Текст книги "Рикошет сна (СИ)"

Автор книги: Рита Агеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Никто с ним не здоровается – а он делает вид, что никаких посетителей в зале нет. Он шаркает к трону, плюхается на него, откидывается на спинку и вытягивает вперед ноги. Проходит около минуты.

Глаза Фаревда оживают: один упирается ртутным взглядом на Вильгельма, второй скашивается в противоположную сторону и блещет багряной искрой в сторону Эммы. Оба ментора заранее знают, что им теперь следует делать: подобострастно подходят к трону, садятся на колени и запускают руки глубоко под сиденье. Оружейник с удовлетворенным всхрапыванием ставит ноги им на спину, заваливая лопатки и поясницы визитеров мелкими комьями жирной земли.

Очевидно, Эмма и Вильгельм уже нашли то, что искали, так как оба перестали шарить под троном – но боятся пошевелиться и потревожить Фаревда. Он наслаждается еще целой минутой их унижения – а потом ставит ноги на пол, оперев пятки о половицы и задрав носки вверх:

– Приступайте!

Менторы синхронно садятся на колени каждый возле ближайшего к себе ботинка и принимаются начищать их щетками и тряпками, вытащенными из-под трона. Грабабайт тяжело пыхтит от возмущения, и Кикко незаметно тянет его за хвост, чтоб держал эмоции при себе.

Арчи тоже недоволен происходящим – но понимает, что высказывание собственного мнения сейчас может провалить всю коллективную миссию, и потому держится стоически. Просто я уже привыкла замечать в нем мельчайшие микропризнаки перепадов настроения и перемен карнавалентных состояний – потому и отмечаю про себя, как раздулись его ноздри и какая вовсе не глубокая, но разлапистая, похожая на наклонный трезубец, морщинка прошла по лбу в диагональ.

– Счастье полное, как луна, познается лишь теми, кто сполна испил ненависть к самому себе, – неожиданно начинает вещать Фаревд, не глядя на нас и не обращаясь к нам. – Счастье полное, незатмеваемое, открывается двумя ключами: "никто" и "ничто".

Перед экспедицией к оружейнику менторы не удосужились сообщить мне, Арчи и Байту, почем мы идем именно в таком составе. С Вильгельмом и Эммой все понятно: они, несомненно, знавали Фаревда и раньше и понимают, как с ним обращаться. Но что ждет в этом дворце-пещере остальных?

Эмма трет подошвы мастера от души, широко дергая плечом, и ее коса бьется по полу, как змея в припадке. Вильгельм с виду спокоен, как айсберг – но именно такое спокойствие зачастую выдает в нем высочайшее, электрического свойства напряжение.

– Ничего не бояться. Ни за что не волноваться. Ни за кого не отвечать. Ни с кем не общаться. Никому не доверять. Ни от чего не прятаться. Ни от чего не зависеть. Ни к кому не привыкать…

Да, точно. Вильгельм более чем в напряжении – он в бешенстве. Сложно объяснить, как я это чувствую… Но между лопаток ментора как будто сформировался огромный круглый магнит-мишень, притягивающий к себе взгляды – причем не только мой, но и юного карнавалета.

– Лестно, когда чистильщиками твоих сапог становятся бывшие наемники – и какие! – по-змеиному улыбается Фаревд. – Которые раньше клятву давали "Нет слова иного для меня, кроме окрика хозяина моего, и нет тяжести для меня иной, кроме золота в кошельке моем"!

От Арчи словно брызжет льдом. Он слишком мало знаком с менторами для того, чтобы смириться с их скрытностью – а скрывают они столько информации (в первую очередь о самих себе), что хватит на целый океан событий, имен, фактов и дат. Отлично, теперь один из участников миссии наглухо отгородился от остальных плащом недоверия.

Вильгельм и Эмма одновременно заканчивают натирать сапоги оружейника и – глазам своим не верю! – кратко и истово прикладываются к ним губами, точь-в-точь как к иконам. Почти ложатся грудью на пол и задвигают щетки с тряпками туда же, где они лежали – глубоко под трон. Фаревд довольно гладит себя по щекам тыльными сторонами ладоней и плотоядно чмокает губами.

– Теперь давайте мне заложника, – требует он, выдвигая обе руки к Байту.

Кот возмущенно кричит и вскакивает Кикко на плечо.

– Киса, это обязательное правило, – Эмма бесцеремонно хватает Байта за шкирку и несет к трону. – Когда к Фаревду приходит новая делегация и озвучивает свой запрос, на руках у него непременно должен находиться заложник.

Глухая стена недоверия и неприятия вокруг Арчи обрастает длинными колючими иглами. Он презирает нас, он не поддерживает нашу миссию, он готов вскипеть.

– Мастер, мы хотели бы получить такое же оружие, как то, что сегодня испытывали на Расстрельной Поляне, – без предисловий озвучивает наши желания Вильгельм.

– Недурно, – соглашается Фаревд. – Хороший выбор, хороший вкус. Чувствуется наметанный глаз опытного снайпера. Только ты сам понимаешь, хороший мой: раз оно у меня такое новое и шикарное, больше одного я вам не отдам. Вы-то, наверное, мечтали, что каждому по стволу в каждую руку достанется – и даже кота с собой притащили, чтоб на него четыре единицы оружия пришлось… Нет, одна и только одна.

Байт морщится от прикосновений оружейника – хоть и кажутся со стороны нежными и вполне обычными почесываниями.

– Ты – мой гарант того, что твои дружки ничего не попортят в моем арсенале и не попытаются стащить оттуда ни единый экспонат, – щебечет Фаревд в пушистое ухо заложника. – Но не бойся, мы с тобой останемся тут не вдвоем. Вы! – оружейник машет подбородком Вильгельму и Эмме, – по местам!

Двигаясь так же синхронно, как при чистке обуви, менторы подбегают к уже пустому трону и садятся на его подлокотники – только это не расслабленная и вальяжная поза отдыхающих людей, а напряженная готовность бойцов, каждую секунду сохраняющих бдительность.

– Вы трое можете проследовать в арсенал, – так же, подбородком, Фаревд указывает нам на совершенно обычный коридор без опознавательных знаков, дверей с кодовым замком или цербера на входе. Кикко, Арчи и я молча идем туда, не совсем понимая, почему выбором оружия должны заниматься именно мы.

Впрочем, некая логика в этом есть – неочевидная и искаженная, в полном соответствии со вкусами Той Стороны. Дело в том, что я не имею права брать в руки огнестрельное оружие. У меня, как и у каждого профессионального бойца, есть свой персональный устав, нарушение которого карается по всей строгости. Один из пунктов этого устава гласит, что пистолеты, автоматы, гранатометы и прочие подобные игрушки не должны находиться в моих руках. Соответственно, одна в арсенал я попасть не могу – мне нужен как минимум один сопровождающий, чья свобода действий не ограничена в этом аспекте. Также в уставе есть пункт, запрещающий мне вступать в сделки на Той Стороне – что разумно, ведь я все-таки не коммерцией занимаюсь. А то, что меня как киллера получается технически невозможно подкупить – это же просто прекрасно с точки зрения профессиональной этики.

Мы доходим до гладкой стены без дверей и окон, и она бесшумно отодвигается перед нами, как театральный занавес. Вот он, арсенал.

Это довольно светлое помещение, заставленное шкафами, столами и тумбами. И везде, естественно, разложено оружие.

– Арчи? – тихо обращается Кикко к наиболее чувствительному участнику нашей делегации.

Карнавалет встает на цыпочки, принюхивается и подрагивает. Он сейчас превращается в охотничью собаку, которая на болоте учуяла дичь и ждет лишь команды хозяина, чтоб сорваться с места. Только вместо команды хозяина внутри Арчи должен прозвучать голос его собственной интуиции, который укажет путь к верному стенду.

– Туда! – шепчет он и направляется налево по диагонали в дальний угол зала.

Там на музейном стенде без стекла лежит самый обычный револьвер из серой стали. Ни не указывает на то, что вместо зарядов в нем – порции преображающего потенциала.

Мы с Кикко включаем вторую перспективу зрения и пытаемся как можно глубже всмотреться в револьвер. Вроде, да. Вроде, он.

– Мы должны втроем, одновременно, прикоснуться к нему, – шепчет Кикко. – Здесь действует правило тройной подписи: забрать единицу оружия из арсенала можно только с одобрения и согласия троих человек сразу.

Я открываю рот, но ментор опережает меня:

– Ты не заключаешь сделку. С нашей стороны ее заключают Эмма и Вильгельм, которые сейчас отбывают свой пост в тронном зале. Право вынести револьвер из арсенала – это еще не сделка, это просто перемещение предмета внутри его родного пространства и прохождение одного из многочисленных слоев местной энергозащиты.

Я послушно киваю – и кладу левую руку на ствол. Он гладкий и теплый, как человеческое тело – и даже более приятный на ощупь, чем пальцы Кикко и Арчи, соприкасающиеся с моими с обеих сторон.

– Вы, наверное, хотели бы знать, ощущал ли я подобные волны, исходящие от предметов, с которыми обращался дядя? – спрашивает Арчи, и сам же себе отвечает: – Да, конечно. Очень знакомые пошептывания и пощекатывания. Эта вещь как птица, которая чистит перья перед тем, как расправить крылья и взлететь.

Я давно заметила, что оружие многих наталкивает на поэтику. Объект, способны пробить вам сердце навылет, предпочитает сначала расшевелить в этом сердце наиболее чувствительные струны.

Кикко бережно подхватывает револьвер, как спящего щенка, и направляется к выходу. Арчи следует за ним с таким видом, будто у него самого взвели курок.

Байт на руках у Фаревда готов взорваться от гнева – нескончаемые поглаживания оружейника утомляют и раздражают его. Как же он рад пересесть обратно к Кикко!

Вильгельм и Эмма восхищенно кудахчут над револьвером, как дети над диковинной игрушкой.

Оружейник плюхается на трон, закидывает ноги в свеженачищенных ботинках на подлокотник и язвительно желает нам приятного подъема.

На поверхности земли ветер озверел еще больше. Он дает деревьям подзатыльники и швыряется по небу луной, как куском скользкого сыра в рассоле.

– Почему вы меня заранее не преду… не преду… – переволновавшись в роли заложника, Байт теперь заикается. – Преду…

– Почему не придушили? – галантно спрашивает Вильгельм, гордо вышагивающий по тропе с револьвером в руках. Менторская сухость и скованность сменились в нем на развязность опасного гуляки, для которого оружие не более чем игрушка, а живые существа – не более чем подвижные мишени в глобальном тире с весь мир размером.

– Нет! – взвизгивает кот, – почему не предупре… – и закашливается.

– Почему мы возвращаемся тем же путем? – вмешивается Арчи, чтоб снять напряжение момента, и кладет одну руку на шейку Байту, чтоб тому стало еще надежнее. – Не разумнее ли было бы вернуться на Эту Сторону прямо из дворца Фаревда, сразу после сделки? Ну или хотя бы сейчас?

– Зачем? – Вильгельм даже не смотрит на карнавалета и любуется глянцевым блеском ствола под обрывками лунного света. – Как же давно я так не гулял с хорошей пушкой в руке…

– И это единственная причина того, почему мы рискуем? – повышает голос Арчи. – Тебе вздумалось покрасоваться и повоображать себя еще большим героем, чем ты есть? А мы должны из-за этого подвергаться риску быть ограбленными? Вот будет здорово, если на нас нападут, и ты растратишь все шесть патронов зря, обороняясь от хулиганов и воришек!

Мне ни с того ни с сего кажется, что патронов в стволе вовсе не шесть, а куда больше. Только расходовать их можно максимум по шесть штук за определенную единицу времени. А потом… новые заряды сами материализуются один за другим, и ничем не будут отличаться от предыдущей обоймы. Но это только мое мнение и подозрение, а я вовсе не спец по револьверам – так что молча сохраняю эту мысль, как закладку в памяти, и не делюсь ей со спутниками.

Вильгельм заливисто хохочет – и захапистые ветви черных деревьев передают эхо его смеха по цепочке, от тропинки в глубь леса:

– Да, обладать такой игрушкой мечтали бы многие. Но все, кто об этом мечтают, и те десятки глаз, которые сейчас за нами втихаря следят – а за нами следят, поверьте – прекрасно понимают один деликатный нюанс. Если они попытаются помешать нашему движению или даже просто показаться на нашем пути, дать о себе знать, случайно чихнуть в радиусе нашего слуха – у них будут грандиозные проблемы с Фаревдом. Честное слово, грандиозные! Когда мастер заключает сделку, никто не вправе вмешиваться в ее исход под угрозой жесточайшей кары.

Я верю Вильгельму и не допускаю ни тени сомнения в правдивости его слов. В эту ветреную ночь в неспокойной Черной Зоне, уже на подходе к Расстрельной Поляне, ментор кажется непривычно оживленным и даже красивым. Я с аппетитом начинаю вбирать в себя его великолепную смелую энергетику – но Грабабайт все портит поистине животной бестактностью. Дождавшись, пока заикание отпустит, и набравшись не только смелости, но и некоторой наглости, кот во все горло обращается к Эмме:

– Возвращаясь к интригующей теме слухов… Это правда, что ты приняла решение превратиться из мужчины в женщину после того, как два года проработала у Фаревда?

Арчи закашлялся. Известие о том, что Эмма – не биологическая женщина, для него становится сюрпризом. Впрочем, вопрос Байта можно интерпретировать и так, что факт смены пола тоже ставится под сомнение и может оказаться слухом.

Эмма взмахивает головой, и ее масляно-черная коса рассекает воздух, делая в сторону Байта предупреждающий замах. Не удивлюсь, если сплетня про нее окажется правдой – главный оружейник Черной Зоны кого угодно заставит забыть о своей истинной природе и подчиниться его каверзной, изуверской воле…

Глава 14. Вес и объем пустоты

На следующий день Арчи наконец перебирается из того домика, где находился на положении стационарного больного, в соседний. Личных вещей у него практически нет, поэтому перевозить-переносить нечего. Но ему предстоит детально ознакомиться с распорядком дня (и ночи) на территории комплекса, узнать расположение и предназначение всех построек и начать давно откладываемое знакомство со всеми его обитателями.

Обитатели почти ничего не знают о новеньком и объяснимо горят любопытством. Они не раз видели бледного тоненького подростка в саду и не могли не заметить, сколько времени, сил и внимания уделяют ему вечно занятые менторы. В историю с неизвестной болезнью и доставкой безденежного пациента на спецкорабле с Большой Земли они поверят без проблем – особенно потому что раньше Ритрит действительно принимал таких больных, и тому есть свидетели.

Благодаря переселению Арчи сегодня все будут при делах и в небольшом ажиотаже. Так что пока мы с Эммой торопимся в склад, запрятанный в дальнем углу склада, нас никто не останавливает и не отвлекает.

– Когда он в таком настроении, – сообщает не слишком довольная ментор, почти срываясь на бег, – он мало к кому прислушивается и часто совершает необдуманные поступки.

Нда уж. Раньше я бы никогда не подумала, что Вильгельм и прилагательное "необдуманный" совместимы хотя бы на малейшую долю секунды. Но, вспоминая его удалую походку в лесу прошлой ночью, я готова согласиться с Эммой.

Дверь склада и открывается, и закрывается за нами совершенно бесшумно. Кикко сегодня не будет – он занят своими скаутскими изысканиями. Байт сопровождает Арчи и заодно следит за тем, чтоб он случайно не побрел по саду в сторону склада. А Вильгельм…

– Ты что! – вскрикивает Эмма, и в ее обычно прохладном голосе хрипят разозленные мужские нотки.

Вильгельм держит револьвер в руках и, прищурившись, целится в мишень, которая стоит прислоненной к стене на двух водруженных на стол коробках. В роли этой мишени выступает не что иное как мобильный телефон Арчи.

– Ну так мы ж договорились испробовать его сегодня, не так ли? – Вильгельм весь олицетворяет азарт, алчность и нетерпение.

Был ли он таким всегда до попадания в Ритрит? Или только когда работал на Фаревда? Или он становится таким только по исключительно важным случаям, касающимся применения оружия? Как же я мало знаю о своем ближайшем наставнике…

– Включи голову и пойми! – шипит на него Эмма. – Он стре-ля-ет! Пусть не самыми обычными пулями – но он несет разрушение! Ты сейчас собираешься одним нажатием пальца уничтожить наш главный рычаг воздействия на этого смутного, скрытного карнавалетика!

– Мы можем попробовать выстрелить по какому-нибудь другому носителю электронной информации, – безразлично пожимает плечами Вильгельм. – По флэшке, жесткому диску или даже компьютеру, на твой вкус… Но тогда мы потратим один из шести патронов.

– Вот именно! Патронов шесть! А телефон один! – Эмма хватает гаджет и засовывает его себе в нагрудный карман футболки. – Им совсем никак нельзя рисковать!

Вильгельм хохочет и пытается отобрать мобильник у Эммы, та уворачивается. Вильгельм откладывает револьвер на край стола и хватает коллегу обеими руками, что до боли напоминает схватку в школьном коридоре на переменке. Эмма складывается в три погибели, прижимая телефон как можно плотнее к коленям – и ее бывший напарник-охранник вынужденно сдается: если начинать внутри склада полноценную драку, можно повредить расставленные и разложенные вокруг вещи.

Я подхожу к окну и опускаю жалюзи. Кошмар, как же мой наставник потерял голову! Его десять раз могли увидеть через окно – для этого даже не требовалось подходить слишком близко к постройке! Может, Вильгельму настолько наскучило в Ритрите и он так горько ностальгирует по своей былой работе, что решил спустить на тормоза абсолютно все меры предосторожности?

– Ладно, хватит бузить, – обращается ментор сам к себе и отходит к стеллажу у дальней стены. – Но вообще хочу заметить, что шум поднял вовсе не я. Я подготовился тщательно и скрупулезно, и не начинал сразу по приходу обвинять других в опрометчивости, – ледяные выразительные глаза Вильгельма уперлись в Эмму, которая поправляла косу на затылке. А потом он извлек из пакета второй телефон, полностью идентичную копию "мишени".

Больше книг на сайте – Knigoed.net

– Ахаха! Шантаж – дело тонкое, – смягчается Эмма. – Я и забыла, что ты профи с многолетним стажем и просто иногда любишь потрепать окружающим нервы.

– Не то слово люблю – обожаю! – причмокивает губами Вильгельм, – но мишенью был все-таки подлинник. Тот аппарат, который сейчас находится в моих руках – это муляж одной лишь внешней оболочки телефона. По размерам и весу этот корпус точно совпадает с настоящим смартфоном, но внутри него нет никакой начинки, и включить его невозможно чисто технически.

– Сколы, пятнышки и царапинки все перенес, ничего не забыл? – уточняет Эмма. – Если мальчик долгое время выживал один на один с этим гаджетом, он его каждый миллиметр с закрытыми глазами опознать сможет…

Вильгельм ничего не отвечает, но поднимает с полки коробку для компакт-диска. Надо же, этот формат еще используется? Я про него и думать забыла. В коробке обнаруживаются сразу три идентичных диска, которые продавались чистыми и чья поверхность одинаково безлика – лишь крошечные маркерные пометки дают понять о содержимом носителя.

– На этом, – Вильгельм поднимает первый диск, – записан документальный фильм о полном цикле выращивания тройноплодной клубники, от выбора семян на рынке до сбора урожая с грядок. Контент исключительно мирный, безобидный и местами настолько умилительный, что аж слеза наворачивается. На втором диске – тоже документальная съемка, только совсем иного характера. Это кадры сначала подавления восстания ремесленников Югократии, потом исход мятежников из городов и зарождение партизанского движения в сельской местности, потом час непрерывной мясорубки во время какого-то там сражения, о котором сейчас уже никто не помнит. На этом втором диске сплошная кровь, мясо и ужасы. На третьем… – ментор подковыривает третий плоский кругляшок и невинно моргает, – сборная солянка, равномерная нарезка кадров с первого и второго диска. То беленькие цветочки в огороде – то оторванные головы на улицах бунтующего города. То таблетки удобрений в земле – то пулеметные очереди по палаточному городку. Стелла, по чему ты хочешь выпалить: по повстанцам или по клубнике?

Я открываю рот, чтобы напомнить о своем минимальном опыте обращения с огнестрельным оружием – но тут же закрываю. Мне предоставляется редкий шанс! Во-первых, я не на Той Стороне – а значит, правила моего личного Устав на меня сейчас не распространяются. Во-вторых, стрелять предстоит не по удаленной, мелкой, движущейся или неким иным образом капризничающей мишени – а по удобному и понятному диску, который я могу поставить чуть ли не впритык к револьверному зеву.

Совсем впритык, конечно, я не ставлю – но и отхожу не не максимально возможное в пределах склада расстояние. Сейчас главное – не красота моего жеста, а точное попадание.

Податливый курок словно бы сам шевелится под моим пальцем, и в диск летит белый луч – который в теплом дневном свете, просачивающемся через краешки жалюзи, видится по-хирургически ледяным.

Диск всхлипывает и вздувается, как пузырь из жвачки. Потом лопается – и возвращается в свою прежнюю форму. Ничто на его поверхности не сообщает о том, что в диск только что попала лазерная пуля. Менторы синхронно кивают – видимо, именно такого результата они и ждали.

– Но где же компьютер для считывания? – немного поздно спохватилась я.

– Зачем компьютер? – Вильгельм лезет в карман брюк и достает оттуда плоскую пластиковую вещичку, напоминающую обычную флэшку. – Бегло просмотреть содержимое носителя можно с помощью универсального ридера – нам ведь не обязательно им любоваться на большом экране…

Ментор прикладывает ридер к плоскости диска – и на устройстве загорается приветливый зеленый сигнал. В воздухе над диском разворачивается квадратное изображение размером примерно с коробку от диска и вполне сносного качества. Вильгельм дергает пальцем, перематывая запись на произвольный момент вперед – и первые нейтральные кадры сменяются масштабным кровопролитием.

Клубника на грядке созрела наполовину. Те ягоды, что уже успели налиться соком и разрумяниться, лопаются, как гнойники, и зияют под зелеными листьями вовсе не как аппетитная десертная плоть, а как кровавые раскуроченные раны. Зеленые ягоды бледнеют до трупного оттенка и скукоживаются – а потом, будто в ускоренной перемотке, обращаются в труху и опадают с черенка.

Менторы вновь кивают – и я понимаю, что необходимости в повторных выстрелах нет. Лазер действительно меняет сущность объекта на ее противоположность. Только вот как это нам поможет считать информацию из смартфона Арчи?

Все имена в телефонной книге окажутся написанными задом наперед, а смысл всех фото исказится до неузнаваемости? – спрашиваю я наполовину иронично, наполовину всерьез.

– У тех, кто слишком много времени уделяет практике и слишком мало – работе с теорией информации, довольно часто возникают такие нелепые предположения, – Эмма смотрит на меня с нескрываемым высокомерием. – Когда нож становится главным инструментом общения с реальностью, суть объектов расплывается. От них остается только форма, наделенная либо обделенная потенциалом жизни. Неудивительно, что ты, глядя на смартфон, видишь лишь его корпус – и тебе все равно, муляж это или нет.

Ментор умолкает и почесывает револьвер ногтем указательного пальца, как котенка под подбородком. А потом громко втягивает в себя воздух и продолжает:

– Нам необходимо убедить его, что основное свойство смартфона Арчи – это быть закрытым. Вторичен тот факт, что это устройство для мобильной связи, что он содержит в себе информацию, что он умеет подключаться к информационным сетям, что с помощью установленных приложений он может выполнять множество полезных функций… Наш револьвер должен знать, понимать и распознавать лишь одно: смартфон секретничает. Он прячет в себе информацию, которой не желает делиться с миром. Это его основное предназначение – и пуле предстоит вывернуть смартфон наизнанку, навязав ему предназначение прямо противоположное.

Эмма ставит смартфон на подставку, похожую на ту, что используются для подзарядки, и запускает ее. В воздухе над смартфоном разворачиваются строки кода – но не компьютерного, а трехмерного символьно-иероглифического. Мне непонятен этот язык: в этом переплетении я могу разглядеть петли, узлы, силуэты птиц, стрелы, мишени, математические знаки, очертания бутонов и великое множество символов, которые я даже приблизительно не могу охарактеризовать или описать. В отличие от компьютерного кода, каждый символ здесь представляет собой миниатюрное художественное произведение, отличаясь от других уникальным сочетанием своих характеристик: объемом, выпуклостью, точностью прорисовки, степенью растушевки, градиентностью, остротой углов, наличием засечек, хвостиков и кисточек… Есть символы, выполненные в манере реализма, импрессионизма, примитивизма, кубизма – а также в десятках иных творческих манер, известных и применяемых в самых разных слоях реальности.

– Так выглядит энергокод абсолютно любого объекта Вселенной, – поясняет Эмма, натягивая на пальцы тончайшие перчатки наподобие тех, в которых парикмахеры красят клиентам волосы. Только эти перчатки прилегают к коже сверхплотно, без единой складочки, и предназначены исключительно для копания в кишках бытия. – Философы веками ошибались, пытаясь искусственно разделить в одушевленных объектах тело, душу и разум, а в неодушевленных – лишь дух и материю, то есть форму и содержание. Триадная структура характерна абсолютно для всех типов объектов, и энергокод в ней является самым трудноопределимым из всех компонентов. Он являет собой промежуточный слой между духом и материей и ни в коем случае не тождественен содержанию формы. То, что мы сейчас наблюдаем в закодированном виде – это не зашифрованный контент из смартфона. Это суть смартфона, его природа и предназначение.

– Ну-ка, погоди, – перебивает ее Вильгельм. Он держит в руках кольцо наподобие тех, на которых в старину носили ключи – только вместо ключей на нем висят ридеры, как дюжина неотличимых друг от друга близнецов. – Хоть гаджет пока и мертв, я предлагаю перестраховаться и сделать копии его контента.

– Ридеры еще умеют и копии делать? – удивляюсь я. Совсем отстала от офисной и технологической жизни!

– Конечно. Они умеют выполнять функцию универсальных сканеров, – Вильгельм прикладывает первый пустой ридер к смартфону – тот в ответ загорается источающим здоровье зеленым огоньком и тихонько жужжит. – Жужжание, как ты сама прекрасно понимаешь, выполняет здесь роль психологической уловки – показывает владельцу, что устройство исправно и процесс записи идет благополучно.

– Но что же он записывает, если телефон мертв? – не могу сообразить я.

– Пустота тоже имеет некий объем и вес, – объясняет Эмма. Как ни странно, я очень хорошо понимаю, что именно она имеет в виду.

Вильгельм наполняет объемно-весовой пустотой четыре ридера: один оставляет у себя, второй убирает в ящик на складе, третий вручает Эмме, а четвертый мне. Я нажимаю на кнопку воспроизведения – но включенное устройство вхолостую подсвечивает воздух над собой, не выдавая никакого изображения.

– Ничего, так и должно было быть. Эмма, валяй! – дает добро Вильгельм, и мы оба в благоговении замираем возле того участка воздуха, в котором, как планктон в океане, повис затейливый микроскопический энергокод.

Эммины пальцы превращаются в сверхчувствительные инструменты. Они теряют заданные им от природы объем и строение и истончаются до волоскообразных щупалец. Щупальца извиваются между символов кода, передвигая их, переворачивая, уменьшая и увеличивая.

– Но почему ты работаешь с энергокодом смартфона, если убеждать тебе нужно не его, а револьвер? – мне неловко нарушать торжественную тишину, но этот вопрос слишком уж жжет меня изнутри.

– Ты предлагаешь работать с объектами в зависимости от их функций, а не свойств? – удивляется Эмма, не сбиваясь со взятого темпа работы – удивительно высокого, надо сказать. – Сосредоточься и подумай сама: кого удастся изменить с большей эффективностью – того, чье единственное предназначение сводится к проявлению агрессии, или того, кто самой своей природе должен принимать все, в него вкладывают? Кто из двоих более адаптивен?

Не могу не согласиться с ходом ее мыслей. Менторы всегда поражали меня тем, насколько виртуозно они умеют растолковывать парадоксы как лежащую на прозрачной поверхности очевидности.

Я же, со своей стороны, ощущаю, насколько растет и прибывает моя собственная адаптивность. Мне она никогда не была нужна, равно как и эмпатия или коммуникабельность – ведь моя профессиональная деятельность вплоть до момента столкновения с Арчи предполагала прямую противоположность симпатии и сочувствию. Но по мере общения с карнавалетом я начинаю ощущать, насколько меняется мое мировосприятие – и в первую очередь восприятие людей. Безо всякого на то намерения я улавливаю, угадываю и в какой-то степени даже подслушиваю скрытые мысли и поползновения окружающих. Не могу сказать, что мне это интересно или полезно – просто так получается. Я словно бы сама отчасти перевоплощаюсь в тех, с кем соприкасаюсь в реальности.

И что-то мне сдается, что во вчерашнем нашем общем визите к Фаревду крылось чересчур много дополнительных смыслов. Несомненно то, что Эмма и Вильгельм провели в его компании огромное количество времени – но почему не рассказывают об этом? Почему Кикко заявил, что начинать надо с оружейника – при том что расклад карт и игральных фигур на столе предполагал начало вовсе не с него, а с валета, который превратился в мертвого короля?

Эмма заканчивает свою ювелирную возню и отодвигается от стола, чтоб полюбоваться на результат со стороны. Для непосвященного глаза бульон из символов остался таким же загадочным и неупорядоченным, как был. Но ментор рассматривает его так же вдумчиво и влюбленно, как деревья неделями вглядываются в узор сброшенной ими по осени листвы.

– Ну давай же скорее перейдем к интересному! – Вильгельму не терпится сделать пусть всего лишь один, но выстрел.

Эмма нехотя отключает подставку для смартфона и придвигает ее на то место возле стены, где гаджет совсем недавно красовался в качестве мишени.

Вильгельм дышит загнанно и страстно – можно подумать, он с револьвером в руке всю ночь гонялся за смартфоном по лесу вокруг Расстрельной Поляны. Он целится в гаджет неоправданно долго, покачивая стволом и слегка пружиня коленями. Наконец, ослепительно-белая лазерная струя бьет прямо в монитор.

Я непроизвольно зажмуриваюсь – потому что ожидаю, что телефон разлетится по комнате мелкими брызгами. Но нет: он, с точностью наоборот, подает слабый признак жизни – сигнализирует о том, что батарейка полностью разряжена и требует подпитки.

Эмма вытаскивает из бескрайней картонной коробки клубок проводов с разными разъемами, подбирает нужный и подключает смартфон к розетке. Тот в знак благодарности выдает на экран приветственное сообщение.