Текст книги "Рикошет сна (СИ)"

Автор книги: Рита Агеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17. Рикошет сна

Днем меня отвлекают мелкие бытовые дела, поэтому ознакомление с записью сольных похождений Арчи на Той Стороне я откладываю на вечер перед самым сном. Ридер, с которым я обращаюсь второй раз в жизни, запускается быстро и послушно. Увы, он записал содержание сна ровно так, как видел его сам карнавалет – то есть его глазами. Мне бы в идеале хотелось иметь возможность переключать ракурс и по мере смены обстановки оценивать смену внешнего вида Арчи: возраста, походки, жестов, выражения лица… Увы, ридер в этом плане уступает даже самым элементарным играм из сферы виртуальной реальности.

Я оказываюсь на улице под протектным куполом. Вон он, над головой – прозрачный и чистый, но все равно дающий картинку не совсем естественного неба. Наличие купола особенно заметно, если сфокусировать взгляд на облаках: они кажутся чересчур плотскими, изображенными в манере гиперреализма.

Я радостно вбегаю с небольшой опрятный дом с чистейшими белеными стенами, чьи балконы и подоконники утопают в цветах всех оттенков радуги. Судя по тому, как изображен бег, Арчи сейчас находится не на осознанной миссии на Той Стороне, а в пределах обычного сна. Это абсолютно нормальное явление: все обитатели Ритрита сохраняют возможность смотреть обычные сны. Некоторые даже не ленятся тратить часы на то, чтобы растолковывать их по Фрейду или с помощью допотопных сонников, которыми пользовались еще их прапрабабушки на Большой Земле.

В доме светло и уютно. Нежное женское присутствие ощущается в каждой детали: в вышитых салфетках на столе, в расписных чайных чашках, в тапочках с мордочками забавных зверюшек, в глянцевых журналах на столике в гостиной, в розовых полотенцах в ванной. Примет же мужского присутствия нет совсем. На вешалке в прихожей не висят мужские куртки, в ванной нет мужской бритвы, в холодильнике нет сытной мужской еды.

Очень странно. Получается, Арчи живет только с мамой. Но куда же делся его папа? Родители на какое-то время расходились? Или мама сначала воспитывала Арчи одна, а потом вышла замуж – и тот папа, что погиб во время аварии с куполом, на самом деле доводился мальчику отчимом? Да, наверное, был отчимом. В воспитанных семьях не принято использовать это слово – а если новый мамин муж замечательно относился к усыновленному ребенку он, скорее всего, сам настаивал на том, чтоб его называли папой, безо всяких оговорок.

Еще у меня возникает сомнение, действительно ли это другой купол – а не тот, откуда полуживой Арчи слал мне сигнал SOS из Неподвластных Слоев. Да нет, точно другой – беглые взгляды в окна помогают мне удостовериться, что природа снаружи несколько иная. Судить по ней о взаимном расположении куполов невозможно – их флора и фауна зависят не от таких параметров, как север-юг, а от уникальной настройки подкупольного пространства. Здесь и сейчас все гораздо тоньше, светлее и свежее, чем те буреломы, через которые мы продирались с Арчи. Хотя, может быть, дело в том, что здешний купол еще цел и последствия аварии не дают о себе знать?

Арчи во сне бесцельно бродит по дому, и единственный вывод, который я могу сделать из этих кадров – это явное отсутствие отца. Но затем картинка неожиданно меняется.

В кадре появляется дядя Коарг и какие-то незнакомые мужчины. Их видно через узкую щелку, словно Арчи прячется от них в шкафу или за занавеской. Мужчины рассаживаются вокруг игрового стола на восемь персон и ждут, пока прислуга удалится. Дело происходит уже в совершенно другом доме, но я не могу понять, где это. Потом спохватываюсь: судя по отделке стене, это именно та гостиная, из которой Арчи совершил вынужденную телепортацию в Ритрит. Только тогда она была обставлена убого и бессистемно, словно почти всю мебель из нее вынесли и продали (а может, сожгли). Сейчас же дорогая обстановка свидетельствует о том, что зажиточные хозяева не привыкли экономить на интерьере и любят при случае покрасоваться перед гостями.

– Итак, судя по накладным, мы перевозим зерно, – полувопросительно произносит один из гостей. Его руки лежат на коробке с игровыми принадлежностями, но он даже не пытается открыть ее – как и все остальные собравшиеся.

Зерно, зерно… Точно! Зерно – это последний, четвертый элемент из той мозаики, что сложилась на столе во время партии в удди-лронг с участием Арчи, после посыпания карт и фигур преображающей пылью. С остальными элементами – мертвым королем, выросшим и качественно изменившимся доходом и пулей – я вроде как разобралась.

– Да, зерно, – в знак подтверждения Коарг делает глубокий глоток виски. – Это самый надежный и безотказный способ. На контейнерах указано, что вскрытие навсегда испортит содержимое ящиков. Якобы зерна настолько чувствительны к параметрам влажности, освещения и насыщенности воздуха различными газами, что извлекать их из ящика дозволяется только в ангарах со специализированным микроклиматом – но никак не на таможне. Поверхностные сканеры же покажут, что ящики действительно наполнены зерном – заряды преображающих потенциалов почти не отличаются от зерна ни по форме, ни по размеру, ни по весу, ни по плотности.

– Да они же внаглую занимаются контрабандой! – по-тигриному рычит Грабабайт. – Вот бессовестные!

– Почему бы не настроить ворота так, чтобы избежать наземной перевозки? – спрашивает еще один из присутствующих.

– Идея столь же прекрасная, сколь и не новая, – откликается его сосед по столу. – Вот скажи мне, как ты это сделаешь? Мы пробовали десятки раз, но ворота работают только там, где они работают – и точка.

– А я вам говорил десятки раз, что идея намеренного разрушения протектного купола под видом катастрофы меня совершенно не устраивает, – продолжает бубнить тот, кто спрашивал про ворота. – Очевидно, что мы при этом мы потеряем пригодное для жилья и во всех отношениях удобное пространство. Но приобретем ли мы выгоду – это еще неизвестно. Отстроить купол заново не такая уж и большая проблема.

– Да, естественно – если на пути строителей не встанут дополнительные энергоэкологические преграды, – хихикает самый пожилой из собравшихся. – А они встанут, это я вам обещаю. Мои подчиненные уже разработали суррогатную имитацию радиационного заражения, которую мы разместим и будем поддерживать на территории, ранее находившейся под куполом – прежде всего по его периметру. Это будет простой, дешевый и эффективный способ отпугнуть от интересующей нас зоны нежелательных сторонних наблюдателей и удерживать на солидной дистанции не только их самих, но и все их приборы и инструменты.

– Какова вероятность того, что независимая экспертиза установит – как бы так выразиться – неподлинность радиационного поля?

– Нулевая, – категорически отрезает старичок. – Ты пытаешься исходить из того, что все люди в мире мыслят, как карнавалеты. А они совершенно не такие, пойми. Им свойственно видит в любом объекте только буквальность и тождество самому себе. Пластичность и переменчивость материи видится им парадоксом, исключением из правил, статистической погрешностью. Узнав о существовании радиоактивного слоя, они будут интересоваться не проверкой факта его подлинности, а его свойствами и качествами. Ни с каким другим подходом у не-карнавалетов я за всю свою жизнь не встречался, точка.

Удивительно, но я не ощущаю в Коарге той родственной связи с Арчи, которую чувствовала во время своего невидимого визита на Ту Сторону, когда он обвинил племянника в шулерстве. Сейчас на проекции я наблюдаю просто некоего негодяя, который в силу случайных обстоятельств пересекся на жизненном пути с моим юным другом. Это смущает меня и тормозит скорость течения мысли.

– Сказалось ли на нашей цепочке поставок то, что в ней перестал присутствовать покойник? – равнодушно спрашивает джентльмен, сидящий к Арчи спиной.

– Абсолютно никак, – Коарг тянется к бутылке виски, чтоб плеснуть себе еще чуть-чуть. – Он выполнил свою часть миссии: обеспечил нашему делу облик, благоприятный в глазах общественности. Его чрезмерные восторги по поводу возможностей, которые открывает конверсия, несомненно, раздражали всех нас – но этого стоило потерпеть ради того, чтобы теперь мы не слышали от регулирующих органов ни единой нотки негатива в наш адрес.

– Как он погиб?

– Быстро и безболезненно: его пристрелил опытный наемник.

Вокруг стола раздается недовольный кашель.

– Нет-нет, все было тщательно продумано. Никаких падений тел средь бела дня на улице и убийцы, бегом скрывающемся в дебрях переулков с дымящимся ружьем за плечами. В нашем распоряжении имеется несколько помещений, безукоризненно скрытых от посторонних глаз и ушей. Там и только там мы проворачиваем операции, требующие особо ответственного подхода и безошибочного исполнения. Одно из этих помещений – арсенал Фаревда. Закрытее не придумаешь, не так ли?

Неодобрительный кашель превращается в одобрительное пофыркивание.

– Там был сымитирован бунт охранников: из арсенала раздались выстрелы, внешняя охрана из тронного зала и смежных холлов помчалась туда, ну и… не обошлось без случайно пострадавших. Те сторонние наблюдатели, которые по какому-то антиреальному стечению обстоятельств смогли бы оказаться возле арсенала в это время или просмотреть запись происходящего, увидели бы ровно эту картину и ничего большего.

– Гениально. Но не подозрительно ли, чтоб погиб всего один человек, и тот безоружный гость?

Пофыркивание сменяется неприкрытым смехом над наивностью того, кто задал этот вопрос.

– Разве кто-то говорил, что погиб всего один гость? Для отвода глаз были убиты еще шестеро охранников – особо приближенным "своим" был отдан приказ пострелять по просто "своим". Повторюсь, придраться в этом происшествии абсолютно не к чему.

Меня коробит. Грабабайт раздраженно мотает туда-сюда хвостом. Та затея, рассказ о которой мы только что услышали, была гнусна сама по себе. Но еще больше отвращения в нас с котом вызывает мысль о том, что Вильгельм и Эмма могли оказаться в числе тех, кто в соответствии с приказом стрелял по своим – а может, даже и убивал беззащитного гостя. Это подло и идет радикально вразрез с философски-благородным поведением менторов сегодня. Впрочем, просто философским, без благородства, оно было, видимо, всегда.

– Что со Стурком? – продолжаются вопросы из-за стола.

– Стурк – человек разумный, – разводит руками Коарг. – Он оказался одним из свидетелей убийства, и ему был предложен несложный выбор: либо он сотрудничает с нами и полностью подчиняется нам без малейшей попытки сопротивления – либо под ударом окажутся в первую очередь Анеджина и ребенок, и потом уже он сам.

Меня передергивает. Теперь в роли расстрельных пешек оказываются уже женщины и дети – судя по всему, домочадцы Стурка. У этих торговцев поистине нет никакой морали и никаких этических преград.

– Отлично. Какие вопросы остались у нас незатронутыми? Документы?

– Вопрос с документами решен примитивно – но от этого не менее эффективно. Вся документация с реальными именами, датами, адресами, номерами телефонов и какой-либо иной информацией под теми или иными предлогами вывезена с мест потоянного хранения. В одном доме якобы начали делать ремонт, в другом затеяли переезд, в третьем временно отдали документы историкам в архив для анализа, в четвертом спрятали подальше перед проведением большого мероприятия… На самом же деле вся информация физически уничтожена без возможности восстановления. Объяснить это будет очень легко: при внезапной энергоэкологической катастрофе и поспешном бегства из-под павшего купола сохранить все пожитки в целости и сохранности невозможно при всем желании.

Арчи старается не шевелиться и даже не дышать. Но его напряженный и перепуганный взгляд становится чересчур интенсивным. Он остреет, тяжелеет, его невозможно не ощущать на себе. Этим взглядом племянник словно накалывает дядю на шампур или пригвождает к стене. И дядя не остается к этому безразличным.

– Тааак, – угрожающе тянет Коарг и встает из-за стола. Выплескивает себе в глотку остатки виски и движется прямо на меня, – а кто это у нас притаился там за шторой?

Похоже, мы с Байтом сейчас смотрим тот кошмар, который фиксирует начало конфликта между Коаргом и Арчи. Вероятно, он снится мальчику регулярно, не меняясь, оставляя по себе ощущение измождения и опустошенности. Сейчас, наверное, Арчи предстоит пережить не самые приятные моменты – испуг, унижение, публичное наказание…

Но Коарг идет на еще более радикальную меру! Он проворачивает полным кругом браслет на правом запястье – и на его руке оказывается натянутой золотая перчатка.

– Ойййи! – пищит Грабабайт. – Он собирается применить против своего племянника обжигающее оружие?

Такие перчатки в ходу у многих дельцов – в первую очередь у тех, кто по тем или иным причинам не может постоянно носить с собой полноценное оружие в виде дубинки, кинжала или пистолета. Внешняя поверхность золотой перчатки перманентно раскалена: при соприкосновении с живой плотью она способна дать болезненный и всерьез травмирующий ожог, при соприкосновении с бумагой или сухой листвой – устроить пожар. При обращении с перчаткой требуется повышенная осторожность, потому что одним неверным движением можно обжечь самого себя, оплавить дверной замок или заставить стеклянный стакан взорваться в руке.

Коарг подходит к шторе вплотную и рывком отодвигает ее свободной левой рукой. Вонзается взглядом прямо в глаза Арчи и с людоедской улыбкой выбрасывает вперед руку в перчатке.

Нет! Быть не может! Он же видит, что перед ним не вор, не шпион и вообще не чужак!

Нет! Быть не…

Золотая перчатка прорывает воздушную плоскость, на которую ридер транслирует запись сна – и я едва успеваю упасть вбок, чтоб огнедышащие пальцы не ударили меня по лицу.

Зато Байт захлебывается комком поспешно загнанного в гортань воздуха и не успевает вовремя среагировать. Перчатка хватает кота за лапку – и воздух тут же наполняется визгом и запахом паленой шерсти.

Я выхватываю из кармана реальности нож и всаживаю в перчатку. Она лопается, как кожура спелого апельсина, и брызги раскаленного золотого сока попадают Байту на бок. Котик рыдает от боли и страха и трясется крупной дрожью.

Разодранная рука в перчатке втягивается назад в проецируемую плоскость, и ридер сам собой отключается.

Глава 18. Боль в галерее воспоминаний

Остаток ночи я провожу на Этой Стороне, выхаживая Грабабайта. Бедный котик рыдает слезами размером с половину своего огромного голубого глаза и верен, что не выживет. Он никогда раньше не страдал от серьезных травм – а из-за Коарга получил глубокие ожоги правого бока и правой передней лапки.

– Я умру, я умру, – лепечет он, лежа на моей кровати, пока я в панике замешиваю ему лечебную мазь, – я хочу умереть на Той Стороне. Хочу превратиться после смерти в бабочку. Удивительно, что я напоследок совсем даже не хочу есть – я всегда думал, что перед смертью захочу скушать двойную порцию фуа гра с клубникой…

– Хоти жить, – приказываю ему я и накладываю поверх толстого, похожего на густые взбитые сливки, слоя белой мази тугую стерильную повязку.

Байт всхлипывает, как маленький котенок, и боится шевелить даже здоровыми лапками.

– Боль понемножку проходит, – шепчет он, но все еще боится закрыть глаза – вдруг на Той Стороне его вновь поджидает злодей?

Жалость не входит в мой стандартный диапазон чувств. Я не ощущаю ее почти никогда – отчасти из-за врожденной черствости души, отчасти по долгу службы. В тех ситуациях, когда остальным полагается жалеть пострадавших и сочувствовать им, моя основная задача – думать быстро и холодно, а действовать еще быстрее. Если я буду жалеть, я провалю задание. Мои слезы никого не спасут – зат нож спасет. Таков мой обычный ход мыслей – но сегодня я изменяю ему. Мне хочется рыдать над Грабой, хочется уткнуться лицом в его мягкую шерстку, хочется обцеловывать его заплаканную мордочку. Но я не могу позволить себе привилегию такого поведения – ведь это еще больше расстроит и напугает пушистика. Он должен знать, что рядом с ним сильная и уверенная в себе хозяйка, которая позаботится о нем в любой ситуации и не потонет в собственных никчемных рыданиях.

Я неожиданно вспоминаю, что в холодильнике у меня лежит снотворное желе. Я никогда им не пользуюсь – но по правилам Ритрита оно должно в обязательном порядке храниться на каждой кухне.

– Скушай, Грабочка, оно сладкое и очень аппетитное, – уговариваю я. – Это не горькое лекарство, а десерт. Но этот особенный десерт обеспечит тебе качественный и глубокий сон без перехода на Ту Сторону. Желе станет нерушимым щитом, который закроет тебя от Коарга.

Байт не хочет принимать снотворное – но ему очень страшно, что от усталости он сам не заметит, как вновь заснет и окажется в руках злодея. Попыхтев и похныкав, он соглашается съесть желе. Я приношу ему на выбор все имеющиеся вкусы, он выбирает ананас.

Мысль о том, что Арчи этой же ночью тоже мог пострадать от рук собственного дяди, накрывает меня слишком поздно – уже когда над горизонтом прорезается бледный голубоватый рассвет. Я хватаю чистый мягкий плед, укладываю на него Байта и как можно бережнее уношу к домику, где живет карнавалет. Там в окне как раз выключается свет – Арчи заметил, что уже светло. Но темнота истончилась на самом деле уже довольно давно – значит, он настолько волновался и его мысли были настолько заняты чем-то другим, что он не замечал ни хода времени, ни изменения оттенка неба за окном.

– Смотри. Это случилось из-за твоей скрытности, – сурово шепчу я, показывая Арчи через окно сверток с настрадавшимся Байтом.

Он белеет и зажимает себе рот рукой. Я машу головой, делая ему знак выйти наружу. Арчи выбегает в пижаме, растрепанный, с красными глазами.

– Это сделал Коарг, – я не собираюсь уточнять, что мы следили за ним намеренно. Сейчас эта деталь не столь существенна. – Он, упрощенно говоря, высунулся за границу сна и попытался уничтожить Грабабайта. Получается, что твой дядя – и, скорее всего, не он один, но и его ближайшее окружение тоже – владеют редким, мощным и чрезвычайно энергозатратным приемом под названием рикошет сна. Эта была последняя для всех нас ночь, когда мы ложились спать, зная: наши шансы проснуться с утра выше, чем не проснуться. Но теперь все поменялось. Теперь сон превращается для нас – для всего Ритрита! в смертельно опасную ловушку.

– Я неоднократно слышал от дяди слово "рикошет", – сглатывает Арчи, – но думал, что оно относится к обычному оружию.

– Увы, нет – если его употребляют люди, достигшие экспертного уровня во взаимопересечении Той и Этой Стороны. Рикошет сна позволяет смешивать элементы всех слоев реальности на отдельно взятом отрезке. Реальность дает как бы отскок из своей привычной плоскости в иное измерение. Результат такого отскока – вот, – я показываю подбородком на крепко спящего Байта.

Облики Арчи раскачиваются, как маятник. В нем то проступает молодой и готовый к авантюрам аспирант, с которым я познакомилась в лаборатории – то перепуганный школьник с пухлыми щечками и смешным хохолком надо лбом.

– Он чуть не погиб.

– Но у вас же есть в Ритрите доступ к необычным и исключительно эффективным методам лечения… – лопочет Арчи-школьник.

– Есть, – я ловлю себя на том, что сухостью и категоричностью интонаций сейчас имитирую Вильгельма, – они и помогли ему выжить. Если бы не целебная мазь из уникальных местных трав с добавлением настолько же уникальных ингредиентов с Той Стороны, Грабабайту в лучшем случае пришлось бы ампутировать лапку. В худшем же…

Арчи не может сдержать слезу, и глаза его краснеют еще больше.

– Пойдем, – командую я. – Сядем на лежаках с видом на море. Байт там славно выспится под океанским бризом. А ты сегодня же расскажешь нам всю – слышишь?! – абсолютно всю правду, которую знаешь. Ну и также все слухи, домыслы, догадки и легенды. Потому что выживание всех нас зависит теперь только от полноты той информации, которую ты нам предоставишь.

Мы молча шагаем вдоль моря, а рассвет все такой же голубой – будто и сам, как мы, не выспался. Я понимаю, что основная часть рассказа Арчи должна быть озвучена не мне одной, а в присутствии всех менторов – кстати, интересно будет узнать, как они провели ночь и не пострадал ли еще кто-нибудь из наших. Надо будет поподробнее расспросить их о рикошете сна и способах противостояния ему – а также срочно заняться составлением совместного плана действий на грядущую ночь. Этот день выдастся для нас или бесконечно долгим, или непростительно молниеносным… Но сначала надо расспросить карнавалета о кое-чем таком, что менторов не касается никак – зато чрезвычайно важно лично для меня.

– Почему ты решил позвать именно меня? Сейчас уже бесполезно отрицать, что ты звал меня осознаннои целенаправленно. Если ты будешь убеждать меня в обратном, мы только даром потратим время и увеличим риск возникновения новых жертв. Арчи, прошу тебя, будь серьезен и помоги нам разобраться с теми неприятностями, которые повалились на нашу голову из-за тебя. Что ты заранее знал обо мне и почему из всех миллионов людей на земле и неизвестно скольких живых существ с Той Стороны выбрал именно меня, чтоб обратиться за помощью? Как давно ты освоил технологию такого призыва, и при каких обстоятельствах?

Я укладываю плед с Байтом на крайний лежак и накладываю края ткани на кота так, как на начинку пирога накладывают края теста. Раненый сладко сопит, а мордочка его выражает лишь умиротворение и удовольствие от отдыха – никакой тревоги или боли. Снотворное желе со вкусом ананаса подействовало, ура.

Арчи нервно почесывает обе ноги в районе щиколоток, подвернув пижамные штанины. Если он намерен продолжать в том же духе и не остановится, он совсем скоро раздерет себя до крови – но я не собираюсь ему препятствовать.

– Мне потребовалась помощь человека, который мог бы…

Морская вода такая блестящая и невинная на контрасте с помутневшими, словно подернувшимися тиной, глазами Арчи.

– …избавить меня от запредельно огромной опасности, избавиться от которой, – голос изменяет ему, и Арчи едва слышно хрипит, – иным способом уже не было никакой возможности.

Ага. Значит, мальчик целенаправленно искал киллера. Но почему он обратился именно ко мне?

Ответ карнавалета сбил бы меня с ног, услышь я его стоя:

– Я присутствовал на том самом балу и видел тебя во время твоего первого убийства. У меня не возникло ни малейших сомнений насчет того, что мне будешь нужна именно ты.

Ту ночь я не забуду никогда. Я уже довольно давно жила в Ритрите и регулярно выходила на Ту Сторону, знакомясь с ней и выполняя различные миссии. Но у меня еще не было призвания, профессии, основной жизненной функции. Когда настало время получить ее, менторы весьма обтекаемо предупредили, что меня ждет весьма особенная ночь, и что я сама, без посторонней подсказки, пойму, что и как следует сделать. Я уснула в приятном предвкушении.

И проснулась на Той Стороне в огромном доме, одетая в белое летнее платье. Меня провели по длинному коридору, обшитому деревянными панелями, и он тут же растворился за спиной, превратившись в скользкую мраморную лестницу.

– Да, там такие входы. Мероприятия элиты охраняются с максимальной строгостью и серьезностью – особенно если на приемах присутствуют политики, – комментирует Арчи. – Войти туда непросто, а выйти еще тяжелее – ведь первыми будут стараться сбежать как раз-таки воры и убийцы.

Меня впервые посещает мысль о том, насколько же нелегко воспитываться в семье, которая ведет активный светский образ жизни. Мои родители, наоборот, были полностью замкнуты на самих себе и мало с кем поддерживали отношения. Я вообще не помню, чтобы они посещали хоть какие-то мероприятия. А Арчи – судя по тому, как он держался во время игры в удди-лронг и по тому, как привольно и со знанием дела рассказывает мне о светских порядках сейчас – провел немало часов на событиях такого калибра. Должно быть, это заставляет преждевременно повзрослеть и научиться проявлять свою карнавалентную сущность как можно раньше и как можно ярче – проще говоря, приспосабливаться, актерствовать и врать без зазрения совести, изо всех сил.

Вечеринка была в разгаре, но меня все раздражало. Я не знала никого из присутствовавших и не могла понять, в честь кого или чего все это сборище.

– Его организовали сразу по нескольким поводам, – растолковывает Арчи. – Во-первых, у карнавалетов принято проводить балы регулярно. Если особого повода нет, мероприятие привязывают ко времени года или особенностям поведения природы – например, Весенний бал, Июльский бал или Бал осеннего равноденствия. Уже после объявления даты того бала Ягуареты, представители миноритарного ответвления клана Ягуаров, вспомнили, что отделение их ветви произошло много веков назад примерно в этот же день, и задали вечеру дополнительную тематику. А потом, примерно за неделю до бала, энергетикам удалось закрыть какую-то невероятно сложную сделку – ну, то есть, как мы теперь понимаем, не только энергетикам, но еще и оружейникам. Ее подробности я, честное слово, никогда не знал – но без сомнений помню, что процесс принятия решения по этой сделке тянулся больше полугода, и многие давно перестали верить в возможность ее благополучного исхода. Поэтому ее успех все восприняли как чудо, и в особняк нагрянуло много важных лиц.

– Почему ты настолько хорошо помнишь все детали? – спрашиваю я. – У тебя в целом настолько превосходная память на события, или конкретно та ночь была для тебя чем-то особенной?

– Особенной, – кивает Арчи и приглаживает назад волосы, – это был первый раз, когда меня пригласили поучаствовать на взрослом балу. Для карнавалетов это очень особенная дата, что-то вроде первого причастия среди истово религиозных людей. Я помню все до последней крупинки – вплоть до того, каким мылом мылся перед балом и какие серьги были надеты на той официантке, что угостила меня моим первым бальным пирожным со взбитыми сливками и карамелизированной грушей.

Меня постоянно пытались схватить за плечо – знак приветствия здесь, что ли, такой? – но я отдергивалась, морщилась и отскакивала. В первой комнате из колонок неслась музыка, и люди начинали танцевать – пока что немного вяло. Во второй снимали порно – и того, кто схватил меня за плечо там, я хлестнула по локтю особенно жестко. В третьей был накрыт стол, и я не удержалась, чтобы не слямзить парочку канапе, бокал шампанского и тирамису. В четвертой назревало нечто вроде художественной выставки.

– Упорядоченность не в почете среди карнавалетов. Мы любим, чтобы все было разнообразно и непредсказуемо. Я не помню ни одного мероприятия, которое проводилось бы по заранее утвержденному и единому для всех плану, – Арчи ведет меня по галерее воспоминаний с галантностью утонченного кавалера. – Для меня в ту ночь это был невероятный карнавал впечатлений и не всегда понятных происшествий.

Для меня тоже.

Я бродила и бродила кругами по всему этому безобразию, раздражаясь все больше с каждой минутой. Ладно бы меня послали в окоп, с пулеметом, с прицелом, с боеприпасами. Но расхаживать бесцельно по дурацкому дому с дурацкими гостями? Не зная точно, что мне делать, кого я ищу, что жду и куда иду?

– Тебе уже заранее назначили задание, и ты понимала, какова будет твоя функция на мероприятии? – сочувственно спрашивает Арчи. – Ты знала, что послана туда не веселиться?

– Да. И я вообще-то не люблю веселиться. Ты, по-моему, тоже.

Арчи по-отечески улыбается мне:

– Люблю, конечно же люблю. Только по настроению. И с теми людьми, которые мне приятны. И с животными тоже… – его взволнованный взгляд вновь падает на мерно дышащего Грабабайта. – Надеюсь, мы с ним еще спляшем кадриль!

Повернув налево, я обнаружила новый коридор, а в его конце – лифтовую шахту, забранную кованой решеткой. На лифт стояла внушительная очередь, причем было непонятно, какой это этаж, и кто едет вверх, а кто вниз. И зачем вообще едет.

– Я давно высмотрел тебя в толпе и следовал за тобой на отдалении через все комнаты, – Арчи слегка краснеет, когда признается в этом. – За мной никто особо не присматривал, так что я мог делать, что хотел. Дамы целовали меня, мужчины гладили по голове, слуги пичкали мороженым и фруктами. Я не хотел прибиваться ни к какой компании, потому что все они занимались своими делам, стоя или сидя на одном месте – а я хотел движения, хотел рассмотреть и прочувствовать все и сразу. Разглядывая тебя, стоящую в очереди на лифт, я пожалел, что мы не знакомы – с тобой, наверное, было бы интересно поговорить! Но я тогда и был ребенком, и ощущал себя ребенком, и поэтому боялся подходить знакомиться первым к людям старше меня.

Едва я пристроилась в конец очереди, ко мне подошел целый табор гостей и, широко улыбаясь и громко смеясь, потащил меня обратно. Я бы и рада была вырваться, только их было слишком много. Неравный бой, бесполезное сопротивление.

– Люди, которые живут тем, что продают насилие, редко склонны в открытую и без надобности демонстрировать это насилие, – задумчиво вздыхает Арчи. – На публике они всегда самые обаятельные, самые обходительные, никому злого слова не скажут и косо не посмотрят. Но это только внешне. Это не значит, что под глянцевой оболочкой они утратили свою стальную хватку…

Да кому ты это рассказываешь, малыш. Я сама на эту тему лекции читать могу. Впрочем, я понимаю, для чего Арчи делает это лирическое отступление: он хочет недвусмысленно намекнуть мне, что знает и понимает слишком многое, и успел побывать свидетелем самых отчаянных событий и происшествий. Они давно унесли его на уровень зрелости, в разы превышающий уровень среднестатистического подростка. Но почему его манера выражаться так завуалирована? Он боится, что нас кто-то может подслушать? Он и с самого начала этого боялся на каждом шагу? Потому и предоставлял мне и менторам самостоятельно догадываться о значимых фактах, деталях и поворотах судьбы? А если бы рассказал сам, за этим последовали бы грозные и неотвратимые санкции из незвестного мне источника? Весьма похоже на то, весьма…

Мы плывем дальше по моим воспоминаниям.

Ок, вот она снова комната, в которой расставляют завешенные мольберты. Тут разливают коктейли. Тут фотографы и видеооператоры чистят объективы. Тут переодеваются танцовщицы. Где моя цель, черт возьми, и при чем тут терроризм? И точно ли я уверена, что попала в нужное место и в нужное время? Надо выбираться.

– Терроризм? – оживляется Арчи. – Тебе сообщили, что твоя будущая мишень имела прямое отношение к терроризму?

– Ну да, – подтверждаю я. – Ты не знал, что развлекался в одном особняке с террористами?

– Мы никогда не использовали этот термин, – качает головой мой собеседник. – Я знаю это слово, периодически слышу и вижу его в новостях – но в моем кругу его никто никогда не произносил. Ни в первом куполе, под котором я жил, ни во втором.