Текст книги "Рикошет сна (СИ)"

Автор книги: Рита Агеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12. Шулер в удди-лронг

– Кажется, я понял суть той технологии, которую здесь пытались развивать, – вздыхает Кикко. – Они исходили из того, что у каждого объекта реальности есть свой темный двойник. В соответствии с идеалистическим подходом, темноту следует полностью и повсеместно искоренять. Однако в процессе уничтожения чего бы то ни было неизбежно выделяется энергия – и эту энергию хотели пустить на благие цели, на поддержание и укрепление жизни. Местные специалисты поставили перед собой амбициозную задачу создать безотходное производство.

– Только это неправильно, – бурчит Грабабайт. – Это все равно что отпиливать у стола ту ножку, которая остается в тени, и надеяться, что он устоит, опираясь только на те, на которые падает солнечный свет.

– Для пространства под протектным куполом требовалась энергия не только в виде тепла или света, но и базовая жизненная, биологическая, духовная, – продолжает ментор. – Отчасти сотрудникам лаборатории удалось добиться желаемого результата – отсюда и бурное размножение растительности, и своевольное поведение неживой природы. Но, видимо, приложенные усилия оказались недостаточными…

– Или сжигание темной материи дало обратный негативный результат. Породило деструкцию, – развивает мысль Грабабайт.

– Насколько я могу понять… – я вновь не узнаю Арчи. Со мной разговаривает не подросток, только что слезший с больничной койки, а серьезный молодой ученый, толковый и щепетильный, – эти ворота являются единственным на всю лабораторию устройством, предназначенным для производства объектов. Остальные больше похожи на приборы для учета, контроля и модификаций.

– И сбивания с толку, – хмыкает Кикко. – Еще два часа назад дядя Коарг считался пропавшим без вести. А сейчас у нас технически уже два Коарга: один в генерирующих темноту воротах, второй у себя дома. Дай-го-хосси и прочие подобные забавы выдают полностью независимых клонов реальных людей? Или клоны все-таки сохраняют контакт со своими владельцами-породителями?

– Зависит от тонкости настроек, – почти хором произносят Арчи и кот.

– Попробуем поискать документы? – предлагаю я.

– Без толку, – отмахивается Кикко. – Я до вас уже осмотрел стеллажи и ящики – никаких документов в распечатанном виде нигде нет. Просто вот ни единого листа бумаги на всю лабораторию! Надо полагать, информацию тут принято хранить только в электронном виде – и так, чтоб чужаки ни при каких обстоятельствах не смогли получить к ней доступ? – ментор выжидательно смотрит на Арчи.

– Я не знаю, – тот опускает глаза. – Те документы, что хранились у нас дома, всегда держались в двух видах, электронном и физическом. Но дело в том, что носители электронной информации тоже пропали из дома. А насчет лаборатории я не знаю ничего – совсем, правда, ничего!

Он вскидывает на нас беспомощный взгляд – уже не самоуверенного аспиранта, а грустного школьника.

– Ок. Ну хотя бы имена и количество сотрудников лаборатории ты знаешь? – спрашивает Кикко.

– Имена некоторых дядиных сослуживцев я, конечно, помню, – кивает Арчи. – Но мне кажется, что сейчас было бы выгоднее вернуться домой и поговорить с дядей лично. Возможно, я знаю, как вызвать его проекцию на откровенность…

Та Сторона не требует от личности тождества самой себе. Одно и то же живое существо может ментально раздвоиться, растроиться и вообще наплодить себе столько клонов, сколько сочтет нужным – дело только в наличии навыков и искренней мотивации.

Мы возвращаемся в дом Арчи – и я пытаюсь представить себя сейчас на его месте. Поставленный в безвыходное положение, изо всех сил пытающийся сохранить контроль над собой и происходящим, потерявший все сколько-нибудь надежные ориентиры в жизни… Его нарочитая деловитость не может обмануть меня. Я так же зачастую со стороны кажусь неколебимой и даже суровой – но нам самом деле меня изнутри разрывает отчаяние и страсть к деструктиву, которые приходится подавлять мощью всех своих душевных ресурсов.

Вернее, сейчас такое со мной почти никогда уже не случается. Но раньше, на Большой Земле, когда я была в возрасте Арчи – и даже потом, после исхода на Архипелаг, но до попадания в Ритрит – дела чаще всего обстояли именно так. Моя невозмутимая внешняя оболочка нисколько не соответствовала той панике, хаосу и вечной подавленности, что скрывались под ней. У "прекрасной" юности слишком много производственных издержек – а счастливой она начинает казаться только с дистанции прожитых лет. И я к покорению этой дистанции только-только приступаю.

Впрочем, состояние и мироощущение Арчи на самом деле может не совпадать с моим – ведь наши воспитание и окружение в раннем возрасте были слишком несопоставимы.

– Аркальдус! – тетя Венс ровно так же, как в прошлый раз, сбегает по лестнице, метя платьем ступени и воздух над ними. Сверху вновь доносится гремящая карусель звуков – а ветер со второго этажа стыло дует через пролом в стене.

– Дядя! – звонко восклицает Арчи, – здесь ли Мэйкур и Фогас? Они обещали сыграть со мной в удди-лронг!

– Сплошные игры на уме у этих карнавальных, – шепчет Кикко, так и не снявший с себя лабораторный халат.

– А разве ты уже умеешь? – удивляется Коарг. – Кто тебя научил?

– Диланек – незадолго до того, как пропал.

Я догадываюсь, в чем суть: Арчи бомбардирует дядю именами тех его сослуживцев, которых он знал и помнил – в надежде, что дядя что-нибудь сболтнет о них.

– Диланека ведь забрали в темноту через границу, я правильно помню? – Арчи следует за дядей наверх, и мы тоже. Оказавшись среди призраков, мы сами ощущаем себя призраками – невидимые, неслышимые и в буквальном смысле явившиеся из другого пласта реальности.

– Да, Диланек всегда играл в удди-лронг за темных, – поддакивает Коарг. – Ты готов сразиться со мной в показательную партию?

Они отходят в угол и садятся за круглый игровой стол, накрытый на троих. На расшитых розами салфетках стоят шкатулки с наборами необходимых предметов, по правую руку от них разместились кружки с минеральной водой, по левую – курительные трубки с неведомым содержимым.

Игра для карнавалетов являет собой нечто необозримое большее, чем способ скрасить скуку и скоротать тягучее приусадебное время. Это значимый светский ритуал, сопоставимый с ежденевной молитвой, утренним умыванием или воскресным семейным обедом. Игра выступает носителем культурно-исторического опыта карнавалентного народа, воплощением его этики и морали, его небуквенной летописью.

Коарг высматривает кого-то в толпе. Завидев, повелительно машет рукой – и к столу приближается человек с идеально квадратным лицом и демонстративно сплошь золотыми зубами на нижней челюсти.

– Сядь с нами, Стурк, – указывает на пустующий стул хозяин дома, и через минуту игра уже в разгаре.

– Пара миледи! – хлопает двумя картами о стол Арчи. – Та, что справа, была бы похожа на вашу сестру, если перекрасить ее в брюнетку, не так ли?

– Моя сестра и есть брюнетка, – жмет плечами Стурк и со вздохом лезет в карман за коробочкой с козырями – похожей на ту, в какой преподносят обручальные кольца. Открывает ее и долго выбирает, чем бы побить пару настырных дам. Бьет бусиной светло-голубого жемчуга. – Блондинкой она была совсем недолго, и перед свадьбой вернулась к натуральному цвету.

– Как ей удалось организовать переезд вне купола после свадьбы? И где она живет теперь? – заметно, что для Арчи искусство ведения светской беседы пока что в новинку. Он не может сообразить, в какую личину ему перевоплотиться, чтоб выглядеть и звучать более убедительно, и потому косится за подсказками по сторонам. Сам же пока остается в привычном хрупко-подростковом обличье, что немного контрастирует и с эпатажным и холеным обликом Стурка, и с барскими замашками Коарга.

– Аркальдус, но ты же и сам уроженец не нашего купола – тебе ли не знать, каким именно способом сообщаются протектные территории?

Ход переходит к Коаргу. Тот долго думает, прежде чем выложить на стол валета и шестерку.

– Ха, а этот джентльмен, по иронии карточной судьбы, похож на того оружейника, за которого моя сестра вышла замуж! – Стурк тычет толстым пальцем в лицо щекастому валету, словно клеймо на него ставит. – Организовать переезд для новобрачных было не сложно – он ведь уроженец именитой фамилии, и…

– Позволю себе напомнить, – рокочет хозяин дома, – что мой племянник еще не достиг совершеннолетия! А значит, ему не следует чересчур вдаваться в перипетии чужой взрослой жизни – тем более в те минуты, когда он обязан оставаться предельно сосредоточенным на игре!

– Напротив, напротив! – щебечет вовремя подлетевшая Венс. Она собрала волосы на затылке и кривовато заколола их живой розой – не заботясь о том, что шипы раздирают кожу и на воротник платья уже упали две крошечные капельки крови. – Малыш должен осваивать мастерство вращения в обществе! Я так рада за него, так рада! А разговоры о свадьбах в ту пору, когда самому тебе это торжество только предстоит – ооо!

Кикко ухмыляется, берет с подноса проходящего мимо официанта бокал шампанского и обращается ко мне:

– У тебя что-нибудь складывается в голове?

Коарг тоже машет официанту, забирает у него сразу два полных бокала виски и залпом опорожняет первый. Стурк угощается безалкогольной облепиховой настойкой.

– Я просто слышал, – Арчи наконец вдохновляется на полномасштабный импровизационный блеф, – что для выхода из-под купола не обязательно спускаться под землю и проходить затяжной контроль в бункере. Якобы есть некие приборы и приспособления…

Стурк со стоном лезет за еще одним козырем – щепоткой преображающей пыльцы. Он подкидывает ее над столом, и та, осев на разложенные там игровые элементы, преображает их: валет превращается в короля-покойника, черная шестерка – в красную девятку, а наперсток и стрелка, которыми отбился Арчи, чтобы перевести ход на Стурка, становятся соответственно пулей и зерном.

Коарг неразборчиво ругается себе под нос и тоже лезет за футляром с козырями – расклад на столе сложился непростой.

– …такие приборы, которые, – продолжает лопотать Арчи, ощущая на своем плече приободряющее прикосновение Венс, – позволяют совершить переход путем задействования энергии темноты. Якобы поэтому людей, принявших на себя отличительные знаки света – например, осветливших волосы из натурально-русого цвета в неестественно-пепельный – эти системы отторгают.

Коарг багровеет. Открывает футляр, долго всматривается в него – и вдруг вопит:

– Арчи! Ты не игрок, ты шулер! Из моего футляра пропала треть запаса козырей!

На звуки скандала галопом мчится Грабабайт. Он ушел шпионить и поедать деликатесы со столов. Эту картину хотелось бы писать маслом: два подвыпивших джентльмена отошли в сторонку тайно посовещаться и уверены, что их разговоры не слышит никто, кроме тарталеток с черной икрой и голубым сыром. Однако прямо перед ними на блюде поверх малинового торта-желе невидимо развалился ленивый мохнатый кот и, дожевывая баварскую сосиску, нахально кивает в такт ритму их беседы и поводит ушами, как локаторами.

Сейчас Байту эту наблюдательную позицию, равно и как и сосиску, пришлось оставить – Коарг в гневе опрокидывает стол:

– Арчи! Это никакая не светская беседа! Ты намеренно смутил нашего партнера по партии! А мне заговорил зубы, чтоб я утратил бдительность – а затем беспардонно залез ко мне в карман и обчистил меня, своего родного дядю! Это безобразие! Это бесчинство!

Сквозняк подхватывает разлетевшиеся из колоды карты и расшвыривает их по залу. Арчи успевает отскочить в сторону от падающего стола – но ушибается локтем о спинку стула, и теперь, морщась, потирает синяк. Венс выхватывает из волос розу и хлещет супруга пышным бутоном по лбу. Тот рычит и впустую машет перед собой руками.

Кикко невозмутимо берет себе еще один бокал шампанского и призывно поднимает к потолку два пальца свободной руки – знак нам, что пора возвращаться на Эту Сторону.

– Какой милашка этот Стурк! С помощью одной-единственной щепотки преображающей пыльцы разложил перед нами всю картину происходящего! Та Сторона тоже, как обычно, проявила себя в лучшем виде – она всегда дает самые точные и глубокие подсказки, целую сокровищницу открывает… – сияет довольный ментор.

Ага, ага. Сначала она сама запутает опасную неразбериху, собьет всех с толку, доведет до панической атаки, лишит права выбора и пути к отступлению – а потом щедро просыплет ниточку намеков, как тропинку из хлебных крошек.

– Я честно старался, но почти ничего не понял, – конфузится Арчи, одной ногой уже стоя на Этой Стороне. – Все силы ушли на ведение беседы – а осмыслить ничего не успел…

– Что ж тут непонятного, – ментор отшвыривает допитый бокал в пустое пространство, и тот беззвучно растворяется в великом нигде. – Для того мы и отправились на миссию все вместе – в одиночку объять необъятное действительно тяжело. Суть произошедшего вкратце такова, что начать нам придется с оружейника…

Глава 13. Луна и стрелять

На следующую ночь мы выходим на Ту Сторону вшестером. Объяснять нам полную последовательность предстоящих действий и их смысл Кикко отказался наотрез:

– С проблемами надо разбираться по мере их поступления. Из всей той цепочки, что вчера сложилась на игральном столе, первую позицию занимал оружейник – с него и начнем. Порядок и способ работы с остальными звеньями могут существенно измениться в зависимости от того, как мы пройдем эту первую миссию. Тем более что в Ритрите есть люди, которые весьма великолепно разбираются в оружейке и всем, что с этой милой отраслью связано…

Один из этих людей – Эмма. Я впервые вижу ее в настолько приподнятом настроении. Ментор собрала свои густые волосы в высокий хвост на макушке и сплела в косу – и теперь та раскачивается вдоль ее спины, как полный решимости маятник. Вильгельм, наш второй разбирающийся, тоже с виду бодр – но его энтузиазм кажется мне несколько наигранным.

Грабабайт же, ничуть не стесняясь, ноет и прикрывает глаза лапами, восседая на руках у Кикко:

– Ох, куда же понесло нас! Ах, куда же понесло!

– Я тоже не люблю оружие, – ежится Арчи. – Зато дядя любит.

Уж это точно. Помню, как из-под толстенного слоя пыли проглядывали контуры обстановки кабинета Коарга – пылкая страсть к охоте как к само собой разумеющемуся хобби для джентльменов считывалась там из каждой детали.

В Черной Зоне сегодня ветрено. Клочья облаков гоняет туда-сюда по небу, как разодранную шаль, которую никак не удается растянуть так, чтоб в полной мере прикрыть наготу небес. Луну раздуло левосторонним флюсом, и от боли она подвывает в такт ветру.

– Расслабься, здесь почти всегда так, – успокаивает Арчи Кикко, чья темная кожа сливается с непроглядной темнотой, а видимым силуэт остается только за счет того самого лабораторного халата.

– Ты его надел, чтобы дать оружейникам лишний намек или подсказку? – тычет пальцем в карман на рукаве халата Эмма.

– Отчасти, – уходит от ответа Кикко и покрепче перехватывает Грабабайта, чтоб унять кошачий невроз.

Железо. Невыносимо узнаваемый запах страдающей от жажды стали, которая мечтает захлебнуться свежей кровью. Мой клинок, почуяв вожделение собратьев, ответно пульсирует сквозь карман реальности – так мощно, что у меня в руке отдается.

Справа доносится грохот открываемого грузового вагона и нечеловеческие вопли десятками голосов – настолько слабыми, что принадлежат они несомненно существам изможденным и замученным. Но даже в этих полумертвых завываниях сквозит ненависть и нечто такое, что вызывает по отношению к жертвам никак не сочувствие – а, скорее, омерзение и желание поскорее о них забыть.

– Арчи, Граба, сейчас предстоит не самое приятное зрелище – но нам предстоит пройти по краю Расстрельной Поляны, и поменять маршрут никак не получится, – предупреждает Вильгельм.

– Я глаза опять зажмурю, – пищит Байт. – Кикко, не выпускай меня!

– А я, наоборот, хочу все внимательно рассмотреть, – твердо заявляет Арчи. – Что здесь происходит?

– Здесь Черные тестируют новое оружие, – голос Вильгельма мягчает еще больше, совсем в бархат, и в нем звучат романтические нотки. – Иногда обычное, иногда не совсем. Свозят сюда военнопленных, осужденных, маргиналов, охотничью добычу – и устраивают тир с живыми мишенями.

Арчи сглатывает. И все так же твердо спрашивает:

– Что за оружие у них на этот раз? И кто будет мишенями?

Воодушевленная Эмма готова скакать от переизбытка энергии, как маленькая девочка:

– Судя по тем характерным голосам, они наловили полный загон тифозных упырей.

Грабабайт, не раскрывая глаз, издает такой звук, словно его вот-вот стошнит.

– Тифозные упыри – это переносчики той самой болезни, в честь которой названы. Они рождаются, уже будучи зараженными, и смысл их недолгого существования заключается только в том, чтобы распространить заразу среди как можно большего количества живых существ.

Луна высовывается из-под рваной облачной шали – и в ее свете видно, как Арчи морщится. Зато Вильгельм беспредельно нежен и мечтателен:

– В кои-то веки обитатели Черной Зоны занимаются делом, которое можно назвать благим. А что за оружие они выбрали для этого прекрасного вечера, мы сейчас увидим.

Наша тропа огибает поляну, по краям которой выстроились Черные – вооруженные, как кажется издалека, винтовками. Тифозные упыри, не прекращая скулить, проходят из вагона на поляну в сопровождении конвоиров, вооруженных такими же винтовками.

– Зачем они подчиняются? – спрашивает Арчи. – Какая им разница, где в них выстрелят – в центре поляны или на три шага не доходя до него?

– Когда балансируешь на границе жизни и смерти, – в Вильгельме просыпается подлинный поэт, – ощущение времени смазывается. Каждая секунда, отдаляющая тебя от перехода за грань, кажется щедрой вечностью – которую ты теряешь непозволительно быстро. Каждый шаг превращается…

Я не вслушиваюсь. Ни Вильгельм, ни кто-либо еще из менторов не видел лица Арчи в тот момент, когда тот, находясь одновременно у себя дома и в Неподвластных Слоях, прикладывал телефон к уху и терял сознание – торжественно и без какого бы то ни было страха. Арчи слишком сильный и смелый для того, чтобы цепляться за жизнь, как жалкий трус. Ему не понять убогого трепета упырей.

Конвой оставляет жертв в центре поляны и расходится по ее периметру. Те хнычут и жмутся друг к другу – пока в одного из них не врезается ослепительно белый луч, выпущенный из винтовки. Тварь, до этого покрытая влажной слизью и язвами, мгновенно прожаривается – причем не только в том месте, где с ее заразной кожей соприкоснулся луч, а с головы до ног. Упырь истошно кричит и отбегает от собратьев, надеясь хоть немного охладиться под порывами ветра. Остальные тотчас впадают в такую же панику и рассыпаются по поляне, безнадежно ища спасения под укрытием темноты.

Но темноты больше нет. Белые лазеры рвут ее со всех сторон сразу, в непредсказуемых направлениях, пересекаясь между собой под злобно-острыми углами. Тонюсенький вой упырей сверлит уши. Они мечутся по поляне, наполовину ослепнув от боли и ужаса, сталкиваются друг с другом, падают на землю и вновь вскакивают, ужаленные очередным лучом.

– У меня такое подозрение, что на этих винтовочках можно регулировать мощность выстрела, – сообщает Эмма. – Немного зная нравы и вкусы Черных, рискну предположить, что заряд намеренно выставлен на минимум – чтоб не уничтожить с первого попадания, а заставить помучиться.

– А я не слишком верю в то, – подхватывает Кикко, – что луч имеет целебную природу. У Черных на такое не хватило бы ни ума, ни благородства, ни изобретательской фантазии. Скорее всего, этот свет преображает природу той материи, с которой соприкасается, до ее полной противоположности. При таком раскладе нам сильно повезло: если у Черных сейчас в моде именно такое оружие – значит, наши шансы заполучить его существенно увеличиваются.

– Давайте, может, задержимся и посмотрим, что будет, когда один из Черных случайно или нарочно попадет в своего же товарища? – бормочет Вильгельм. – Посмотрим, что станет с раненым: побелеет, умрет, превратится в рьяного пацифиста?

– Попадет в своего… нарочно? – кривится Арчи.

– Что здесь такого? – весело недоумевает Эмма. – Для Черных это развлечение. И каждый раз оно случается как будто в новинку и невзначай. И всем зрителям смешно наблюдать за жертвой, и все смеются.

– Пожалуйста, можно мы все-таки не будем тут задерживаться? – умоляет Байт.

И мы продолжаем путь. Лежит он теперь через лес.

– Я так понимаю, здесь нет хищников? – без единой нотки страха интересуется Арчи.

– Нет, но есть хищницы, – отвечает Вильгельм и призывно свистит по направлению куда-то вбок с тропы.

Оттуда к нам резво выбегают, хрустя нападавшими под ноги ветвями, две черномазые дамочки в узких комбинезонах и щебечут:

– Яды растительного происхождения, яды настоянные на крови хищников, яды выжатые из камней и шаровых молний!

Вильгельм повелительно хлопает в ладоши и обводит пальцем в воздухе дугу, очерчивая нас всех невидимым полуовалом:

– Это мои спутники. Предупредите всех, кто дальше, чтоб не мешали нам и ничего не предлагали.

Одна черномазая недовольно надувает губы и уходит прочь в чащу – уже не полным предвкушения бегом, а разочарованно, вразвалочку. Вторая так легко не сдается и нагло спрашивает:

– А пару монет за беспокойство?

Вильгельм с оттяжкой щелкает пальцем в ее сторону – и в грудь торговки ядами врезается крупная замазанная копотью монета. Та хихикает и вместо благодарности шипит:

– Вот Урсула-дура обалдеет!

Байт только сейчас догадывается, что Расстрельная Поляна позади и уже можно открывать глаза. Кикко держит кота крепко, намеренно сдавливая его посильнее, чтоб тот ощущал силу надежной человеческой поддержки.

– Так значит, вот она какая, эта темнота в первозданном виде… Значит, дядя и его коллеги полагали, что смогут убить двух зайцев сразу: и уничтожить тьму, и извлечь из нее дополнительную энергию для света… – тянет Арчи, и в голосе его звенит неподъемная тяжесть. – Мне почему-то не представляется логичной такая радикальная переработка.

– Тебе это кажется идеализмом? – спрашивает Эмма.

– Ммм… Возможно, да, – он произносит это так, что слово "возможно" не допускает и намека на колебание.

Дорога разветвляется. Вильгельм сворачивает налево, и мы все вслед за ним – но из-за поворота на пределе зрения выскакивают три фигуры и мчатся на нас на огромной скорости, перекидываясь между собой задиристыми фразами и смехом. Нас они словно не замечают – или не замечают на самом деле. Когда расстояние между нами сокращается до двадцати метров, одна из бегущих фигур дает другой подножку, и та падает. Третья фигура направляет на нее пистолет, и смеется, и что-то тараторит на непонятном языке.

Опасная магия Черной Зоны такова, что к происходящему здесь привыкаешь чересчур быстро. Тьма пропитывает тебя, как коньяк бисквит – и ты становишься по-дружелюбному восприимчивым не только к ее сюжетам и персонажам, но и к ее специфической этике, и к ее морали – искривленной, как сколиозный позвоночник. Времени, прошедшего с момента нашего выхода в Черную Зону, мне более чем хватило – поэтому смех того, кто целится в упавшего, уже кажется и уместным, и притягательным. Действительно, что может быть забавнее, чем угрожать товарищу выстрелом в упор?

Эмма со мной солидарна и тоже фыркает от смеха. Но Арчи, несмотря на всю его психическую гибкость, остается непреклонным и непроницаемым к поползновениям тьмы:

– Какая гадость. Что вы находите в этом смешного?

Черный с оружием отрывает внимание от упавшего и теперь целится в нас, вместо жестокого азарта источая едкую неприязнь.

Вильгельм плавно поднимает руку с раскрытой ладонью и делает как можно более медленный, не грозящий нападением шаг навстречу ему – так, чтобы оказаться под лопастью лунного света.

Черный узнает ментора и выкрикивает приветствие на неизвестном языке. Его товарищи хором повторяют его возглас, упавший кособоко поднимается с земли.

Хищный нос Вильгельма в этом лесу и под этой луной кажется особенно остро заточенным. С волчьим оскалом, призванным изображать улыбку, ментор протягивает поднятую руку к Черному с пистолетом и похлопывает его по плечу – тот отвечает тем же.

Грабабайт на руках у Кикко нахохлился, как мохнатая птица под дождем. Ни ему, ни Арчи очевидно не нравится то, что менторы и я согласны – пусть лишь частично и на время – приобщиться к темноте.

Вильгельм и Черные разговаривают примерно с минуту – все разом, перекрикивая собеседников и толкая друг друга локтями. В конце концов тот, что с оружием, толкает ментора пистолетом в плечо в знак прощания, дает коленом под зад одному из своих товарищей, и вся троица с той же нечеловеческой скоростью убегает в противоположном от нас направлении.

– Подмастерья Фаревда, – объясняет ментор, убыстряя шаг и маня нас за собой. – Говорят, он сегодня в неплохом настроении.

– Неплохом – потому, что физически не может никогда быть в хорошем? – грустновато шутит Кикко.

– Еще про него говорят, что у него раньше было три руки, но одну он потерял в землетрясении, – нервно мяукает Байт. – И еще, что "Фаревд" – это не его настоящее имя, а прозвище, которое он получил после невероятной победы в турнире лучников, и прозвище это так и переводится, "Стрела, которая не знает преград". А еще говорят, что он завтракает бульоном, обедает курицей, а ужинает мхом – и оттого затылком всегда чует приближение неприятеля, и ему в спину невозможно попасть.

– А про Вильгельма раньше ходили слухи, что ему три пули из автоматной очереди навылет через грудную клетку прошли и застряли в деревянной стене, – подхватывает Эмма. – Раненого Вильгельма унесли, но бой продолжался, и та стена почти целиком сгорела. Уцелело только бревно с тремя пулями – и тогда о Виле стали сплетничать, будто его кровь отталкивает огонь.

– Как же узнали, что бревно уцелело? – уточняет Арчи. Облачная паутина над нашими головами начинает интенсивно сбиваться в клубок – будто ее, как лапшу, наматывают на невидимые японские палочки для еды.

– Я сам туда якобы вернулся, чтоб пули отыскать, – признается Вильгельм. – Такую редкость надо хранить и беречь, судьба такие подарки редко преподносит.

– Так это "было" или "было якобы"? – вопрос карнавалета остается без ответа, потому что облако возле луны закручивается в смерч и тянется заостренным концом-щупальцем на тропинку прямо перед нами.

Имя Фаревда-оружейника звучало в Черной Зоне достаточно часто и никак не могло пройти мимо моих ушей. Только упоминали его обычно не по отношению к реальному человеку, а как часть фольклора, присказку или даже междометие, призванное выражать не смысл, а только эмоции.

По логике вещей, если баснословный мастер по изготовлению клинков, бомб и ружей давно уже живет в статусе ходячей легенды – место его постоянного обитания должно держаться в секрете. Или он его не скрывает потому, что полагается на сверхнадежные системы защиты и запутывания (или запугивания) незваных посетителей? Или менторы заранее договорились о встрече, и нас ждут? Или оружейник только рад непрошеным гостям, чтоб лично или с помощью прислуги пострелять в них с таким же упоением, с каким Черные на поляне расстреливали тифозных упырей?

Безжалостно заточенный коготь небесной темноты глубоко вонзается в тропинку, полностью перекрывая нам лунный свет. Мы оказываемся зажатыми в коробку из плотных стен деревьев, спустившегося с высоты мрака и пустоты за спиной, к которой настоятельно не хотелось оборачиваться. Байт на руках у Кикко ерзает и тычется ментору лбом в грудь, как малыш лицом в подушку.

Вильгельм снимает с шеи пулю, подвешенную на серебряную цепочку, и вставляет, как ключ, прямо в коготь тьмы.

– Я восхищаюсь этими технологиями сканирования, – с придыханием шепчет Эмма, – темнота сейчас считывает ДНК Вильгельма и сверяется с имеющейся у нее базой данных лояльных и одобренных посетителей.

Одобрение получено. Пуля возвращается к ментору на шею – а чернющий коготь всверливается в землю все глубже, вырывая в ней широкий тоннель. Когда отверстие оказывается достаточным, чтоб на его месте можно было разбить туристическую палатку, облачное жало втягивается обратно в небеса, открывая нам винтовую лестницу вниз.

– Так это и есть знаменитый дворец Фаревда? – разочарованно мяукает Байт. – Я-то ожидал чудо архитектуры, роскошь и технологии, а тут какая-то нора кротовья…

Вильгельм уже наполовину исчез под землей и манит нас за собой. К моему – и не только моему – ужасу, оказывается, что у длиннющей винтовой лестницы нет перил. Один виток вниз, два, три… На десятом голова кружится так, что я понимаю: через пару шагов сорвусь в пропасть неизбежно.

– Ждали шедевра? А вот он, смотрите! – оборачивается к нам Вильгельм и… прыгает в пустоту.

Арчи бросается к нему, чтоб подать руку – и тоже падает с лестницы прямо на тяжелый, гибкий воздух. Воздух держит обоих, не давая соскользнуть ниже уровня тех ступеней, на которых они находились при падении.

Байт вздыхает с облегчением так шумно, что его дыхание чуть не сбивает с ног и меня, вслед за спутниками.

– На самом деле это не подстраховка от несчастного случая, а защита от грабителей и мошенников, – комментирует Эмма. – Фаревд не настолько человеколюбив, чтобы всерьез волноваться из-за того, что по пути к нему кто-нибудь сломает ногу или свернет шею. Зато разбойники не смогут попасть к нему напрямую, минуя ступени.

– Кстати, сколько их здесь? – спрашивает Арчи, поднимаясь на ноги.

– Пятьсот тридцать одна, – равнодушно отвечает Вильгельм.

Нас ждет еще целая бесконечность, завивающаяся к центру земли.

Бесконечность утыкается в пыльный фиолетовый полог, который Вильгельм отодвигает вполне по-хозяйски. За пологом открывается величественная пещера, декорированная как смесь прихожей и тронного зала: вешалки для одежды, открывающиеся пуфики, потасканные шлепанцы, неровно набросанные на пол смешные половички, машина для поп-корна, гильотина, три разномастные статуи рыцарей в латах и громадный, почти двухместный трон.

– И даже никакой охраны, никакого досмотра и обыска? – не верит Арчи.

– Да зачем тут живая охрана, – отмахивается Эмма. – Тут так все автоматизировано на энергетическом уровне, что присутствие живых людей в униформе становится не более чем формальностью.

Легендарный Черный оружейник выходит в зал из дальнего коридора, беззастенчиво шаркая по полу подошвами тяжеленных ботинок. Он давно не молод и не пытается молодиться, волосы его проедены сединой и залысинами, как шуба молью. Но главное – глаза. Каплевидные и поразительно раскосые, они словно приклеены на его лицо с морды некоего фантастического животного, которое умеет смотреть только по сторонам, но никогда прямо перед собой.