

– Пойдем куда-нибудь, где тихо, поговорим, – она вцепилась в кружку с кофе – пристрастилась уже к этой гадости. Первый раз чуть не вывернуло от горечи, но пахло так, что можно было и стерпеть. К тому же здесь не было табака, Ладуш сразу заявил, что не позволит ей травить себя и других, а кофе почти так же хорошо прочищал мозги. Сейчас смотреть в черную жижу было проще, чем на Лин, и Хесса смотрела, пока не услышала:

– В сад? Там сейчас никого не будет.

И точно, Сальма с Тасфией уже вернулись и теперь сидели наверху со своими художествами. Остальные выходили в сад ближе к вечеру – тряслись, что голову напечет или нос обгорит. Хесса кивнула.

Долго вилять, ходить вокруг да около она не умела, поэтому спросила в лоб, едва убедилась, что их никто не услышит.

– Это ведь ты залезла во дворец через стену? В тот день, когда… – она сбилась, не было смысла озвучивать очевидное. Лин и так поймет, если и правда она, а в этом Хесса уже не сомневалась. – Я тебя видела, как раз сидела на старой голубятне. Сразу поняла, что надо валить из трущоб, но не успела: зачистка началась слишком быстро.

Лин прикрыла глаза, медленно выдохнула, будто принимала решение. От нее потянуло опасностью. Хесса чуяла, но не боялась – пусть боятся те, кто шепчет по углам про убийцу-душительницу. Она не удивилась бы, даже узнав, что Лин и правда убивала когда-то. Не зря же ее так готовили и явно не для того, чтоб ловчее кувыркалась под кродахом.

– Ты этого не спрашивала, я не отвечала, – быстро сказала Лин. – Ради твоей же головы. Да, я.

Хесса не стала спрашивать, при чем тут ее голова – понятно, что навыки Лин владыка вряд ли хотел выставлять напоказ. Слишком многие стали бы задавать вопросы, ответы на которые, скорее всего, должны оставаться тайной. Спросила о другом:

– Значит, про потерю памяти – вранье?

– Да. Прости. Правду сказать не могу.

– Запретили, – кивнула Хесса. – Понимаю.

Она понимала, но это никак не сказывалось на желании узнать все. Любопытно было до ужаса. Но этот разговор она затеяла совсем по другой причине.

– Ты можешь… – начала она и откашлялась – слишком уж сильно волновалась, аж голос сел. – Можешь показать мне? Научить… хоть чему-нибудь. Или тоже запрещено? Я видела, что ты творила с кродахами Рыжего. Это было… здорово. Погано постоянно чувствовать себя тряпкой.

– Ты же понимаешь, что я не всему могу учить? А чему могу, придется учиться долго и нудно? А то растянешь себе что-нибудь или вывихнешь. Но если хочешь и не ждешь всего и сразу – не вопрос, – Лин широко, радостно улыбнулась: – Вдвоем тренироваться лучше.

– Серьезно? – Хесса даже не поверила сначала. Мечты не сбываются так просто. Не у нее. Она резко зажмурилась, потому что сразу вспомнила Сардара. Тогда тоже не верила. Ни во что. А потом влипла. Но сейчас речь шла совсем о другом. И Лин вовсе незачем было ей врать. – Да мне плевать, сколько учиться. Здесь, кроме книг, все равно нечем заняться, и даже если б было… Я хочу. Даже не представляешь, как хочу. Спасибо.

– Утром в зале для упражнений, знаешь, где это? – Лин все еще улыбалась. – А если хочешь, можем и вечера прихватить, тебе все равно со стандартного комплекса начинать, ни мышц нормальных, ни растяжки. Если кто и спалит, ничего особенного, наклоны-приседания.

Тем же вечером и начали, и если это было «ничего особенного», то страшно даже представить, как и чему учили Лин. Болело все. Простые вроде бы движения открывали в теле неведомые доселе мышцы, и эти проклятые мышцы совсем не радовались тому, что о них вспомнили. После каждого занятия Лин таскала ее в купальню и заставляла отмокать в горячей воде, рассуждая про какую-то молочную кислоту, которая должна разложиться. Хессе было плевать, что это за пакость, главное, что и правда становилось легче. Постоянная усталость казалась скорее приятной, чем муторной. Хесса теперь засыпала мгновенно, едва упав на кровать. Бубнящие до полуночи голоса не мешали и даже не бесили. Не бесило вообще ничего, кроме собственной убогости. Лин говорила, что она неплоха, что у нее отличные данные, великолепная реакция и вообще «будет толк». Но стоило посмотреть, как сама она чуть ли не по стенам бегает с кувырками и переподвывертами, пока Хесса нарезает скучные круги, и накрывало завистью пополам с азартом. И только сильнее разбирало любопытство: что Лин умеет еще, такого, что нельзя показывать? И кто она все-таки, бездна забери, такая?