Текст книги "Рикошет сна (СИ)"

Автор книги: Рита Агеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 23. Мощь преобразования

Если бы мы знали, чьим сыном доводится Арчи, мы бы давно попросили его поподробнее рассказать нам об энерготрансформирующих технологиях. Но так как истина наконец открылась, мы решили, что лучше поздно, чем никогда – и попросили карнавалета прочитать нам лекцию о той отрасли науки, которой так преданно служил его отец.

Перспектива волшебным образом превращать одно вещество в другое, полностью меняя его природу и структуру, пленяла умы человечества с незапамятных времен. Легенды о превращении воды в вино, свинца в золото или куклы в человека легли в основу фольклора практически всех мировых культур. Однако на практике добиться подобного результата не позволяли ни магия, ни алхмия. Проблему решила наука: требовалось только дождаться того момента, когда химия, физика и смежные с ними дисциплины достигли определенного уровня развития, накопили колоссальный багаж знаний и научились воспитывать в достаточной мере ловких и толковых специалистов. Как только эти требования оказались удовлетворены, человечество научилось и добывать воду из песка в пустыне, и выращивать бриллианты из состриженных натуральных волос, и производить мясо из сои.

Но научный подход не мог удовлетворить всех потенциальных потребителей и производетелей услуги преображения. Во-первых, он требовал внушительных знаний, умений, навыков и квалификации. Во-вторых, для применения на практике уже освоенных технологий требовались временные, финансовые и материальные затраты. В-третьих, у преображения существовали свои ограничения – например, из волоса бриллиант можно было вырастить, а из дыма нет. Поэтому работы по совершенствованию преобразовательных возможностей материи продолжались – в том числе с задействованием могучего инструментария Той Стороны.

Мастера Той Стороны умели обращаться со структурой, непонятной и неподвластной для Этой Стороны – а именно, с энергокодом любого объекта. Внести в энергокод правки было относительно несложно. Любой неглупый и мало-мальски талантливый человек мог пройти обучение, состоящие из теории и практики, и заняться моделированием компонентов реальности в соответствии со своими вкусами и потребностями клиентов.

Переписывание энергокода оказалось весьма прибыльным бизнесом. Эту технологию применяли как альтернативу традиционной медицине, фармацевтике, ремонтным работам, компьютерному программированию, биоинженерии и десяткам других привычных дисциплин. Проблема заключалась в том, что ни один мастер по отдельности не в состоянии был овладеть сколько-нибудь обширным набором навыков. Специализиация каждого ограничивалась исключительно узким сегментом – короткой человеческой жизни и относительно небольшого объема человеческой памяти не хватало на то, чтобы состязаться в сотворчестве со стихийными мощностями Вселенной.

Самый успешный и востребованный маг-выправитель энергокода мог похвастаться такой специализацией, которую можно было сравнить, например, с искусством проведения нейрохирургических операций только на мизинце левой ноги, либо с приготовлением картофельного пюре исключительно с добавлением сливок десятипроцентной жирности и только на березовых углях. Тех, кто относился к своим способностям, как к искусству, такое положение дел более чем устраивало. Они стремились отточить свое мастерство еще больше, чтоб стать уникальными творцами не только для своего времени, но и для вечности.

Однако бизнес возмущался от такого кустарного производства и стремился поставить искусство преображения на поток, сделать его поистине универсальным и доступным для использования любым желающим, без наличия специальных знаний и навыков. В идеале, суть трансормации хотелось бы вместить в некий инструмент – то есть избавить человека от необходимости приобретать эти самые знания и вложить их во внешнее готовое к применению устройство. Что же, лень всегда была и будет главным двигателем прогресса.

Первыми успеха добились шулеры. Он испокон веку научились набрасывать на свои карты, фишки и кости вуаль-обманку в виде мелкой пыльцы, которая меняла значение этих игровых элемента. Правда, это перемена всегда происходила в одном и то же направлении – в сторону улучшения, увеличения. То есть, например, десятку можно было замаскировать под туза, а туза под десятку – нет. Кроме того, перемена была только визуальной, внешней – а подлинной сути объекта не касалась.

Шулеры, понятное дело, сообщались с более серьезной криминальной средой, где тоже возник закономерный спрос на волшебную пыльцу. Изготавливать ее удавалось только на основе ингредиентов с Той Стороны – даже самые точные их аналоги с Этой Стороны оказывались бездейственными и беспомощными. В зависимости от индивидуального рецепта, в ход шли мох, пыль, плесень, кожа умерших естественным образом животных – все то, что олицетворяло собой преображение объекта в результате воздействия природных факторов. Фальшивомонетчики и изготовители контрафакта душу были готовы продать за маленькую шкатулочку такого порошка.

К счастью, эпидемического распространения пудры-обманки не произошло – и как раз по вине тех самых людей, от которых на пудру исходил набольший спрос. Контрафактного продукта на рынке появилось так много, что потенциальные покупатели отчаялись найти подлинник – и ажиотаж затух. Правда, ненадолго.

Дело в том, что оружейники начали экспериментировать с аналогичным составом с целью изобретения новых орудий пытки. Им, конечно, и старых запасов прекрасно хватало – но нечто новенькое никогда бы не помешало. Преобразовательная пудра требовалась им, в частности, для незаметной перевозки своих орудий. Гильотину же, например, с собой просто так не протащишь, правильно? А с помощью пудры ее можно замаскировать например, под плуг.

Следующим логичным шагом стало то, что технологией заинтересовались профессиональные контрабандисты, которым надо было провозить не только орудия пытки – но и вообще все на свете. Светлые же силы и обитатели Этой Стороны о волшебных трансформирующих составах узнали как раз от контрабандистов – и впервые попытались задействовать эту рецептуру для благих целей, то есть для энергетической конверсии. Так замкнулся уроборус зла, породившего добро.

Эмма потягивает целебный чай на основе красной смородины и ягод гронгко, заваренный Тильдой с целью ускорения процесса регенерации рикошетных ран. Ментор лукаво улыбается и говорит:

– Ну, ладно, так и быть. Я готова раскрыть одну пикантную тайну – и развенчать богатые и несусветные слухи касательно того, как и почему я превратилась из мужчины в женщину.

Вильгельм кусает губу, чтоб не рассмеяться, и откидывается глубоко назад в кресле-качалке.

– Про меня ходят слухи, что якобы я, еще будучи мужчиной, влюбился в Фаревда. Якобы я был удивительно хорош собой, но слишком горд для того, чтоб позволить себе привязанность хоть к какому-то живому существу. Якобы я подался в военную службу для того, чтобы еще больше подчеркнуть свое презрение к любви, нежности и взаимопомощи. Якобы я рвался бить, жечь и убивать, а не охранять и защищать.

Глаза Вильгельма бегают по потолку, губы продолжают дрожать от тщательно сдерживаемого хохота.

– Фаревд же, если верить слухам, изумил меня своим безобразием. Его косые глаза представлялись мне настолько тошнотворными, что я ничего не мог с собой поделать – и без памяти влюбился в них. Я старался попадаться мастеру на его косые глаза так часто, как только предоставлялась возможность – а он злился на меня и регулярно наказывал за назойливость. В конце концов, мои юные нервы не выдержали, и я решил выстрелить себе в голову из нового экспериментального оружия, которое находлось тогда еще на стадии испытаний в арсенале. То оружие было не смертоносным, но преображающим – с его помощью я надеялся излечиться от душевных страданий и сделаться бесчувственным. Но вот беда: после одного-единственного нажатия курка я нисколько не потерял чувстввенность – зато преобразился в женщину. Страдания мои от этого ничуть не уменьшилсь, а Фаревд не полюбил меня даже и в новом обличье. Пришлось мне покинуть его чудесный дворец и уплыть на Архипелаг, обливаться горючими слезами.

Вильгельм перестает сдерживаться и закатывается в приступе истерического смеха.

– А в чем же заключалась правда? – вежливо интересуется Арчи. Перебинтованный Байт лежит у него поперек колен на левом боку – поворачиваться на правый пока еще больно.

– Правда в том, что я, помимо того что карнавалет в шестом поколении, еще и восходящая в третьем поколении, – скромно улыбается Эмма.

– Да ты что! – мгновенно оживляется Арчи. – Ты из тех, кто реинкарнирует, стремясь к бесплотному?

– Именно, – кивает ментор. – Представители нашего клана начинают свой цикл земных реинкарнаций с максимально телесных, низменных личин. На первых реинкарнационных шагах нашего земного пути мы, как правило, рождаемся коренастыми и ширококостными, обладающими зверским аппетитом и недюжинным здоровьем. Свою первую жизнь на планете мы проживаем в образе крестьян и с наступлением смерти с удовольствием ложимся в ту же землю, которую трулюбиво обрабатывали десятилетиями. В следующей реинкарнации наша связь с плотским миром несколько истончается: мы начинаем немного интересоваться духовной и интеллектуальной жизнью, допускаем возможность получения образования и ощущаем в себе зачатки эстетических чувств. Развитие в этом направлении продолжается вплоть до достижения высшего венца – полной потери телесности и перерождении в нематериальную сущность на Той Стороне.

– Ага, и ты уже на подходе к этому, – кивает карнавалет.

– Да. В текущей моей реинкарнации вопросы телесного толка интересуют меня уже поскольку-постольку, – сознается Эмма. – Даже синяки и раны болят не так насыщенно, как могли бы раньше. Поэтому мне одинаково комфортно в теле как женщины, так и мужчины. Я не рвалась к тому, чтобы на мне проводили испытания оружия с преобразующим потенциалом – но оплату предложили слишком уж хорошую, и я безо всякого страха согласилась.

– Экспериментальным лазерным оружием в Эмму стрелял… ты? – обращаюсь я к Вильгельму.

Тот клюет своим массивным носом воздух – это означает "да".

– Вам не кажется, что телесность – это атавизм? – спрашивает Эмма.

– Очень кажется, очень! – урчит Байт, облизывая обожженную лапку.

– Если рассматривать телесность только как уязивмость, через которую может проникнуть боль – это как-то чересчур однобоко, – хмурится Арчи. Похоже, лекция перестает в серьезную многоголосую дискуссию.

– Извините, я вас покину, – я прощаюсь с собравшимися и выскальзываю в ночной подлунный сад. Уже завтра утром мы вновь соберемся все вместе – но уже в чуть более официальной обстановке и для обсуждения более жестких и прагматичных вопросов. А чтобы то завтрашнее обсуждение стало возможным, мне следует прямо сейчас выполнить одно простое и исключительно мирное задание…

Глава 24. Благо мира = реклама оружейнику

Аона, отвечающая за вопросы стратегической важности, устраивается поуютнее в гигантском бордовом кресле с бахромой. Это самое безвукусное, пошлое и мещанское кресло во всем Ритрите – а заодно и самое удобное. Мебель, в которую хочется зарыться, как моллюск в раковину, и никогда не вставать.

– Что ж, дорогие мои, надеюсь, все позавтракали плотно и вкусно! Сейчас мы займемся изучением того, из-за чего разгорелась вся эта карнавалентная свистопляска – то есть с документацией, которую верой и правдой хранил Арчи и из-за которой его собственный дядя его чуть ли не убил.

Все недоверчиво таращатся на Аону – и в первую очередь сам Арчи.

– Где я ее хранил? Как я ее хранил? – шепчет перепуганный стажер Ритрита.

– Там же, где и полагается хранить всю информацию! – подмигивает ему Аона, – в облаке!

Я скромно улыбаюсь и кручу пальцем по столешнице. Сосредоточившись на важных сиюминутных делах, мы упустили из виду один немаловажный нюанс: когда бронзовые крылья орла решили укрыться от посторонних взглядов, они замаскировали себя под видом изящной крышечки – однако благодаря моей повязке на глазах я смогла отмести этот визуальный обман и разглядеть в предмете его подлинную суть. Вильгельм об этом не вспомнил, потому что был слишком занят самим собой. Тильда сфокусировалась на лечении Байта и психологической поддержке Арчи. Эмма восстанавливалась после рикошета сна. Кикко, как и полагается скауту, бродил где-то далеко за пределами Ритрита.

И только громкоголосая прозорливая Аона догадалась снарядить меня на Ту Сторону со смартфоном Арчи в руке. Мне были вручены оба смартфона – и подлинник, и муляж – а также шесть чистых ридеров и порция порошка, внешне похожего на преображающую пыльцу, но изготовленного на основе толченого карпинеллума.

Я вышла на Ту Сторону в уединенном номере хостела, запрятанного в дебрях моих любимых трущоб. Под окном шумел кабак, на улице горланили песни, по лестнице вверх-вниз бегали торговцы с рук всякой дребеденью. Такая обстановка всегда вдохновляет меня, помогает собраться с духом и настроиться на конструктивный лад. Именно с таких районов начиналась моя профессиональная киллерская деятельность на Той Стороне, и с тех я испытываю по отношению к ним неизбывную ностальгию.

Сначала я открыла на оригинале смартфона галерею изображений. То, что на Этой Стороне отображалось как подборка типичных для подростка мемов, селфи и скриншотов превратилось в выполненные в высоком разрешении сканы документов. Чего здесь только не было: паспорта, свидетельства о рождении, медицинские справки, авиабилеты, сертификаты, аттестаты, права на управление самыми разными видами транспорта, накладные, отчеты, контракты, судебные иски… Детально всматриваться и вчитываться во все это информационное многообразие я не стала – тем более что эти имена, названия населенных пунктов, даты и цифры мне ни о чем не говорили.

Я полностью скопировала содержимое телефона в трех экземплярах на три чистых ридера, а затем посыпала три оставшихся пудрой на основе карпинеллума и сделала копии также на них. Потом я рассыпала остатки пудры по муляжу смартфона и тщательно втерла в корпус. Затем я поднесла один из "напудренных" ридеров к муляжу – и вуаля, содержимое ридера перенеслось на муляж. Эта последняя махинация привела к тому, что муляж стал способен отображать содержимое телефона на Этой Стороне в том же виде, как и на Той. Проще говоря, после возвращения в реальности оригинал смартфона продолжал демонстрировать записанные для прикрытия мемы и скриншоты – а муляж честно выдавал изображения документов.

– Сейчас мы попросим смартфон исполнить для нас нечто в стиле дай-го-хосси. Он покажет нам то, что случится в самом ближайшем будущем как результат того, что мы смогли обнаружить эти документы и передать их в соответствующие службы и органы. Охота на банду Коарга и те группировки, с которыми они сотрудничали, уже начата. То, что мы увидим сейчас, будет не слитным документальным фильмом, а нарезкой сцен и кадров. Однако могу с гордостью заметить, что все эти сцены и кадры имеют наивысший потенциал вероятности – а значит, можно считать, они уже практически стали реальностью.

Таможня. Ящики с зерном, к которым сотрудники в погонах давным-давно привыкли, впервые за всю историю перевозок подобных партий, вызывают подозрение. Офицер таможно любит просит сопровождающего открыть груз – но тот отнекивается, ссылаясь на то, что все драгоценное содержимое контейнера окажется безвозвратно испорченным при разгерметизации. Офицер протягивает сопровождающему заранее заготовленный чек для предъявления в банке – он с точностью компенсирует стоимость одного контейнера зерна указанного сорта. Сопровождающий мямлит, сопротвляется, пытается устроить скандал – но его потуги бесполезны. Ящик уносят в зону приватного досмотра и вскрывают. Вместо зерна там обнаруживаются светящиеся патроны непонятного предназначения. Сопровождающего арестуют, начинается расследование.

Подвальная лаборатория, оборудованная скупо и скудно. Возле стены стоят телепортационные ворота, исправно выплевывающие темноту порцию за порцией. Люди в мягких скафандрах с помощью сетей – похожих на рыболовные, но сплетенных из сверхсовременного нановолокна – захватывают темные облака и помещают в саркофаги. В углу лаборатории оборудована транспортная лента, на которую эти саркофаги укладывают – и оттуда они через проем в стене уплывают во внешнее помещение. В лаборатории царит сумрак – освещения едва хватает на то, чтоб рассмотреть клубящиеся облака. Но внезапно под потолком загорается ярчайший, разъедающий глаза свет – а из проема, куда только что ушел очередной саркофаг, один за другим выпрыгивают полицейские сил особого назначения и заставляют всех сотрудников выстроиться вдоль стены, закинув руки за голову.

На компьютерном мониторе разрастаются какие-то схематичные изображения. Их малиновый оттенок на сером фоне выглядит зловеще и болезненно – и потому приятно наблюдать за тем, как под воздействием трансформационного луча эти фигуры съеживаются в разы. На другом мониторе идет обратный процесс: нитевидные образования приятного синего цвета скукоживаются и проседают – а трансформирующий лазер помогает им обрести былые размеры. Я не биолог и очень плохо понимаю без подписей, что мне показывают на экране. Арчи шепотом подсказывает: малиновые конструкты на первом изображении – это раковые клетки, синие на втором – это волокна коллагена в человеческой коже.

На берегу океана в облака вонзается бесконечно высокая башня, усеянная раструбами и лазерными пушками. Со стороны океана на континент надвигается ужасающая спираль урагана – которую датчики на исполинской башне заблаговременно улавливают и начинают посылать в ее направлении лучи, способны остановить верчение урагана. Ветер не собирается утихомириваться: он хватается лохмотьями воздуха за лазерные лучи, как голыми руками за сабли – и эти лохмотья отлетают от него, препятствуя движению катастрофы к берегу. Ураган трется о лазерный расстрел, как бревно об пилу – а потом рассасывается. Время нам демонстрируют в ускоренной перемотке – то, что на экране произошло за несколько минут, в реальной жизни займет около суток. Однако невзирая на временную протяженность, эффективность способа очевидна: бывшее оружие шулеров и контрабандистов спосбно предотвратить ураган!

В кадр попадает знакомое лицо – это Стурк. Ему не повезло: он попал в лапы не сотрудников правоохранительных органов, а их прямой противоположности. Стурк дрожит, плачет, его нос превратился во влажную распухшую клубнику. Он сидит привязанный к стулу, а губы его разведены стоматологическим расширителем. Отталкивающего вида мужлан с расстояния прицеливается пленнику в нижнюю золотую челюсть – и промазывает, скорее всего намеренно. Подбородок Стурка покрывается толстыми пластинами неподвижной коросты, которые, видимо, причиняют боль при соприкосновении с кожей – Стурк повизгивает и плачет еще сильнее. Пластины коросты при движении лицевых мышцы сталкиваются друг с другом и издают костяной стук.

– Арчи… – обеспокоенно произносит Тильда.

Арчи зол и насуплен, но не отрывает глаз от изображения.

– Я имею право видеть тот результат, к которому осознанно и целенаправленно вел себя мой последний оставшийся в живых дядя, – скрежещет он.

Со второй попытки лазер попадает в золотые зубы – и искуственная челюсть плавится, как сыр, заливая рот несчастного огненным металлом.

Еще одно знакомое лицо, на сей раз Венс. На похоронах мужа держится на удивление стойко и пафосно – а еще ей очень идет траурный воротник из чернобурки. Ни о каких технологиях она, похоже, больше не будет вспоминать – пакует чемоданы и переезжает к молодому золотоволосому художнику, весь дом которого увешан портретами светских красавиц и пляжными пейзажами с кокосовыми пальмами.

Территория вокруг некогда процветавшего протектного купола. Специалисты в защитных костюмах бродят вокруг с дозиметрами, металлоискателями и прочими приборами непонятного для меня назначения. Они запечатывают в банки пробы воздуха, насыпают в ящики пробы земли, осторожно срезают черенки растений – и удивляются, как на "настолько зараженной" почве могло хоть что-то вырасти. Часть специалистов вооружены пульверизаторами с трансформирующей жидкостью: ей обрызгивают все те же землю, воздух и растительность, а затем собирают образцы. Потом следуют кадры на быстрой перемотке, которые в сверхкомпактном виде показывают работу, происходящую на протяжении нескольких месяцев: в лабораториях, кабинетах и конференц-залах ученые с пеной у рта что-то доказывают друг другу. Прения идут нешуточные – иногда даже кажется, что вот-вот дойдет до драки. Затем на экране отображаются кипы отчетов, базы данных и километры химических формул. Наконец, ученые возвращаются к тому куполу – но теперь уже в сопровождении специализированной техники. Вертолеты облетают периметр купола на предельно малой высоте, распыляя над ним трансформационный спрей. На поверхности земли ту же задачу выполняют поливальные машины. Целительные составы забрасываются в канализацию и подводные резерзвуары для очистки воды. Вышедшая из-под контроля и якобы непоправимо зараженная природа восстанавливается навстречу новым поселенцам быстро и послушно.

Но аресты продолжаются. Со своих насиженных мест летят чиновники всех рангов и наций. Их забирают из кабинетов, спален, спортзалов, ресторанов – везде, где только можно застать врасполох. Полицейских совпровождают журналисты и блогеры с камерами наготове. Головы летят направо и налево, коррупционные скандалы становятся основной темой в СМИ.

– Я никогда не верил в то, что один человек может дать истории такого большого пинка, – говорит Кикко. – Но Арчи его дал. Только об этом никто, кроме нас, не узнает.

– И не хочу, чтоб узнавали, – морщится Арчи. – У меня даже примерно такого плана не было – чтоб из-за меня завертелись международные спецоперации.

– А где мой обожаемый Фаревд? – хмыкает Эмма.

Смартфон послушается настраивается на подземный дворец. Оружейник валяется на троне в расшлепанных тапках и замызганном халате. По обе стороны от входа в арсенал стоят охранники в унылой униформе. В зале не происходит абсолютно ничего.

– Так и знала, – кивает Эмма. – У косоглазого слишком сильная защита. Она не позволяет просмотреть, чем именно он занимается в той или иной момент настоящего, прошлого или будущего – если только сам Фаревд не захочет этим побахвалиться.

– Смартфон нам показывает немного карамелизированную версию развития событий, – поддерживает ее Вильгельм, – но это предсказуемо. Его алгоритм сейчас настроен на то, чтобы продемонстрировать нам результаты борьбы с преступниками – и он их добросовестно демонстрирует. А такие результаты должны быть, естественно, положительными. Ложки дегтя вроде Стурка там тоже имеются, но акцент сейчас не на них.

– Зато потом, – подхватывает Тильда, – баланс света и тьмы восстановится. Свету, временно чуть подвинувшему тьму, придется самому чуть подвинуться. Эти флуктуации вечны, как прибой – и поэтому места для высеченных в мраморе супергеров ни на Той, ни на Этой Стороне нет.

– Эмм, у тебя есть какие-нибудь предположения насчет того, разработкой какого трендового оружия теперь займется наш друг Фаревд? – смеется Вильгельм.

– Да ничем он не займется! – возмущается она. – Ему сейчас такую масштабную рекламную кампанию устроят, что у него от клиентов отбоя не будет! Спрос на продукцию арсенала обеспечен на годы вперед благодаря всем этим арестам и скандалам! Если косоглазый вдруг и дернется разрабатывать что-то новое – это только от большой скуки, ну или если новый гениальный изобретатель ему всю макушку выклюет своими идеями.

– Эмма, у меня к тебе вопрос, – щурится Арчи. – Как ты впервые прочувствовала, что совершила зло? Не совершила, а именно прочувствовала?

Карнавалет в шестом колене и восходящая, готовая расстаться с телесностью, призадумалась.

– Я бы сказала, что это случилось со мной в школе… – медленно тянет она – а Тильда улыбается, ведь она тоже недавно вспоминала свои страдания за партой. – Учитель задал мне какой-то вопрос. Хоть убей, я сейчас не вспомню ни того учителя, ни предмет, ни тем более вопрос – помню только, что общее ощущение от ситуации было унылым, как вареное яйцо, у которого вокруг желтка образовалась серая мантия. Я долго не могла придумать ответ. "По-моему, наилучший вариант будет таким-то, таким-то," – развернулся ко мне сидевший впереди мальчик. Он сказал это громко, на весь класс – потому что поняла, что сама я все равно ничего из себя не выдавлю. "Я тебя спрашивала, что ли?" – огрызнулась я и впилась ногтями в мякоть собственной ладони. Он продолжал смотреть на меня долго и с сожалением, а потом наконец повернулся ко мне спиной. В которую я тут же впилась ненавистным взглядом.

Менторы захихикали – а для Арчи ситуация осталась не совсем понятной. Он еще просто не знает, как в Ритрите начинающих сотрудников обучают воздействовать на людей одной силой своего взгляда.

– На следующий день, – продолжает Эмма, – учитель вошел в класс со словами: "Кто это сделал". По интонации это был вовсе не вопрос, а злое утвреждение. Учитель был напряжен так, будто вместо позвоночника ему всадили металлический штырь. "Нельзя бить по своим. Ни в коем случае и ни при каких условиях нельзя бить по своим! Но кто-то все-таки это сделал. Кто?" На сей раз в его словах наконец прозвучала вопросительная интонация. Класс напуганно дышал, не понимая, о чем речь. И тут в незакрытую дверь проковылял тот самый мальчик, обычно сидевший передо мной. Он входил на костылях, с ногой в гипсе. Он еще не научился ловко орудовать этими двумя палками, упиравшимися ему в подмышки, и беспомощно попискивал, когда его заносило. Я сидела, глядя прямо перед собой. Мне не было стыдно – мне было никак. "Кто из вас прямолинейно пожелал ему зла за прошедшие несколько дней," – в голосе учителя опять не звучал вопрос, только утверждение. Я не шевелилась. Я не могла понять, знает он или не знает? Почему он хочет, чтобы я встала и чистосердечно призналась? Чтобы я почувствовала себя униженной и оскорбленной, или чтобы он убедился в своей догадке относительно того, что злоумышленником была именно я?

– Чем все завершилось? – тихо осведомляется Арчи.

– Я… – Эмма опускает голову, – к своему стыду, я не помню. Мне в голову запал не тот факт, что я сделала что-то, что нельзя охарактеризовать как хорошее – а то, что меня заставили прочувствовать фактуру этого момента. Мне не понравилось это, не понравилось ощущать себя виноватой. С тех пор, возможно, я стала более волатильной с моральной точки зрения – хотя учитель, вероятно, стремился добиться противоположного эффекта.

– У меня была аналогично смутная, двусмысленная ситуация с добром, – вступает в беседу Аона. – В том колледже, где я училась взаимодействию с Той Стороной, нас запирали на год внутри комплекса, не позволяя выйти наружу ни при каких обстоятельствах. Потом, наконец, настали долгожданные каникулы. Оказавшись после годичного перерыва на свободных просторах, я отважилась выбраться в супермаркет. А там, понимаете ли, люди ходят – смешные такие люди, которые не умеют смотреть сквозь консервные банки, заглядывать второй перспективой зрения под кожуру арбуза и определять с одного взгляда на бутылку молока, сколько дней осталось до истечения его срока годности. Подошла я, значит, к стеллажу, на котором яйца лежали – в непрозрачные упаковках, которые можно открыть, чтобы проверить, все ли скорлупки целы. Рядом стояла бабушка и тоже хотела яйца купить. Открыла одну упаковку, там два битых. Открыла вторую, там одно битое.

– А переложить нельзя было? Поменять треснувшее яйцо на целое? – спросил Арчи.

– Можно, – вздыхает Аона, – только ни один из участников ситуации об этом не догадался. Я встала сбоку от бабушки и одним изящным движением сразу же схватила коробку, в которой все яйца были как на подбор целенькие. Бабушка меня предупредила: "Вы откройте, проверьте, а то тут грузчики безалаберные". На что я, дурында, в ответ: "Ой, а мне повезло, смотрите" – и показала открытую коробку. А потом развернулась и помчалась на кассу. Мне стыдно до сих пор, – и Аона действительно пунцовеет. – Стыдно за несделанное элементарное добро. Я уже потом поняла, что должна была помочь бабушке выбрать коробку с небитыми яйцами. Она столько времени потратила, просматривая их одну за другой. У нее были такие медленные, бледные, морщинистые руки… Но я не привыкла к тому, что могу подсказывать – и что кто-то в этой помощи нуждается.

Арчи сидит с видом взрослым и торжественным.

– Дорогие мои, – продолжает Аона, обращаясь не только к нему, но и ко всем нам, – когда у вас есть возможность сделать небольшое сиюминутное добро, не пренебрегайте ей. Задумываться надо только тогда, когда предстоит что-то глобальное – потому что сложные дела могут повлечь за собой сложные последствия. Но от одной счастливой бабушки никаких осложнений не будет, поверьте.

Смартфон, лежащий на столе вверх монитором, согласно мигает. В комнате повисает тишина. Только что мы поставили точку в еще одной длинной и важной главе существования Ритрита. Пора открывать следующую.