Текст книги "Рикошет сна (СИ)"

Автор книги: Рита Агеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 25. Парные испытания

После того как наши основные проблемы оказались улажены, нам предстояло потренироваться в парном взаимодействии. В будущем Арчи и я время от времени будем выполнить на Той Стороне дуэтом – «откатывать парную программу, как фигуристы», так пошутил мой юный напарник.

Я, признаться, никогда не планировала, что буду действовать с кем бы то ни было в тандеме. Одного Грабабайта мне более чем хватало. Все миссии, даже самые кровавые и опасные, я привыкла всегда проходить сама – но раз уж уникальная логика Той Стороны свела меня с карнавалетом, значит, придется ей подчиниться. И я не могу сказать, что я сильно против этому.

Перед началом совместной работы пары необходимо пройти прогнозирующие тесты. Их особенность такова, что каждый персонаж действует по отдельности, без присутствия другого – дабы наблюдающие менторы могли четче рассмотреть доминирующие качества и способности бойца.

Что ж, я готова. Я засыпаю спокойная, как удав, и выхожу на Ту Сторону в незнакомом ухоженном поселке. Протектного купола над головой вроде бы нет – но кто его знает, может он здесь настолько невидимый.

Раздается взрыв такой силы, что цветочные горшки, вывешенные за оконными рамами, срываются с цепей и разбиваются о бордюр.

Наш дом двухэтажный, просторнымйи густонаселенный. Здесь полно народу – но Арчи среди них нет. Я, как это часто бывает на Той стороне, не знаю никого – но понимаю, что мы вместе и заодно. Кем мы друг другу доводимся? Родственники? Друзья? Политические единомышленники? Это не имеет значения, если за окнами взрывы. Когда взрывы – думать надо о другом.

Например, где выход. Его не сразу удается найти, если не знаешь планировку помещения. Потому что всем в такие моменты надо прятаться, а мне – нестись в самое пекло.

– Это Паук! – кричат люди, в панике бегущие по направлению к лесу, на пределе видимости. – Паук вернулся! – вопли их ужаса, казалось, сами являются взрывами: оглушительными, душераздирающими.

Как только они скрываются за деревьями, все стихает. Я мчусь на разведку. Оказывается, наш дом стоит на окраине симпатичного дачного поселка. Под каждым окном лежат такие же, как у нас, смятые в плюшку цветы. Вот мертвая птица на асфальте, вот еще одна. Начинают попадаться разбитые окна, на соседней улице – покореженные машины, словно в аварию средней степени серьезности попали.

Поселок кончается. Передо мной расстилается мирный, нежно-зеленый, безмятежный луг до самого горизонта. На нем – никаких следов происшествия, и ни одного очевидца вокруг. Странно: эпицентр взрыва установить вроде бы удалось. Но воронки или каких-то примет разорвавшегося снаряда нет.

Я возвращаюст в дом и ложусь отдохнуть на ближайший диван. Засыпаю. Просыпаюсь не в Ритрите, а на том же диване. Сон внутри Той Стороны накатывает редко и обычно (но не всегда) знаменует собой некие особые обстоятельства.

Снова вопли, снова упоминания Паука, снова бег по поселку. Та сСорона учит ловить намеки на лету: если дом на окраине, это прямое указание на то, что двигаться надо от этой окраины к центру.

Я добегаю до пруда как раз вовремя: оттсуда высовывается спрут, больше похожий на осьминога, чем на тарантула. Его туловище кобальтового цвета, а щупальца – черного. И этими огромными черными шлангами он выбрасывает на берег рыбацкий резиновый сапог, из которого торчит свежеоторванная нога.

Положив ногу на берег, спрут уходит в глубь пруда и больше не показывается. Люди разом исчезают. Вторая перспектива слуха предательски молчит. Моя собственная интуиция подсказывает, что надо попробовать вернуться обратно домой и ждать третьей попытки.

В доме воцаряется обычная, повседневная жизнь. Кто-то просевает муку на кухне, читая над ней заклинание на сургаманском – языке древнем и бедном на слова, зато эффективным для мантр, упрощающих работу по дому. Кто-то удобряет почву в горшке с щебечущими кристаллами – он стоит внутри дома, и поэтому избежал низвержения на бордюр. Кто-то выходит на улицу снять сеть с уловом лекарственных колибри и оставляет дверь открытой.

Это было ошибкой.

Через порог к нам вбегает тарантул. Такой же окраски, как спрут из пруда – но естественных паучьих размеров.

Население с визгом мчится вверх по лестнице, давя и скидывая друг друга. В воздухе гудят громкие невидимые барабаны – как будто музыканты лупят по ним, стоя по обе руки от меня.

Наступить на тарантула и раздавить его? Схватить тяжелый предмет и прихлопнуть? Времени на размышления, как обычно, нет.

А интуиция говорит – …

Хоть это и кажется абсолютно нелогичным, я голой ладонью хватаю Паука. Самое трудное тут не промахнуться – он бегает слишком быстро и слишком компактный в размерах.

На ощупь тарантул оказывается шершаво-колючим и совсем не тяжелым – все равно что каштан схватить или маленький кактус. Подбежав к окну, я выкидываю его в траву.

И все. Никакого убийства. Никаких следов на моей руке, кроме легкого покраснения.

– Вот и всётеньки! – щекочет меня с утра Грабабайт, верный своей привычке коверкать слова – хоть и выучил человеческий язык прекрасно. – Ты справилась! Справилась! Пойдем, узнаешь результаты Арчи!

– Не буди, дай поспать, – со стоном прошу я я. Мое солнечное сплетение все еще остается соединенным с Той Стороной через энергетическую пуповину, которая обычно обрывалась при возвращении в реальность.

Я обхватываю подушку и прижимаю ее к себе – обнимая, как самого близкого человека. Кажется, что кто-то так же обхватил меня со спины – только не двумя руками, а тремя парами быстрых пружинящих лап.

Зима, грязный лед. Местами подтаял, поверхность луж рябит под ветром. Я одета в белый спортивный костюм и в черные очки. В который раз возвращаюсь домой.

Сон о безуспешном возвращении годами преследовал меня на Большой земле. Я пыталась вернуться – неизвестно и неважно откуда – в свою комнату, чтобы спрятаться там от гнетущего, грозного внешнего мира. Но моя одиссея каждый раз прерывалась в силу непредвиденных обстоятельств – и я оставалась на улице одна, бездомная, в сверлящей пустоте отчаяния.

Та Сторона не могла об этом не знать и до сих пор подкидывает мне этот болезненный сюжет чаще, чем другим магам.

Я осторожно продвигаюсь по льду вдоль длиннющей череды подъездов, выискивая свой. Когда интуиция щелкнула "Тут!", я подхожу к сетчатому забору и ложусь на лед всем телом, чтоб проползти через щель внизу – калитки не было, перелезать слишком высоко.

Ко мне подбегает мальчик лет десяти в таком же костюме, как у меня – только в черном, и без очков. Кричит в возмущении:

– Не смей смотреть на мой подъезд своими стеклами!

Он пытается напасть на меня. Осознавая, что это ребенок и что применять всю силу удара и тем более нож к нему нельзя, я подбираю валяющуюся рядом огромную ветку и отталкиваю его. К нам подбежгаетчерная собака и встает возле меня, приобнажив клыки.

Испугавшись собаки, мальчик бежит прочь по льду так уверенно, будто это был сухой асфальт. Но на прощанье – грозит мне кулаком.

На перефирии зрения что-то мелко зарябило.

Быть не может! Опять паук!

На сей раз он плоский, с лапами толщиной чуть больше ресницы. И – ярко-оранжевый, с черной эмблемой в виде двух переплетающихся колец на спине. Подскакивая, он несется ко мне – но не по прямой линии, а истеричными зигзагами. Словно скорость его верена в том, что решение приблизиться ко мне – правильное, а сам паук не уверен.

Членистоногое прыгает ко мне в ладонь – таким движением, будто я монетку на лед бросила, только в обратной перемотке. На лапах его вырастают крючья-зазубрины, и он начинает рвать мне ими кожу, одновременно опаляя ее.

Оставив глубокие, рваные, обугленные по краям раны, оранжевый плоский круг с лапами спрыгивает с меня и ныряет в лужу, провалившись под ее дно.

Страшно взглянуть на ладонь. Я теперь несколько недель не смогу ни кулак сжать, ни карандаш взять… Но странно – запаха крови нет, а уж я-то его умею чуять. И боли нет.

Посмотрев на ладонь, я с изумлением вижу: под лохмотьями изуродованной кожи открылась белая прослойка неживой ткани. Будто порезали обтянутое кожзаменителем сиденье, оставив нетронутой синтетическую подушку внутри. Чистота нетронутости исчезла – а функционал остался. Медленно, но без недоверия я пробую собрать пальцы в кулак – как бутон цветка закрываю.

Обстановка мгновенно сменяется: я оказываюсь в уютном деревенском доме – такого стиля, какой любят в винодельческих регионах. Веселые гости толпятся вокруг сцены, кутаясь в шали и потягивая травяной отвар из кружек.

Мне как почетному члену семьи предлагают место на диване – пусть сбоку от сцены, зато сидя. Рядом со мной усаживается дама в теле, в возрасте и в синей толстовке – тоже моя родственница. Мы обе закидываем ноги на диван и ощущаем себя вполне идиллически.

Спектакль начинается. Постановка оказывается уникальной: на подмостки выходят сразу два состава актеров, каждый из которых играет свою пьесу. Их можно воспринимать как единое целое, а можно переключать внимание от одного к другому. Получается почти тот же эффект, что в театре-променад: за всем сразу уследить невозможно, но по какому бы течению ты ни поплыл, схваченное тобой единство все равно будет связным и осмысленным.

В кульминационный момент массовка второго состава сходит по боковой лесенке к дивану, где сижу я. За ними спускается и солист первого, адресуя мне арию на непонятном языке и аплодируя. Улыбающиеся зрители разворачиваются к дивану и присоединяются к аплодисментам… но тут кто-то кричит: "Поплыл газ! Человечески убийственный газ!".

Кто-то открывает окно, ведущее в прелестный цветущий сад, и мшет мне рукой, чтоб я выпрыгнула первой. Забыв про багаж, я мчусь к подоконнику – но движения живых существ замедлились раз в пять, а газ плывет со своей обычной скоростью.

Женщина, сидевшая со мной на диване, подхватывет наши сумки и бросается за мной. Но не лезет на подоконник сама, а сначала протягивает мне мой багаж.

Выпрыгнув из дома в сад, я оказываюсь на Этой Стороне – и бегу в дом к менторам, где меня уже заждались. Арчи сидит там, довольно и хорошо выспавшийся.

– Прогноз из твоего сна настолько понятен, что его трудно трактовать ошибочно, – Эммины бесстрастные глаза сияют дремучей азиатской тьмой. – Вскоре тебе предстоит сыграть главную роль в очень массовом событии, где тебя будут оберегать и участие в котором, несмотря ни на какие трудности, не причинит тебе вреда.

– А этот мальчик в черном? Это была проекция Арчи? – уточняю я. Я точно знаю, что в этом двухсерийном походе на изнанку реальности был заложен смысл гораздо более глубинный, чем такой небольшой прогноз.

– Все элементарно, – улыбается Эмма. – Ты шла делать светлое дело – но, что совершенно грамотно, ради верной оценки ситуации старалась смотреть на нее с позиции темных. Одному настоящему Черному это не понравилось. А второму, наоборот, твоя игра показалась настолько убедительной, что он принял тебя за единомышленника. Проекции Арчи там не было. Ну-ка, посмотри запись того сна, что сегодня явился ему – и на основании этого мы вам вынесем парный прогноз.

Проекция сна Арчи раскрывается в воздухе, транслируемая со смартфона. Я всматриваюсь в нее внимательно и едко, со всей силой своих утомленных глаз.

Детский плач эхом отскакивает вниз по лестнице. Плач громкий, безнадежный – голос малыша, который уже не надеется остаться живым.

Арчи несетя вверх, перескакивая через две ступени. Несется к себе домой – именно оттуда раздается детский крик.

Ровно эта же самая вечная лестница влезает в мои сны часто и непрошенной. Она ведет то вверх, то вниз, позволяя сойти с себя на любом развороте. Широкая, с невысокими ступенями – и с тихим гулом на грани слуха, который заменяет ей сердцебиение. Лестница широкая – на одной ступеньке спокойно разместились бы десять человек.

Один пролет вверх. Два пролета вверх. Три пролета.

"Барское здание, царское," – шепчет Арчи на ухо Та cторона. "И здесь живешь ты. Ты помнишь, где твоя квартира?"

Еще бы не помнить. Там, где плачет ребенок.

Но он не справится один.

Внизу на лестнице слышатся шаги. Кто это? Ура, соседи снизу! Полицейский и его жена. Они на самом деле в свое время были соседями Арчи – там, на Большой Земле. Жили в доме по соседству с домом его мамы. Только как они проникли на Ту сторону?

– Помоги мне! – кричит он полицейскому, врываясь в "свою" квартиру, которую видит первый раз.

Огромное помещение, некогда в стиле ампир – а теперь обветвашее и обтрепавшееся так, что обивки кресел во многих местах лопнули, а разводы пыли на окнах не позволяют разглядеть пейзаж снаружи.

Из прихожей, по размерам превышавшей среднестатистическую спальню в Ритрите, ведет только один пустой проем без двери. За ним расстилается широченный коридор: по одну сторону – огромные заляпанные окна с облупившимися подоконниками, по другую – стена с полуободранными обоями, возле которой стоит старинный тяжеленный шкаф. К стене возле шкафа прижался ребенок, которого… бьет мужчина в темном костюме, с темными и малоразличимыми чертами лица.

Сосед-полицейский нагоняет Арчи и хватает уроженца Черной зоны за плечи, развернув лицом к карнавалету. Ребенок перепугался еще больше – и молчит, обхватив руками голову.

У Арчи, в отличие от меня, нет своего кармана реальности с ножом внутри – поэтому он хватает с пола огромный болт. На истертом чуть ли не до дыр паркете валяются страницы книг, мелкий строительный мусор и разобранные на запчасти игрушки.

Взяв болт, как кинжал, Арчи начинает наносить им удары в грудь мерзавца. Еще до того, как обоих заливает фонтанами крови, Та Сторона отпускает моего юного партнера.

– Итого что мы имеем, – подводит итог Тильда. – Арчи уже готов к смелым самостоятельным действиям. Но ему немного не хватает инструментария – равно как и опыта. Стелла любит сложности и неоднозначности, с людьми взаимодействует не очень хорошо – но благодаря начальному опыту совместных действий с карнавалетом уже умеет принимать помошь и оказывать ее.

Я краснею от счастья. Когда я только попала в Ритрит, мои способности взаимодействия с другими людьми нельзя было охарактеризовать иначе, чем провальные. Менторы смеялись до слез почти неделю над тем, что я учудила в своем тогдашнем тестовом сне на, как они это в шутку назвали, "принудительную коллективизацию".

Коллективизация разворачивалась так: при выходе на Ту сторону я проснулась в якобы "своей" квартире. Изнанка реальности не любила закреплять за нами фиксированные места жительства. Карусель, ротация и неожиданность всегда оставались ее приоритетами.

За окном шел снег с дождем. Судя по линии горизонта и высоте окружающих зданий, я находилась примерно на десятом этаже.

На мой балкон начали падать огромные круглые глыбы снега – будто нижние части снеговика больше меня ростом. Но разве снеговики лепятся при такой погоде?

Глыбы уселись на балкон в ряд, как яйца в картонную подложку. Они синхронно затряслись, и из них вылупились люди – все одинакового роста и одетые в бесформенные комбинезоны с парашютными ранцами на спине. Не оборачиваясь на меня, они спрыгнули с балкона и пропали из виду.

Я приподняла одеяло и посмотрела, в чем я сплю. Вот зараза! На мне оказалась белая кружевная сорочка, совсем тоненькая и прозрачная. Я не ношу такое белье. Я – спортсмен, и люблю спортивную одежду.

В такой сорочке было стыдно подходить к окну, чтоб задернуть штору. А на балкон уже десантировалась вторая порция "снеговиков", и из них вылупалась очередная партия таких же людей.

Пока я размышляла, что делать, входная дверь открылась и вошли два ремонтника-уборщика. Один как ни в чем не бывало принялся пылесосить пол, а второй полез менять лампочки в люстре.

Я не выдержала и выскочила из-под одеяла, чтоб прогнать их. На Той Стороне я привыкла: уговаривать местных словами бесполезно. На них надо воздействовать при непосредственном контакте.

Пока я пыталась сдернуть с табуретки электрика, уборщик открыл дверь на балкон. Четверо незваных гостей-"снеговиков" развернулись ко мне. И увидели нелепость: полуголая девчонка в ночнушке, задравшейся до самых ребер, падает на пол, увлекая за собой электрика с люстрой в охапку.

– Ты стремишься слишком закрыться от людей. Это надо как-то менять, – задумалась Тильда, когда узнала об этом сне. Она, такая нежная и хрупкая, людей не боялась – в отличие от меня, опытной убийцы, которую саму боялись многие. – Я уверена: духовная бедность и дефицит внимания – вот корень большинства бед в мире. С тобой надо планомерно и глубоко работать в этом направлении.

Согласно образу мыслей на Большой земле, духовно богатыми считались те люди, которые смогли далеко продвинуться в ассимиляции добрых, благородных качеств – при этом полностью отрекаясь от злых, но не пытаясь побороть их методами самого же зла.

В Ритрите придерживались диаметрально противоположной позиции% чтоб побороть зло, надо его понять. Не пытаться перетащить черные компоненты на белую сторону и стирать их там с отбеливателем – а внедрять (зачастую силой) белые элементы в естественные поры черного вещества, готовые к приему новых вкраплений.

Насчет дефицита внимания даже не знаю. Думаю, то, что родители содержали меня в материальном комфорте и пытались дать хорошее образование, все-таки можно считать достаточным проявлением внимания. На Большой земле мне не хватало, скорее, понимания.

– Слишком многого просишь. Простого внимания больше чем достаточно, – ментор намотала локон на палец и потянула. – По традиции, кто самый радушный, гостеприимный и душевный человек в семье? Бабушка. Ты ей, например, начинаешь рассказывать о динамической карте Той стороны или о работе ловушки снов. Поймет ли тебя бабушка? Вряд ли. Но выслушает, со всем согласится, по голове погладит и пирожками накормит. Вот оно, внимание. Которое не предполагает ни малейшего понимания – но поможет и пригодится тебе гораздо больше.

Всю глубину и мудрость тогдашних слов ментора я начинаю понимать только сейчас. Мы с Арчи вместе выходим в сад и, не сговариваясь, идем к обрыву, смотреть на волны. Море далеко внизу под холмом Ритрита невыносимо солнечные, раздробленное на жарко-алмазные осколки. В проливах совсем неподалеку от нас по нему курсировую корабли с пассажирами, ничего не подозревающими о существовании Той Стороны.

– Я даже не знаю, чему я больше рад, – курлычет из-под ног Грабабайт. – Тому, что Арчи избавил Большую Землю от большого зла, или тому, что он научил Стеллу дружить.

Глава 26. Свидетель и справедливость

Мы с Арчи и Грабабайтом выходим на Ту Сторону ровно в том же месте, что и во время нашего первого совместного визита под протектный купол – на окраине, возле того дома, где женщина в ужасе сбежала от беспроглядной темноты, которая заклубилась в углу кухни. Возле дома все так же стоит машина – только следы от колес по пыли теперь не такие свежие. Зато окна дома открыты, из кухни пахнет свежеиспеченными сырниками, и еще изнутри слышна нежная негромкая музыка.

В отличие от прошлого раза, Арчи не бежит прятаться – а, наоборот, быстрее всех летит к входной двери и стучится в нее дробно и трепетно, как аритмическое сердце о грудную клетку. Внутренний замок кряхтит, дверь распахивается – и карнавалет едва успевает отпрыгнуть, чтоб круглая массивная ручка не задела ему по лицу.

Грузноватая женщина средних лет сегодня, видимо, не выспалась: под глазами мешки, кожа сероватая. Волосы собраны в небрежный хвост, спортивный костюм спереди забрызган водой – похоже, мы застали ее во время уборки. Ее нельзя назвать ни красивой, ни уютной, ни умной, ни оригинальной, ни хоть чем-то выдающейся. Она либо одна из тех, кто рождается, живет и умирает, будучи тотальным никем, либо прошла через слишком многое и слишком тяжелое, что приглушило ее внутренний свет и принудительно сгладило уникальную рельефность личности.

Ах, нет. Она не из клана унылых "никто". Как же разительно она распрямляется и молодеет, как зажигаются ее глаза, как вспыхивают губы и как разглаживаются все до единой морщинки на лице, когда Арчи бросается ей на шею и совсем по-детски, солнечно и оглушительно, кричит:

– Мама!!!

И весь дом теплеет, молодеет и оживает, когда мы заходим внутрь – на сей раз плотно закрыв дверь и оставив ключ в замке изнутри.

Их разговор больше похож на спектакль. Взахлеб рассказывая маме о всех своих приключениях с момента их расставания, Арчи каждые несколько секунд перевоплощается в новый образ. Он как можно точнее и выразительнее знакомит маму со всеми многочисленными персонажами, сыгравшими важную роль на его жизненном пути. Он то взрослеет, то молодеет, уменьшается и увеличивается в росте, раздается то в талии, то в плечах, меняет голоса, взмахивает руками, подпрыгивает, рассыпается то в слезах, то в хохоте… Она слушает его, сияя обожанием, и заглушая своими стосковавшимися по сыну аплодисментами ту нежную музыку, что продолжает журчать из приемника на кухне.

Я помню, что в начищенном блестящем кране – драгоценная очищенная вода из скважины, которую следует беречь. Более того, теперь я понимаю, каким именно способом она была очищена: на мои руки тогда текла самая темная тьма, обращенная с помощью преобразующего потенциала в самый светлый источник жизни.

– Мама, мама, извини меня, пожалуйста, за то, что в прошлый раз не подошел к тебе! Я прятался от тебя, потому что боялся за тебя! Боялся, что нас увидят вместе, и случится что-нибудь очень нехорошее! – вышагнув из последнего образа своего повествования, Арчи прыгает на диван рядом с мамой и со всей силы стискивает ее в объятьях.

– Наоборот, я горжусь тобой! – всхлипывает она от счастья. – Горжусь тем, что нашел в себе силы повести себя по-взрослому, пересилить самого себя и не поддаться соблазну. И что сумел так быстро сделать так, чтоб наша встреча наконец состоялась…

Зато Грабабайт поддается всем соблазнам сразу. Расчувствовавшись, Анеджина расставила на столе тарелки со всеми блюдами и продуктами, что только нашлись у нее дома – чтобы милому котику (да и мне тоже) было чем заняться, пока Арчи объясняет ей сложившуюся ситуацию. Отведав хамона, моцареллы, говяжьего карпаччо, лимонного сорбета, черной икры, блинов на козьем молоке и еще с десяток яств, мой питомец беспардонно разлегся на спинке прямо в центре кухонного стола и таращится в потолок помутневшим от сытого блаженства взглядом.

В моем же взгляде, наверное, должна сквозить некоторая неловкость. В конце концов, это именно я убила Коарга – человека, которого Анеджина долгое время честно считала своим родственником. И хоть и он оказался распоследним злодеем – я отлично знаю, как трудно людям смириться с мыслью о том, что кто-то из близких оказался прямой противоположностью своего внешне благопристойного образа. Для осознания и принятия нежданной правды всегда требуется время – нелегкое и мучительное время.

Кроме того, я не верю в искупление – и не верю в то, что в него может верить кто-то другой. Вильгельм – единственный и неоспоримый убийца отца Арчи. Сам мальчик, к редкостному счастью, сумел найти в себе ту колоссальную силу, которая позволила ему не ненавидеть Вильгельма и даже вступить с ним в сотрудничество – но я не думаю, что равновеликая сила обнаружится в Анеджине. Она будет права, когда будет запрещать Арчи просто упоминать само имя Вильгельма – не говоря уже о том, чтоб выражать по отношению к ментору благодарность или иные теплые чувства.

А я… я – ученица Вильгельма и неотъемлемая часть Ритрита, заведения неоднозначного и исповедующего философский подход к темной стороне бытия. Анеджина вовсе не обязана ни любить, ни уважать меня. Ни даже позволять мне переступать порог ее дома и притрагиваться к еде. Лучше всего будет, если ее память просто отвергнет меня, и случайно сорвавшееся с языка сына имя "Стелла" не будет говорить ей ровным счетом ни о чем.

– Мама, как ты и говорила, я набрал тот экстренный номер, когда оказался в самой безвыходной ситуации. Мне ответил голос Коарга, который сначала издевательски произнес непонятное сочетание "Монджаэк Росси Адельстан", а потом начал угрожать мне. Что я должен был услышать на самом деле?

– То, что ты услышал, – улыбается Анеджина. – Главный смысл звонка был как раз в комбинации этих трех имен. Нам с тобой очень повезло, что твой папа работал в энергетической отрасли и хорошо разбирался в таких нюансах. "Монджаэк Росси Адельстан" – это три последних имени, данных тебе при рождении. Только они были предназначены не для того, что тебя ими называли в повседневной обстановке – это твой уникально звукоэнергокод, активирующий в тебе процесс экстренной связи с Той Стороной. В обычной обстановке, как видишь, звучание этих имен не дает никакого необычного результата. Но когда твой организм и особенно нервная система истощены до предела, эти звуковые волны запускают аварийные коммуникационные процессы с изнанкой бытия. Хорошо, что Коарг об этом не догадался и решился поиздеваться над тобой, произнеся твой спасительный код.

Проще говоря, набирая тогда непонятный номер на почти полностью разряженном телефоне, Арчи звонил не кому иному как мне. Чувство юмора Той Стороны было и вовеки останется тончайшим.

– Что ты теперь собираешься делать, милый? – нежно спрашивает Арчи мама.

– Вернусь к тебе, – твердо отвечает он. – Буду жить вместе с тобой и помогать тебе обустроиться в той новой экосистеме, которую мы все вместе здесь восстановим.

Я столько раз уже слышала этот не по годам зрелый, полный мудрой справедливости голос Арчи – но сейчас в нем зазвенел дополнительный, торжественно-колокольный оттенок. Байт настолько проникся торжественностью момента, что перекатывается на спинке с боку на бок, плотно зажмурив глаза и прижав ушки. Он любит сантименты, и ему это позволительно – как и всем прочим обладателям пушистых хвостов.

– Мама, я сейчас официально трудоустроен стажером Ритрита, а по достижении шестнадцати лет меня планировали перевести на должность постоянного штатного сотрудника. Но я не приму это предложение и покину Ритрит на этой же неделе. Не думаю, что моя инициатива натолкнется на несогласие со стороны менторов.

Умница, Арчи. Ты наконец по-настоящему поплывешь на корабле и сможешь полюбоваться морем не со стороны берега и не с высоты холма – а находясь прямо в ладошках у океанской стихии. Твои впечатления будут незабываемыми. Я тоже так плыла когда-то – только я двигалась в обратном направлении, прочь от Большой Земли и родственников. А ты – наоборот. Я горжусь тобой и рада за тебя.

– Но я не совсем расстанусь с Ритритом, мама. Я сохраню за собой права и обязанности стажера. Периодически по ночам я буду выходить на совместные со старшими коллегами миссии. Не только потому, что мне это понравилось и кажется увлекательным – но и потому, что моя деятельность поможет нам поддерживать мир, порядок и процветание нашего протектного купола. Его ведь восстановят, правда?

– Правда, – подтверждает Анеджина. – Работы энерголаборатории возобновятся, и возглавит их Стурк. Насколько мне известно, купол в течение месяца будет отстроен заново – сначала в виде временной сборной конструкции повышенной легкости, потом из более прочных материалов для долгосрочного функционировния. Но… – мама Арчи запинается и испуганно тускнеет: – Если вдруг снова Фаревд?

Мне вспоминается Вильгельм. Ледяноглазый ментор, который разворачивает передо мной в воздухе карту Большой Земли. Который, стоя на коленях перед троном, покорно счищает комья жирной земли с грязных ботинок своего работодателя. Который играючи целится в смартфон Арчи из револьвера с трансформирующим зарядом, а потом дурачится с Эммой, как школьник. Который в доме Коарга подхватывает под руки меня, отлетающую от отдачи, и волочит в боковой коридор, прочь от рушащегося потолка.

…Который – Арчи этого не видел, потому что был поглощен наведением справок о маме – в одиночку явился к Фаревду после гибели Коарга. Встал перед троном, готовый как к победе, так и к расправе. Смиренно, но без заискивания произнес:

– Не я был исполнителем того убийства. Но не буду отрицать, что стал одним из его организаторов.

Косоглазие Фаревда за секунду выправляется. Лукавые безжалостные глаза упираются в Вильгельма, как наведенные в солнечное сплетение прицелы.

– А ты не станешь отрицать, – еще тише продолжает ментор, – что Коарг никогда не был для тебя ценным и надежным партнером. Он периодически подводил тебя, не раз пытался вести двойную игру и не приносил тебе и трети тех прибылей, которые обеспечил бы тебе по-настоящему добросовестный компаньон. Он давно уже не был тебе нужен, и ты сам вскоре бы безвозвратно устранил его.

Фаревд моргает в знак согласия, но не открывает рта и не шевелит ни пальцем.

– И тем более ты не можешь не признать, что по давним и незыблемым традициям уважающих себя оружейников мы не имеем права не почтить память того, что погиб от наших рук. Мы обязаны обеспечить безбедную жизнь Арчи и Анеджины. Ты не будешь вмешиваться ни во что, что способно привести к новым бедам для них – иначе Свидетель тебя покарает. В прошлый раз ты осмелился умолчать перед Стурком о непременном обряде обязательства, воспользовавшись его незнанием. Но я не позволю тебе больше укрываться от своего долга.

Вильгельм встает на одно колено и достает из-за пазухи серебряную монету. Подбрасывает в воздух – и она, бешено крутясь, превращается в кинжал, по своему сиянию сопоставимый с лунным лучом. Это Свидетель – ритуальный кинжал-божество, который испокон веков следит за тем, чтоб мастера-оружейники, наемники и профессиональные убийцы сдерживали свое слово. Свидетель не забывает и не прощает. Свидетеля нельзя подкупить или разжалобить. Он – механизм, карающий без сожаления и опоздания. На его счету тысячи перерезанных горл и пронзенных сердец – но ни одно из них не принадлежало человеку невинному. Убийца убийц, воплощение чести среди бесчестия.

Фаревд нехотя привстает с трона и берет кинжал, который его бывший охранник протягивает ему без какого-либо подобострастия. Закатывает рукав левой руки, безо всяких эмоций и трепета делает надрез от самого локтя до запястья. Кровь пузырится и брызжет, как кипящий бульон – а потом кожа затягивается. Фаревд с выражением легкой брезгливости, которое можно описать как "Своими нелепыми просьбами ты лишь докучаешь мне!" возвращает оружие Вильгельму.

– А я добровольно возлагаю на себя обязанность являться их зримым и незримым защитником и гарантом благополучия. Буду следовать за ними через Ту Сторонеу и наблюдать за течением их жизни, – и ментор в точности повторяет ритуал кровопускания, только что воспроизведенный Фаревдом.