Текст книги "Рикошет сна (СИ)"

Автор книги: Рита Агеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Ха. По-моему, это свидетельствует о том, что окружавших тебя взрослых как раз-таки обвиняли в терроризме. Вероятнее всего, в энергетическом, – усмехаюсь я. – Насчет обитателей твоего первого купола не знаю – но твой дядя с подельниками занимались, судя по всему, очень обширным спектром… эээ… скажем так, авантюрных начинаний. Часть из которых вполне можно было классифицировать как, прости за прямолиненость, терроризм.

Арчи прыскает. Солнце наконец опомнилось и зарумянилось, цветы и деревья радостно зашевелились навстречу его лучам. Чтоб Байт не сопрел под теплым пледом, я раскутываю его и перекладываю в тенек. Кот сладко причмокивает во сне.

– Я не думаю, чтоб под термином "террорист" подразумевали моего дядю или его коллег, – сомневается Арчи. – Мне кажется, речь шла о ком-то из приспешников Фаревда. То, что они присутствовали тогда на балу, я могу подтвердить со стопроцентной уверенностью.

Солнце на небесной простыне превращается в наведенное на нас пушечное жерло. Я готова оплавиться от осознания одного весьма неудобного факта.

– Арчи. Был ли там тогда сам Фаревд?

– Не знаю. Я же тогда не знал никого из гостей ни в лицо, ни по имени. Даже если он там был, я не обратил на это внимание и не запомнил.

Черт возьми. Но Фаревд, если уж он там присутствовал, не мог не запомнить меня.

– Арчи, я очень хорошо знаю образ мыслей таких людей, как Фаревд. Если он там был, он наверняка положил на меня глаз. Я ведь хорошо справилась со своей задачей?

– Восхитительно! – подтверждает Арчи. – Но сначала ты не хотела ее выполнять, и этим привлекла к себе слишком много избыточного внимания.

Да, помню как тогда металась по особняку и тонула в едкой смеси отчаяния и ненависти ко всем подряд – но в первую очередь к менторам и к самой себе.

Так. Стоп. Не надо паниковать. Если бы Фаревд тогда там был, Арчи не смог бы не запомнить его уникальных косых глаз – дети особенно падки на такие вещи. С другой стороны, Фаревд тогда мог еще не косить – я же не знаю, врожденный это у него дефект, возрастной или приобретенный в ходе несчастного случая. Да он, в конце концов, мог быть и в темных очках… Ай, как же мне неприятно об этом думать!

Я попробовала проснуться. Не получилось. Я во второй раз пошла к лифту, теперь уже помня дорогу и четко ориентируясь по этажу. И снова смеющаяся толпа подхватила меня и увела назад в гущу разгорающегося веселья. Хватка, как тиски. Ухмылки, как оскалы. Первый на моей памяти сон, который я никак не могу разорвать.

Арчи отворачивается от солнца и опять всматривается в Грабабайта. Ему вспоминается свой аналогичный сон, где от горизонта к берегу шло цунами, а потом эксцентричный владелец виллы насильно заставил его смотреть гротескный иммерсивный мюзикл. Из того сна тоже невозможно было выйти. Он был тягучим и липким, и клеймо его осталось на жизни и сознании Арчи навсегда.

А что, если я в реальности впаду в кому, так и не найдя выхода из этого особняка? Или просплю двадцать лет? Или тихо умру во сне? Злая, как некормленый ротвейлер, в третий раз бреду я по этажу в своем легкомысленном белом платье. Надо бы перехватить еще канапе.

– Мне казалось уже просто неприличным бродить за тобой, – смеется Арчи, – но в тебе что-то назревало так явственно и пронзительно, что я не мог просто так развернуться и уйти. Из тебя была готова вырваться сила, которой я еще никогда не встречал. Эта сила притягивала меня, как магнит – и в то же время я понимал, что мне она не принадлежит, что я никогда не почувствую в себе такой же внутренний шторм.

Конечно, юный карнавалет, быть профессиональными убийцами дано не всем. И это хорошо. Но дар убивать действительно обладает магнетическими свойствами, это правда. Зло довольно часто бывает неотразимо и неоправданно заразительным.

И тут навстречу мне появляется высокий кудрявый брюнет в красной футболке с портретом человека мне незнакомого, но по всем признакам похожего на политика. Он возник из ниоткуда, сразу пошел мне на лобовое столкновение и протянул руку – пытаясь, несомненно, схватить за плечо. В моей правой руке материализовался нож. Крошечный, не больше пилки для ногтей. Я даже не знала, как его правильно держать.

– В эту секунду у меня захватило дух! И возникло предчувствие, что когда– то мне понадобится, чтоб ты была со мной рядом и повторила те же движения с ножом, защищая меня, – казалось бы, эти слова должны были звучать несколько нелепо от невыспавшегося растрепанного мальчика в пижаме, но они звучат удивительно пламенно и мужественно. – То есть, я не имею в виду то, что я хотел поставить себя и тебя в такую ситуацию, где тебе пришлось из-за меня идти на риск и совершать неприятные вещи. Но я каким-то образом знал, что такая ситуация сложится, и… – Арчи долго не может подобрать слова и теребит пуговицу на пижаме, – и что ты справишься с делом блестяще, и что я буду гордиться тобой. Но про менторов, Ритрит и Грабабайта я тогда ничего не подозревал.

Такое предощущение будущего – одна из самых первых тем на занятиях с новичками в Ритрите. Новичкам объясняют, что переход из настоящего в будущее представляет собой улицу с двухстронним движением. По одной полосе идут события, логическим образом проистекающие из того, что происходит в данный момент и произошло в прошлом. Силой, которая тянет эту полосу в будущее, являются мысли, стремления, желания, мечты и намерения человека. Он забрасывает их в грядущее, как ковбой бросает лассо, и подготавливает тем самым почву для материализации пока еще нематериального. По встречной же полосе движутся сигналы, приманки, предчувствия и предвестники из будущего. Это будущее уже готово, оно существует – но его парадигма существования предполагает обязательную многовариантность. Точкой перехода настоящего в будущее становится тот вариант будущего, где стремления сливаются с предчувствиями в единый энергетический вектор.

Но пока – мы с Арчи движемся по вектору наших общих воспоминаний той значимой ночи. И мы уже дошли до ее самого волнительного, кульминационного момента…

Не сомневаясь ни секунды, я вонзила нож, практически в упор, в портрет политика. Кровь ровно того же цвета, что и ткань футболки, брызнула мне на белое платье. Нож исчез, растворился в воздухе над раной, не оставляя никаких улик совершенного преступления. Брюнет молча раскрыл рот и рухнул на спину, как срубленное дерево.

– Надо полагать, он имел какое-то отношение к бизнесу Фаревда? – спрашиваю я и чувствую, как голосовые связки скручивает от напряжения.

– Судя по всему, да, – соглашается Арчи. – Мне почему-то представляется, что он был причастен одновременно и к политической, и к экономической стороне оружейного бизнеса. На это косвенно указывает портрет политика на его футболке.

Солнце перестает греть меня и становится ледяным. Великий Фаревд, легенда Черной Зоны, своими раскосыми бесчеловечными глазами смотрел на то, как неопытная девчонка расправлялась с человеком, который на него работал – и не вмешался, и позволил мне это сделать. Более того, он не пытался отомстить мне потом и не подал виду, что узнал меня в своем подземном дворце. Кстати, узнал ли? Может, его все-таки там не было в мою дебютную киллерскую ночь? А Арчи он видел – на том балу или любом другом, где мог присутствовать в качестве почетного гостя и бизнес-партнера Коарга и Стурка? Мурашки носятся по моей спине во всех направлениях сразу, как спугнутые обитатели разворошенного муравейника.

– Арчи, почему меня никто не попытался остановить? Неужели все оказались настолько ошеломлены, что не осмелились предпринять никаких действий против меня? Да в жизни не поверю! Куда смотрела охрана? Ее ведь не могло там вообще не быть, правильно?

– Возможно, все было согласовано заранее и со всех сторон, – чешет затылок карнавалет. – Возможно, менторы заранее договорились с Фаревдом о том, что неверный ему человек будет убит, и что выполнит задание перспективный молодой кадр с их стороны. Мне кажется, именно поэтому к тебе не применили никаких санкций.

– Вот черт! – вскрикиваю я и подпрыгиваю на лежаке. Я никогда не смотрела на произошедшее с такого ракурса. Что же, выходит, менторы отчасти продали меня? Устроили перед своим бывшим боссом демонстрацию своего нового живого оружия? А я ведь даже не подозреваю, как, когда, почему и на каких условиях Эмма и Вильгельм расстались с Фаревдом, и какова была история их взаимоотношений за пределами тех сцен. что я видела.

Я сомневалась: убила ли я свою жертву? По-хорошему, с одной неглубокой раной есть все шансы выжить. Но я точно знала, что второй раз бить не надо. Я пошла к лифту – яростная и понимая, что теперь никто не посмеет меня остановить. Кровь пропитала платье и липла к ноге. В лифт меня пропустили без очереди.

– Ты врезалась мне в память самым ярким осколком того бала, – признается Арчи с незнакомого мне до этого момента лиричностью. – На самом деле, все его элементы – каждый стук каблука о паркет, каждый глоток апельсинового сока, каждое упавшее с потолка конфетти – запечатлелись в моем сознании с силой ядерного взрыва.

– Тебе искренне понравилось, или ты был, скорее, ошеломлен обилием новых впечатлений? – перебиваю его я. Несмотря на его уверения в умении веселиться, я все равно почему-то не могу представить Арчи от всей души отплясывающим на балу. А вот вдумчивым и чуть отстраненным наблюдателем – могу вполне.

– И то, и другое, – отвечает он и добавляет, поняв причину моего вопроса, – не волнуйся, я правда умею веселиться. Просто мы с тобой с самого начала общаемся немного в той обстановке и не при таких условиях, где хотелось бы безудержно ликовать. Но там, на балу, я сразу почувствовал, что ты на таком мероприятии тоже впервые. Ты была хоть и взрослее меня, и намного злее – а злость часто производит незаслуженное впечатление опытности – из всех сотен гостей бала ты была самой неприкаянной. От тебя сквозил бессловесный крик: "Я не карнавалет! Я не люблю этот дом и этих людей! Я бы умоляла отпустить меня – только я не умею умолять! Дорогу на волю я пробью, прострельну, прогрызу – и меня не остановит никто!".

– Да уж, самый подходящий настрой для бала, – хохочу я. И вновь поражаюсь тому, насколько тонко Арчи умеет чувствовать людей, когда настраивается на них.

– Наблюдая за тобой, я сам на некоторое время перевоплотился в тебя. И, наверное, с того самого момента между нами возникла та связь, которая помогла нам услышать друг друга в критический для меня момент.

Покидая бал, в лифте я ехала одна. Вверх или вниз – непонятно. – Где Грабабайт? – успела удивиться я, перед тем как кабина затормозила, пол ее содрогнулся, а дверцы со скрипом поползли в разные стороны, раскрывая передо мной реальность.

Заслышав мои воспоминания через сон, Байт мяукает, не открывая глаз, и пытается пошевелить раненой лапкой.

– Это все бесподобно, – говорю я и пересаживаюсь на лежаке так, что моя голова оказалась целиком в тени, ибо солнце разошлось уже не на шутку, – а теперь расскажи мне, как ты додумался позвать меня.

– Я сделал это только тогда, когда другого выхода уже совсем не оставалось, – вновь извиняется Арчи. – Я напряженно подумал о тебе – но это был совершенно иной тип мыслительного напряжения, чем когда ты, например, пытаешься вспомнить, куда положил ключи от машины, или когда решаешь сложную математическую задачу. Я действительно ощущал свой мыслительный крик – и я точно почувствовал, что на него откликнулись. Правда, не знаю, кто именно – ты, Та Сторона или вся Вселенная разом.

Такой тип зова знаком даже тем, кто никогда не сталкивался с Той Стороной. Им владеют, например, люди, которые часто вслух удивляются: "Как такое могло случиться? Я только-только думал о тебе – и тут вдруг ты звонишь, как будто мои мысли подслушивал!". Этим же зовом можно привлекать к себе не только внимание людей – но и потенциалы удачи. Выражаясь на элементарном повседневном языке, если чего-нибудь по-настоящему сильно хотеть, оно сбудется с большей вероятностью – чем если добросовестно прикладывать к этому достаточно количество технический усилий, но не подкреплять их мощным и искренним эмоциональным энтузиазмом.

– Ты когда-нибудь уже звал так кого-то?

– Нет. Это был самый первый раз.

– И… Кого ты хотел, чтобы я убила ради тебя?

Арчи шмыгает носом и передергивается всем телом:

– Дядю Коарга. Иначе он очень быстро убил бы меня.

Глава 19. Из Неподвластных Слоев

Что мне следовало сказать в ответ? Глупо переспросить «Ты уверен, что твой дядя желает твоей смерти»? Конечно, он уверен…

Между нами повисает неловкость.

– Мне кажется, есть еще один повод, почему твоя антенна тогда настроилась именно на меня, – говорю я. – Я раньше не упоминала этого, но… Я ведь тоже бывала в неподвластных слоях. Только рассказывать об этом не люблю, потому что это случилось по моей вине и дурости.

– Да ладно! – требует Арчи, – расскажи!

Я вздыхаю и, ощущая себя по-прежнему виноватой, воспроизвожу ему ту историю…

…Джу. Красные кеды с белыми шнурками, над ними загорелые стебли ног с упругими коленками, которые весело пружинят, когда Джу пританцовывает – а пританцовывать она начинает, как только заслышит музыку. Любую.

Короткая юбка с белыми воланами, нарочито криво застегнутая рубашка в клетку, вместо серьги в левом ухе металлическая булавка длиной с мой мизинец. Выбритые виски, ирокез из кудряшек цвета спелой черешни.

Это был период самого начала моего обучения в Ритрите. После первичного распределения по группам занятия с менторами были легкими. Нас собирались подготовить к выполнению общей скоординированной операции – но сначала надо было научиться взаимодействовать как внутри группы, так и между группами.

Я решила воспользоваться этой передышкой в сражениях, чтобы сделать нечто, о чем давно мечтала. Мечтала с опаской. И в претворении этой мечты в реальность мне нужны были ученики из группы Эммы, специализировавшиеся на обработке информации.

По правилам переезда на Архипелаг, получить здесь вид на жительство можно было только при соблюдении условия: отказаться от всех контактов с Большой Землей, даже с самыми близкими людьми. У меня больше не было прямой возможности спросить родителей, почему они лишали меня элементарной нежности и эмоционального тепла. Да они бы и не ответили, скорее всего.

У меня возникало много теорий. Может быть, я приемная дочь? Может быть, нежеланный ребенок, который послужил причиной для вынужденной свадьбы родителей? Кто я, кроме того, что я Стелла, киллер из Ритрита?

– Я настраиваюсь первой, а вы пока ждете – велела Джу. Я обратилась к ней потому, что ее неудержимый оптимизм и неиссякаемый позивитив внушали доверие и помогали мне хоть немного расслабиться. – Постараюсь как можно поскорее. Если Эйрад сейчас уйдет в прошлое, я не уверена, что смогу там подвести к нему коннект.

Мы уселись прямо на траву, на склоне холма, под ласково-скептическими взглядами звезд: "Что они там могут, эти молоденькие маги-недоучки?". Далеко внизу, за оградой Ритрита, море взволнованно дышало, облизывая берег бежевой пеной так же нервно, как я свои губы.

Где-то на Большой Земле моя мама сейчас спала, возмущенно всхрапывая во сне и бормоча нечленораздельные фразы. Даже во сне она не находила себе гармонии, покоя, умиротворения. Даже во сне клокотала, как котел горького варева, которым глотку обожжешь, да не наешься.

– Простите, можно я к вам присоединюсь? – вежливо прошептала трава, и из нее показался аккуратный носик. Грабабайт.

Я молча подхватила своего любимца, усадила себе на колени и начала гладить. Он уткнулся лбом мне в живот, прикрыл глаза и тихо-тихо заурчал, словно убаюкивающий мотор запустил.

Мой милый котик Грабабайт, котик из Приграничной зоны, котик с Той стороны. Его неместная энергетика выступила катализатором для нашего коннекта: во мне постепенно росло ощущение, что между мной, Эйрадом и Джу, как радуга на облачном небе, проступает упругая дуга.

Да, вот оно снова, то качество – упругая, как и коленки Джу. Видимо, это свойство и лежит в основе способности к коннекту – физический аналог эмпатии, готовность на время поддаться и принять новую форму, а затем вернуться в обычно-привычное состояние. Нас соединяли не две прямые линии, которые образовали бы тупой угол, а именно что дуга, плавная и протяжная, как музыкальный значок "легато".

Ощущение коннекта было интересным, но результата не давало. Видимо, со своей задачей не справлялся Эйрад. Думаю, ему не слишком легко было учиться в группе у Эммы, которая в первую очередь обучала подопечных своему главному дару – видеть прошлое. Она – сдержанная, закрытая, загадочная. Сконцентрированная на внутреннем, на ушедшем. Он – чуткий, отзывчивый, теплый.

Пока я думала об этом, время шло. Одна из звезд, которым уже надоело рассматривать наш забуксовавший сеанс, от скуки сиганула в море и закачалась на волнах, как жемчужная медуза. Загорая в лунном свете, она заряжалась от вечного двигателя прибоя и высматривала то созвездие, к которому присоединится, когда решит вернуться на небо.

Слишком долго и безрезультатно. Я поняла, что в этот раз у нас ничего не получится. Пожалела, что распахнула душу перед людьми, которых едва знаю. Байт сытно урчал, не разделяя моего разочарования.

Я провела левой ладонью по лбу, чтобы вытереть пот, проступивший от эмоциональной усталости.

Странно.

Такое ощущение, что лоб слегка не моей формы. Не та высота, не та выпуклость.

Смотрю на свою руку – и не узнаю перекрестья линий на ладони. На моей настоящей, реальной руке распускается сжатый, лаконичный тюльпан. На этой – цветет одутловатыми перьями хризантема. Пальцы короче и толще моих. Ногти круглее и обстоятельнее.

Опускаю руку – и ее тут же хватает чья-то ладонь. Кто это?!

От него пахнет сандалом и шоколадом. Сандал – парфюм. Шоколад – мороженое, которое он протягивает мне.

Эту марку, "Шик и шоко", перестали выпускать еще до моего рождения. Значит…

…я – моя мама.

У меня/нее белое в алый горох платье, пунцовые от повышенного давления щеки. "Горят, как горох," – неуклюже успела подумать та часть меня, которая еще оставалась Стеллой. Давление вызвано стрессом. И гореть действительно есть от чего.

Он миниатюрный, но хорошо сложенный. С идеальной выправкой, с рельефными скулами. Глаза – один в один с шоколадной глазурью мороженого, которая на жаре успела покрыться сияющими голубоватыми каплями. Отличник – и при этом бонвиван (а иногда, что неизбежно, хулиган).

Конец учебного года. Они идут из университета. Вместе. Совершенно случайно, потому что его после пар вызвали в деканат и он отстал от той компании, с которой уходил обычно.

– Какие фильмы тебе нравятся? – спрашивает он одновременно внимательно и небрежно. – Я завтра после зачета в кино хотел…

Мама жует губы. Мама поднимает подбородок. Мама знает, что должна казаться лучше всех. Не быть – казаться.

– Мне нравятся фильмы, которые чему-то учат. Терпеть не могу пошлятину и пустые развлечения, – доблестно декламирует она и смотрит на собеседника так, чтобы он понял: "Мы с тобой одной крови, ты и я. Лишь мы способны равняться на те высочайшие моральные стандарты, что принесут нам одобрение общества".

– А, – равнодушно отвечает тот. – А.

Мама уверена, что его кутежи, прогулы и скабрезные приключения – преходящая ошибка молодости. Вот-вот он дозреет и поймет прелесть аскетизма, прочувствует все благородство самопожертвования, превратится в образец для подражания.

– Джу, ты удержишь равновесие, если я немного прокручу вперед? Там дальше про зачет не очень интересно, – эти строки пробегают в моем мозгу субтитрами.

– Мяу! – весело отвечает Джу. Или не Джу, а мой кот. Неважно.

Рябь, рябь, рябь. Бум! Эйрад потом извинялся за этот ухаб – приземляться в будущий момент прошлого надо мягче, но он пока не натренировался.

Такой же день, та же дорога.

Моя мама стоит и, трясясь будто от озноба, смотрит в спину тому, кто – ах! – уходит с другой, держа ее за руку так же, как вчера ее. Уходит в кино, смотреть с ней эротическую комедию.

Знала бы ты, мама, как это – расстреливать с помощью взгляда в спину. Заставлять человека гореть. Ощущать сдавливающую боль в позвоночнике. Удар – нет, не по затылку, это слишком топорно – а в ту мягкую треугольную проплешинку, где шея переходит в череп, и где твои мысли и жизненные соки ничем не защищены. Ничем.

А ты стоишь, и просто смотришь, и трясешься. И обещаешь себе: "Я докажу ему, что была права!". И так и доказываешь всю жизнь.

Я никогда не видела, чтобы она смотрела фильмы, которые действительно чему-то учат. Ей нравятся сериалы про преступников и полицию.

Вот оно в чем дело, вот где произошел надлом. Не любила она моего папу – другого она любила. Того, кто жил задорной и озорной жизнью, а не пытался изображать из себя пионера с доски почета.

Вдруг асфальт передо мной поднялся вверх на сорок пять градусов, и я поняла, что съезжаю по гладкой горке спиной вперед, едва удерживая равновесие.

Вместо собственной мамы я увидела перед собой другую женщину, рыжеволосую и улыбчивую. Она сидела на скамейке под деревом, усыпанным сиреневыми цветами, и сияла улыбкой, положив нежные руки на свой белый сарафан. Так она обнимала свою дочь, которая уже вот-вот родится. Пока что дочь – той же формы, что солнце. Мягкий ровный круг живота под белоснежной тканью сарафана, динамичное радостное тепло.

Она назовет ее Джу.

– Стелла, – хныкал Грабабайт на второй перспективе слуха. – Стелла. Выходи, пожалуйста. Ты тянешь всех на дно.

Это была не сценка из прошлого, не то, что показывал нам Эйрад. Это была фотография. Я поняла это по многим признакам: винтажный фильтр обработки изображения, забавный узор на подоле, та поза, которую модно было принимать в те года…

Возможно, прямо сейчас, прямо в кадре, Джу толкается крошечными ножками в стены своей биологической спальни. Разминает свои упругие коленочки перед выходом на большую сцену жизни. Мама гладит ее нежные пяточки через собственное тело, расцветшее, как бутон.

– Стелла! Вы из разных классов! Ты киллер! Они с тобой не справятся! Они даже не понимают, на что ты способна! Вы утонете все втроем в неподвластных слоях! – Грабабайт колотил по мне заскорузлыми подушечками лап. Ему давно было пора на педикюр – но котик, как всегда, тянул до последнего. Он сильно боялся щекотки.

Рыжеволосая женщина встала в профиль и переместилась в комнату с васильковыми стенами. Из сарафана за секунду переоделась в канареечный шелковый комбинезон. Запрокинула голову, взяла в руки букет огнедышаще-алых пионов, подняла его высоко вверх, смеется. Та, что назовут Джу, мурлычет от счастья, рассматривая цветы второй перспективой зрения.

Еще одно фото, еще один выстрел радостью. Выстрел в упор. Выстрел наповал. Выстрел в меня.

– Что же делать? Что же делать!? – из кругленьких внимательных глаз Грабабайта брызнуло нечто едкое. Возможно, вода. Целый каскад воды. В обе стороны. Возможно, уксус. Возможно, бесцветная кровь немой рыбы.

В семейном фотоальбоме моих родителей нет ни одного фото мамы, беременной мной. Я могу только догадываться о том, как она выглядела и чувствовала себя, когда под ее цветастым пончо пузырилась моя, то есть чужеродная для нее, жизнь. Как ей не терпелось избавиться от этого тяжелого, барахтающегося комка под солнечным сплетением. Какой громоздкой и неуклюжей казалась она сама себе, поднимаясь с одышкой по лестницам, страдая от неконтролируемой тошноты, уносясь в яростном водовороте гормонов.

Женщина на фото улыбается цветам все ослепительнее и ослепительнее. Ее улыбка высокоградусна, как текила и как поцелуй.

– Стелла! Стелла! Вы уже почти в неподвластных слоях! Там плохо! Вернитесь, пожалуйста!

По моим рукам недавно елозила чья-то шерсть. Теперь ее нет. Нет ни тепла, ни пульса, ни трехмерного пространства вокруг.

Я – чугунные ворота, распахнутые в медленном зевке. Ворота, расположенные в горизонтальной плоскости. Меж моими челюстями разверзлась бездна. Я – веки пропасти. Веки многометровой толщины, которые медленно и равнодушно смыкаются.

А когда они сомкнутся…

– Иииии! – с визгом без пяти минут осиротевшего существа Грабабайт взмыл в воздух, изогнувшись разъяренной меховой дугой наподобие значка "легато". За доли секунды высмотрел, как летчик-истребитель, свою цель – мягкую, уязвимую изнанку моего предплечья. Приземлившись, со всей силой кошачьего отчаяния впился когтями и зубами в мою уже почти ничего не чувствовавшую плоть.

– Ох, сюда, ох, сюда, ох, она уже очнулась! – на самом деле я очнулась не "уже", а только от этого верещания. Грабабайт, непонятно по каким признакам заметивший, что я возвращаюсь к жизни, выскочил в открытое окно и понесся звать кого-то.

Я попробовала перевернуться со спины на бок – лежать в позе пациента было как-то унизительно. Но тело налилось тяжелой дремотой чугунных век, которые отказывались размыкаться. Трудно описать это ощущение точнее. Его вообще никак не возможно описать.

Когда дверь в комнату распахнулась, я почувствовала физическую боль. Замок, поддавшийся насилию человеческой руки, значит для двери то же, что перелом лучевой кости для этой самой руки. Или другое сравнение: между дверью и косяком перерезана пуповина, и обоих охватывает шок от нежданного одиночества.

– Представляю, как тебя сейчас разрывает, – съехидничал вместо приветствия Вильгельм. – Незабываемые ощущения, правда?

Я с раздражением посмотрела на него. Глазные яблоки оставались единственной частью моего тела, которая могла шевелиться.

– Ты молодец, молодец, – одобрительно подмигнул ментор. – Командир отряда. Первая Названная. Отвечаешь не только за себя, но и за своих подчиненных. А также за всех тех обитателей Той и Этой стороны, которые пострадают, если ты провалишь задание.

Раздался такой звук, будто мешок с одеждой упал на пол. Это Грабабайт попытался запрыгнуть на комод, но не долетел.

– Извините, – прошептал он. – Я очень разволновался. А там, на комоде, у меня экстренная мисочка.

– Что-что там у тебя? – Вильгельм согнулся пополам, чтобы получше заглянуть коту в невинные круглые глаза.

– Экстренная мисочка, – еще тише пролепетал Граба. – С такой едой, которая только на случай стресса.

– Жрать меньше надо, – отрезал ментор. – Разожрался до того, что на комод запрыгнуть не в состоянии. – И, противореча сам себе, ухватил кота под бока, приземлил точно посреди комода и пододвинул к нему квадратное корытце с вкусняшками.

Я лежала и моргала.

– Мы не в блокбастере живем, – Вильгельм бесцеремонно уселся в изножье кровати и обхватил мою лодыжку рукой, как коршун лапой – насест. – Нет и не может у нас быть такой ситуации, что один и только один избранный – избранный непонятно кем и за что – может спасти мир. Нет. Один ушел – второй пришел. Жизнь – это конвейер, который работает бесперебойно. И безотносительно того, какие детали по нему едут и какие рабочие его собирают.

Грабабайт поперхнулся на комоде. Меня же цинизм ментора не унизил – взбодрил.

– Промахнешься ты – поставим на твое место другого. Но будь любезна промахиваться, – Вильгельм повышал голос так, будто двигатель самолета рычит все громче и громче при движении по взлетной полосе, – а не так, чтоб двоих коллег с собой в чугунную кому утащить!

Меня дернуло, как от удара током.

– Что это вообще за ворота такие? Что за кома чугунная? – пробурлила я. Мой голос звучал, как кипящая на плите густая похлебка.

– Ворота – это дыхание Той стороны, – с набитым ртом ринулся объяснять Байт. – Только…

– Только о них толком никто ничего не знает. Особенно коты, – резко обернулся к Байту Вильгельм. Так резко, что даже мою лодыжку отпустил.

– Не жнает. Это прошто вешное дыхание, – подтвердил Байт, не жуя проглатывая кусок.

Та ли сторона, Эта ли – кот всегда был и будет на одной и той же стороне. На моей.

Вильгельм замахал на него рукой так, будто тот муха и его можно прогнать.

– Замолчи. Дай по-человечески объясню. Человек, застрявший в неподвластных слоях, для обитателей Этой стороны выглядит как человек в коме. Он не жив и не мертв, он потерялся в вечности. Способности его контакта с Этой стороной точно неизвестны и весьма индивидуальны. Кто-то способен видеть, что происходит вокруг него – а потом рассказать об этих событиях. Кто-то бродит по Той стороне, не обращая внимания на Эту. Кто-то не видит и не помнит ничего.

– Я могу высказать свою версию? То, что знаю я? – Байт ошеломительно быстро доел свою "экстренную мисочку" и уже вытирал мордочку о положенное рядом полотенце.

– Говори, – вздохнул Вильгельм. – Непросто курировать наиболее талантливых учеников. Они всегда самые проблемные. Каждый день стремятся нарваться на неприятности. С золотыми серединами легче – они и предсказуемее, и управляемее.

– Ворота – это дыхание Той стороны, – приступил Байт. – Они непрерывны. Их существование нужно, чтобы подпитывать Ту сторону аналогом того, что для людей является кислородом. Но им нужны и сторонние ресурсы. Они отвампиривают тех, кто позволил им заключить себя в них. Моя сертификация позволяет мне осуществлять приемы базовой реанимации пленников, и…

– Себя не похвалишь – другие не догадаются, – согласился Вильгельм. – Это редкий навык. Лучше котов им владеют только смурселы. Но, конечно, спасибо тебе за то, что прыгнул на Стеллу и расцарапал ее.

Где расцарапал? Я посмотрела на свою левую руку и увидела на ней некое подобие розы ветров – нарисованной царапинами.

– Реанимационное клеймо. Твой кот обладает навыками примерно на уровне фельдшера, но мечтает повысить квалификацию. Правда, Граба?

Питомец на комоде с энтузиазмом закивал и ответил:

– Раньше не хотел – а как только ты сказал, я сразу захотел.

– Ты подарил мне кота потому, что знал, что мне иногда будет требоваться такая пушистая нянька? – сообразила я.

– Не иногда, а часто. Слишком часто, – признался ментор. – Я ж не могу все время за тобой носиться. Мне надо заботиться и о других учениках и сотрудниках Ритрита. А Грабабайт – твой личный сторожевой кот.

– Чугун кушает тех, кто нарушил баланс, – продолжал пушистик. – Вы его нарушили при построении дуги. Твой удельный вес превышал сумму веса двух других участников. На тебя накатили не совсем позитивные эмоции, и ты пошла на дно. Для Джу и Эйрада вытянуть тебя обратно было бы все равно что тебе поднять голыми руками со дна морского якорь от потонувшего лайнера. Когда они окрепнут в своем мастерстве, такого уже не будет повторяться.

– Кто такие смурселы, кстати? – мне хотелось увести тему разговора от своей оплошности.

– Обитатели Приграничной, Серой и Черной зон Той стороны, – коту неприкрыто нравилось делиться информацией о своей родине. – В Черной зоне они мутировали, превратились в подобие хищных животных. В Приграничной и Серой – существуют такими, какими их создала природа. Этих существ по мифологии Большой земли изображают как троллей. Но тролли злые подлые, в то время как смурселы…