Текст книги "Проклятье Персефоны (СИ)"
Автор книги: Рина Харос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Углубившись в свои мысли, я не сразу услышала тихий стук в дверь.
– Можно? – робко спросил женский голос.
От неожиданности я подпрыгнула на месте и вовремя успела прикрыть рот рукой, чтобы никто не услышал мои вопли, а другой – сжала кулон на шее, который блокировал мою силу. Немного успокоившись и глубоко вздохнув, я четко и громко произнесла:
– Да, Анна, можешь войти.
На пороге показалась женщина лет сорока, в темном платье, лицо которой избороздили старческие морщины, а руки – грубые мозоли от постоянной работы по дому. Платок на голове не смог полностью прикрыть вьющиеся темные кудри, тронутые первыми признаками седины. Глубоко посаженные серо-голубые глаза каждый раз смотрели на меня с тоской и сожалением. Иногда я ловила себя на мысли, будто Анна пристально следит за каждым моим шагом, желая, чтобы я приняла ее доброту и тепло за чистую монету, в то время как она смогла бы подобраться поближе и разузнать все потаенные секреты, хранящиеся в самых темных уголках моей души. Усмехнувшись и облокотившись плечом о стенку шкафа, я скрестила руки на груди и пристально посмотрела на женщину, ожидая ее реакцию.
Не отводя взгляда, Анна немного постояла в проеме, затем вошла и медленно закрыла дверь. Сделав несколько шагов вглубь комнаты, она тихо сказала:
– Эмилия, присядь.
Я закатила глаза, выражая тем самым свое недовольство, но с места не сдвинулась. Прошло несколько секунд, Анна все молчала. Тогда я сделала жест рукой, призывая ее заговорить первой. Она давно привыкла к моему характеру: вспыльчивому, дерзкому, бескомпромиссному.
Прошло шестнадцать лет с момента моего перерождения в человеческом теле. Шестнадцать лет, как я изворачиваюсь, изучая и перенимая повадки людей и стиль их общения. Я все еще злилась, как тогда, в семь лет, когда наблюдала за резвившимися в воде сверстниками, выжидая. Я сделала все за эти годы, чтобы избежать разоблачения: у меня не было ни друзей, ни знакомых, я не искала поддержки более влиятельных людей или любовных отношений, не подпускала близко тех, кто мог заглянуть в душу и вырвать защитные шипы с корнем.
Анна прокашлялась и начала свой рассказ:
– Вчера вечером, прежде чем пойти в свою комнату, я подслушала разговор между двумя служанками, которые работают в домах по соседству… – женщина запнулась, пытаясь подобрать слова, а я сгорала от нетерпения, желая услышать что-то интригующее. – Дело в том, что сегодня на главной площади хотят казнить пирата. Он единственный, кто выжил после морского сражения, молодой еще совсем, жизни не видел. Казнить будут через повешение. Я… я не хочу, чтобы ты туда шла, Эмилия. Я чувствую, что случится нечто плохое.
Я слегка изогнула бровь и состроила недовольное выражение лица, стараясь понять, что такого плохого может случиться на обычной казни. Взвесив все за и против, я равнодушно спросила:
– Это, например, что? Неужели после казни пират вдруг воскреснет? – усмехнувшись, я кинула острый взгляд в сторону Анны, заметив на ее лице беспокойство.
Женщина промолчала.
– Если это все, что ты хотела сказать, то будь добра, не мешай мне собираться и закрой дверь с той стороны. Мы… я целый год ждала эту ярмарку, и меня не спугнет даже смерть пирата и твое глупое предчувствие.
После этого я демонстративно отвернулась от служанки, достала из шкафа платье и, кинув его на кровать, принялась руками разглаживать небольшие складки на тонкой ткани. Внешне я была непоколебима, однако внутри все трепетало: я все еще боялась совершить непоправимую ошибку. Ведь никто не должен знать мою истинную сущность.
Анна устало вздохнула, развернулась, тихонько открыла дверь и, прежде чем выйти, сказала:
– Ты еще пожалеешь о том, что не послушалась меня.
Громко хлопнула дверь, оставив меня один на один с брошенными словами.
Негромко засмеявшись, я надела платье и подошла к зеркалу, внимательно всматриваясь в свое овальное лицо, обрамленное золотисто-рыжими волосами и ниспадающими до талии: черты были настолько человечны, настолько правильны, что никто не смог бы догадаться о моей тайне. Я всегда гордилась янтарными локонами, тайком представляя, сколько мужчин хотели бы зарыться в них ладонями и притянуть к себе. Пухлые нежно-розовые губы, длинные ресницы, миндалевидные зеленые глаза – одним взглядом я могла легко свести с ума любого мужчину, но только не этого требовала моя истинная сущность. Единственное, что мне не нравилось в себе – тонкий, слегка вздернутый нос, который придавал лицу игривое выражение, из-за чего ко мне многие относились несерьезно, считая легкомысленной и ветреной. Ростом я, к сожалению, как и все сирены, похвастаться не могла: издалека меня можно было спутать с подростком лет тринадцати.
Платье из шелка цвета спелой вишни едва ощущалось на коже, пояс подчеркивал фигуру. Тонкие лямки, усеянные мелким бисером цвета алого заката, почти что сливались с цветом платья, но стоило солнцу протянуть свои лучи, как они тут же заблестели всеми цветами радуги. Изначально платье доходило мне почти до пят, но я, не спавшая до рассвета, за несколько часов перекроила наряд, чтобы при ходьбе шелк струился, соблазнительно оголяя бедро. Карманы, расшитые бисером такого же оттенка, что и лямки, создавая витиеватые узоры.
Прикоснувшись к кулону, я слегка отвела его в сторону, оголяя маленький участок кожи на груди. Приятное тепло разлилось по телу, глаза заволокла алая пелена, на шее раскрылись рваными бутонами жабры. В предвкушении казни пирата я широко улыбнулась, обнажив мелкие заостренные зубы. Пусть не я стану погибелью для мальчишки, но наблюдать за его мучениями для меня не меньшее удовольствие.
***
Спустя несколько часов мы с Генри шли Шли бок о бок и скупали все сладости, которые оказывались у нас на пути. Хотя мое лицо светилось от счастья, я прокручивала в голове слова Анны, чтобы понять: это была угроза или предупреждение. Наблюдая за детьми, носившимися вокруг в старых лохмотьях, у меня в памяти невольно всплыл отрывок из детства, который я отчаянно пыталась забыть.
Измученная жаждой и голодом, я бежала сломя голову от двух мужчин, которые пытались меня догнать и отрубить руки за воровство. Как бы тяжело не было, я не могла выдать себя, применив к ним чары.
Споткнувшись, я упала на землю, прижимая к груди сгнившее украденное яблоко, и, не в силах пошевелиться от сковывающего страха, наблюдала, как стражи быстрым шагом приближались. В руках у них сверкали короткие шпаги, лезвия которых легко вспарывали горло, не позволяя жертве даже осознать свою кончину.
В переулке не было никого, кто мог бы мне помочь. Лишь издав короткий крик, я почувствовала, как правую сторону лица пронзила жгучая боль и, прижав ладонь к щеке, начала медленно ее поглаживать, стараясь сдержать нахлынувшие слезы. Наверняка останется след от мужской ладони, который я не смогу объяснить матери. Хотя, кого я обманываю? Она его даже не заметит, как не замечала моего существования вот уже несколько лет.
Внезапно совсем близко раздались два выстрела, от звука которых я обхватила голову рукам, до крови прикусив нижнюю губу, чтобы не закричать Окружившие меня стражники лежали на земле – они были мертвы. Лишь когда тяжелая теплая ладонь легка мне на плечо, осторожно поглаживая кожу большим пальцем, я поняла, что опасность миновала. И спасение свое я нашла в Генри. Мне тогда едва исполнилось двенадцать лет.
Вдруг раздался громкий голос, который принадлежал мужчине:
– Народ, торопись! Только сегодня через пару минут главное шоу дня – казнь пирата! Не пропусти! Тебе будет, о чем посплетничать на досуге!
Меня как будто окатили холодной водой. Значит, Анна была права – казнь состоится, и состоится она прямо сейчас! Предчувствие, заполнившее мое тело приятным теплом, настолько взбудоражило и взволновало, что, подхватив подол платья, я устремилась на площадь, совершенно забыв про Генри. Вскоре я уже стояла первых рядах, перед помостом для казни. Мысленно считая секунды до начала зрелища, я вскинула голову, где среди небесно-голубого пространства покачивалась от игривого ветерка толстая петля. Генри затерялся в улюлюкающей толпе, которая сомкнулась за моей спиной, но я не обратила на это никакого внимания.
Спустя несколько долгих минут ожидания на площадку эшафота молча вышел палач: остроконечный капюшон скрывал его лицо. Схватив за патлатые кудри мясистой пятерней, худого мальчонка лет пятнадцати. Я могла разглядеть, как выпирали его кости, обтянутые бледной кожей, лицо покрывала пыль вперемешку с кровью.
Палач одним грубым рывком поставил брыкающегося мальчишку на заранее поставленную табуретку и начал деловито затягивать петлю на тощей шее. Я крепко сжала губы, чтобы скрыть свое возбуждение, которое испытывала от происходящего. Вена на моей шее болезненно запульсировала, мурашки пробежали по всему телу. Я желала большего – желала стать погибелью пирата. Сорвать кулон, мощным прыжком вскочить на эшафот и рубануть когтями по грудной клетке мальчишки, вскрывая ее, точно створки ракушки, наслаждаясь его мучениями и криками. Стараясь незаметно потереть невыносимо зудящую кожу, я задела локтем рядом стоящего мужчину и, тихо выругавшись, натянула на лицо глупую улыбку, от которой, казалось, у меня разорвутся щеки:
– Извините! Извините, пожалуйста, я не хотела! – «Думай, Эмилия, думай, как выкрутиться!». – Пока бежала сюда, вспотела, словно мышь, все тело зудит!
Поняв, что сморозила глупость, я еще раз тихо выругалась себе под нос и быстро отвернулась. Но почти сразу же почувствовала легкое прикосновение ладони к своей коже на спине и замерла, затаив дыхание. Я, боясь, что незнакомец сможет почувствовать следы от шрамов: крылья, вырванные из наших тел по жестокой прихоти Персефоны, оставили уродливые рытвины на лопатках. Сирены, рожденные в морской пучине, всегда рождались с крыльями, но стоило моим сестрам лишь услышать детский пронзительный крик, наполненный новой жизнью, как они всячески пытались спасти и скрыть от Богини младенца. Персефона, гонимая собственным безумством, лишала девочек крыльев, оставляя истекать кровью и ожидая, когда сестры позаботятся о ней.
Кто-то наклонился к моему уху и чуть слышно прошептал:
– как возбужденно Вы потираете кожу на шее. Можете продолжать, я не против.
Изогнув бровь, я резко развернулась на пятках, чтобы выразить свое недовольство, но все мои слова резко улетучились: передо мной стоял высокий молодой человек с темными рваными волосами, будто он сам отрезал их тупым ножом всего несколько минут назад. Взгляд голубых слегка прищуренных глаз пронзал насквозь, отчего мое сердце пропустило удар. Левую щеку рассекал шрам придавая мужчине особенную привлекательность. Белоснежная рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы. Серые штаны, подпоясанные черным кожаным ремнем, обтягивали бедра. Тонкие губы приковывали к себе взгляд, заставляя ими любоваться, но назвать красавцем я его не могла. Черты лица незнакомца смутно напоминали мне одного человека, и, чтобы не поддаться соблазну воспоминаний, я быстро тряхнула головой и произнесла:
– Смею заметить, что Вы не единственный, кто желает наблюдать за мной, – вскинув подбородок, я посмотрела в глаза незнакомцу.
Мужчина криво усмехнулся.
– Пользуетесь успехом благодаря своей внешности? – издевательский тон заставил меня сжать в негодовании и гневе кулаки.
Натянув улыбку и едва не скрипя зубами, я бросила:
– Пользуюсь успехом благодаря своей независимости и умению видеть людей насквозь.
Внезапно толпа зашлась в неистовых бурлящих возгласах, заставив меня обратить внимание на эшафот. Мальчишка уже болтался в петле, а палач затерялся среди ликующих людей. Сколько времени прошло, пока я разглядывала незнакомца? Как умудрилась пропустить возбуждающий треск ломающихся шейных позвонков?
Раздраженно фыркнув, я повернулась, чтобы сказать незнакомцу все, что я о нем думаю, но он куда-то исчез, а в кармане платья я нащупала маленькую записку.
«До встречи, Эмилия».
Часть 1. Глава 4. Подружись с пороками своими, да спасут они тебе жизнь единожды
ГЕНРИ
Эмилия стала мне родной после того, как я встретил ее на рынке, голодную и грязную, в рваном платье, которое еле-еле прикрывало колени. Увидев, как она жадно хватает с прилавка сгнившее яблоко, как бежит от двух разъяренных стражников, желающих проучить ее за воровство, я принял решение: я заберу этого маленького птенчика себе, даже если за это стражам придется поплатиться жизнями, не стоящими для меня и копейки.
Приехав в особняк, я первым делом приказал Анне накормить девочку, искупать в теплой ванне и уложить спать, отменяя тем самым все разговоры и допросы. Жена у меня умерла вместе с ребенком во время родов, после этого события я больше не женился и жил в достатке отшельником. Лишь Анна, моя верная служанка, пыталась скрасить мои унылые блеклые будни. Вскоре я нанял еще несколько молодых девушек в качестве горничных, чтобы они присматривали за домом и выполняли указания Анны, поскольку та уже начинала терять хватку из-за возраста: многие вещи и работы стали ей не под силу.
Поначалу я думал, что Эмилия – тихая, скромная, запуганная жизнью двенадцатилетняя девочка, но – Боже! – как же я ошибался. С ней невозможно было договориться. Любое предложение и распоряжение она принимала в штыки; если ее что-то не устраивало, она бросала колкие слова и клялась покинуть дом. Ванну она всегда принимала в одиночестве, не подпуская даже на порог Анну, которая от чистого сердца пыталась помочь девочке адаптироваться к новым условиям.
Я учил ее манерам, основам торгового ремесла, она же взамен давала мне чувство покоя и востребованности, которое так было мне необходимо. Вечерами мы читали книги о морских путешествиях и принцессах, которых похищали пираты, про ненависть, перерастающую в любовь, но у Эмилии был всегда один ответ на все: любви, благодарности и добра не существует. Из-за подобных ответов я чувствовал вечную боль девочки, которая шипом засела в сердце маленького ребенка, но я не мог избавить Эмилию от этого бремени, хоть и пытался.
Да к тому же в море было неспокойно. Корабли вместе с командами пропадали бесследно, к берегам причаливали лишь обломки некогда огромных судов. Все чаще женщины и дети тонули в море беспричинно и мгновенно. Многие торговцы несколько лет не выходили в открытые воды, боясь повторить горькую судьбу тех, кто отважился на такой шаг: разбухшие, изъеденные падальщиками тела все чаще вылавливали между камней.
Томимый думами, я надеялся найти утешение в лице Эмилии, но необъяснимая тоска сжирала меня изнутри, и я нашел выход – игра в кости. Почти каждый вечер я навещал местный кабак, проигрывая оставшиеся деньги по наследству и напиваясь до беспамятства. Если Эмилия и знала о моей пагубной привычке, то старалась не разжигать огонь между нами, пытаясь сохранить тот мир, который еще существовал. Лишь ее взгляды, полные упрека и немой мольбы, заставляли мое сердце сжиматься и чувствовать вину за свои поступки.
В тот ярмарочный день, когда Эмилия рванула к эшафоту и затерялась в толпе, я решительно направился в кабак. Уже через несколько часов, во власти хмеля, я поднимал руку с кружкой и громко кричал:
– Поднимаем ставки! Всем пива за мой счет! – и делал три больших жадных глотка.
Охваченный волной азарта, который окутывал кабак и поглощал его целиком, я не до конца осознавал, что творю. Все казалось таким правильным, отчего в моем сердце поселилась надежда, что сегодня все будет иначе и мне непременно повезет. Несмотря на то, что мне через неделю должно исполниться сорок пять лет, чувствовал я себя стариком: не столько физически, сколько морально. Мне хотелось верить, что я еще способен сделать что-то стоящее… Ради своей дочери.
В тот ярмарочный день, плавно перетекший в сумрачный вечер, только одно не давало мне покоя – незнакомец, сидевший в темном углу за дальним столиком. Он долго и непрерывно смотрел на меня, как зверь– на добычу, будто хотел накинуться и растерзать.
Я быстро выкинул эту мысль из головы и снова принялся за кости, стараясь не обращать на незнакомца внимания. Если до этого момента мне несказанно везло, то теперь я проигрывал больше, чем зарабатывал. Я хотел играть еще и еще. Стоило мне сделать очередную ставку, как я почувствовал за спиной какое-то движение и кинул взгляд через плечо. Позади меня стоял лысый угрюмый мужчина, крутил в руках нож и, мотнув головой в сторону двери, четко дал понять, что нужно поговорить.
Сглотнув неприятный корм в горле, я встал и, сказав товарищам, что мне нужно ненадолго отойти, поплелся в сторону двери на негнущихся ногах. Когда мы оказались на улице, головорез резко схватил меня за рубашку и впечатал спиной к стене.
– За что, ч-что я сделал? Что Вам надо? Д-денег? У меня нет д-денег, но я мог-гу отраб-ботать! – от испуга я начал заикаться, мой голос был похож на писк, нежели на бас взрослого мужчины.
Головорез отпустил ворот рубашки, отошел на некоторое расстояние и, ловко прокручивая нож между пальцев, заговорил, не глядя на меня:
– Ты, наверно, забыл, старик, как занимал у меня приличную сумму неделю назад? – после этого он начал надвигаться на меня, не выпуская из рук ножа, – где мои деньги? Или ты был настолько пьян, что забыл про меня и свой долг?
В этот момент я не смел даже дышать. Действительно, неделю назад я занимал деньги, но мне казалось, что я уже все отдал.
– Не слышу, где мои деньги? – повторил головорез, вплотную подойдя и проведя кончиком ножа по моей щеке. – Не играй с огнем, старик, иначе твоей девчонке придется отрабатывать каждый цент, который ты мне должен. Поверь, ее мольбы о смерти будут для моих ушей слаще песен.
Опустив взгляд, я почувствовал, как по щеке течет маленькая струйка крови. Стараясь не показать своего волнения, я тихо выдохнул, и, открыв рот, хотел было ответить, но меня перебили:
– Эй, мужик, не видишь, старику пора спать. Отойди, дай я его провожу, а то заблудится еще по пьяни, напутает, куда идти, шуму наделает.
Стараясь унять стук бешено колотящегося сердца, я медленно перевел взгляд в сторону, откуда раздался голос, и шумно втянул воздух. Это был тот самый незнакомец, который сидел в темном углу и внимательно следил за каждым моим движением. Руки у него были сложены на груди, брови нахмурены, а выражение лица не предвещало ничего хорошего. На запястье виднелся браслет черного цвета, который переливался в лунном свете и издали напоминал змеиную шкуру.
Не услышав ответа, незнакомец настойчиво повторил:
– Я что, неясно сказал? Отдай мне старика и гуляй дальше.
Все произошло мгновенно, я даже не успел ничего понять. Головорез бросился на незнакомца, с такой яростью замахиваясь ножом, что я не смог подавить тихий крик, вырвавшийся из моего рта. От нахлынувшего страха я крепко смежил веки и застыл на несколько минут, слыша неподалеку только громкие удары, пока плечо не сжала крепкая мужская рука.
– Нет, н-не трогайте! Я отд-дам все до копейки! Я все от-тработаю!
Послышался заливистый смех, заставивший удивленно распахнуть глаза. Головорез лежал на земле с ножом в горле, а незнакомец из кабака стоял напротив меня, вытирая руку о полы рубашки. Тошнота подкатила к горлу, но я сдержался и лишь глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в теле.
– С-спасибо, – только и смог вымолвить я.
Незнакомец улыбнулся краем губ, шрам на его лице изогнулся в пугающей гримасе. Ободряюще похлопав по плечу, он осторожно вытер большим пальцем почти засохшую кровь с моей щеки, заставив съежиться от испуга.
– Я… т-ты… что я могу сделать тебе за свое спасение? Если бы не т-ты, я уже был бы мертв… – Мои глаза наполнились слезами.
Я вспомнил смех Эмилии, ее требовательный рассекающий воздух голос, когда она пыталась что-то доказать, и непроизвольно улыбнулся. Сердце сжалось от тоски: если бы не этот незнакомец, я мог ее больше не увидеть. Свою Эмилию. Свою дочь, хоть и не кровную.
Незнакомец с легкостью прочитал обуревавшие меня эмоции. Он громко усмехнулся, но без издевки, скорее печально.
– Давай для начала я провожу тебя до дома и по дороге расскажу, кем ты можешь меня отблагодарить спустя пару лет.
Я не принял его слова всерьез, подумав, что от пережитого страха не до конца расслышал конец фразы, но то, что он предложил взамен спасению, заставило ужаснуться.
Часть 1. Глава 5. Нельзя заставить воспоминания обернуться вспять.
ЭМИЛИЯ
Сегодня день, когда я могу позволить себе все – день моего совершеннолетия. Сегодня мне исполнилось восемнадцать.
Проснувшись с первыми лучами солнца, я сладко потянулась в кровати и зажмурила глаза от удовольствия. Громко выдохнув, я решила, что не стоит терять ни минуты драгоценного времени, и резко вскочила с кровати.
Скинув ночную рубашку, я наполнила таз прохладной водой, умыла лицо, руки и, обтерев их полотенцем, не сдержала ухмылки. Глаза на мгновение затянуло пеленой, которая возникала каждый раз, когда защитный амулет не соприкасался с кожей.
Подойдя к шкафу и распахнув дверцы, я была готова надеть то платье, которое за годы потрепалось меньше всего, но заметив внизу коробку, перевязанную бантом, удивленно выгнула бровь. Аккуратно достав подарок из шкафа, я медленно направилась в сторону кровати. Усевшись на самый край, я положила коробку к себе на колени и закрыла глаза, чтобы потренировать чутье и определить, что там лежит. Потерпев фиаско и разочарованно цокнув языком, я открыла глаза и, ухватившись за края крышки, резко потянула ее на себя.
Внутри лежало красное атласное платье. Бросив мимолетный взгляд на коробку, я обнаружила открытку, прикреплённую к ожерелью, которое отдаленно напоминало массивный серебристый прямоугольник, словно ошейник. Положив платье на кровать, я перевернула открытку и прочитала надпись, сделанную красивым почерком.
«Моей сирене. Оно прекрасно подойдет к твоим глазам».
Сердце пропустило удар.
Никто не знал и не мог знать обо мне, разве что…
Смахнув с лица растрепанные кудри, я с ненавистью снова взглянула на платье. Оно манило, тянуло к себе. Не в силах сопротивляться, я надела его и подошла к зеркалу, внимательно всматриваясь в отражение. Тонкие руки покрылись мурашками из-за слишком открытого наряда. Платье оголяло грудь и спину, V образный разрез сзади доходил до поясницы. Тонкие лямки едва удерживали платье. Из-за моего невысокого роста подол платья оказался слишком длинным, поэтому мне пришлось на скорую руку его подогнуть. Металл, из которого была сделана молния, приятно холодила кожу спины. Затем я выгнулась, чтобы прикоснуться к лопаткам, слегка касаясь их в том месте, где прежде были шрамы от крыльев. Как только сирена лишалась крыльев, лесные духи, которые обитали на острове, оказывали нам помощь: натирали сок ядовитой ягоды соджио в кожу. Обработанный участок нещадно жгло, но мы не смели ничего сказать против, поскольку сок помогал заживать раны быстрее и шрам становился не таким ярко выраженным. Идеально гладкая кожа, не свойственная человеку, покрытая легким загаром, не могла не вызывать интерес людей, приводя меня в бешенство каждый раз, когда ко мне хотели прикоснуться.
Девушка, избегающая воды.
Так меня называли. Что ж, так оно и лучше.
Еще несколько минут покружившись у зеркала я, подхватив подол платья, выбежала из комнаты и сбежала по лестнице, чтобы найти Генри.
ГЕНРИ
Солнце слепило глаза так, что они начинали слезиться. Я, задернув шторы наполовину, медленно отошел от окна и упал в кресло, не забыв прихватив с собой бутылку алкоголя. Плеснув ром в бокал и отпив большой глоток, я зажмурил глаза и громко выдохнул, чтобы заглушить горечь. Грудь обжигало огнем, но мне это доставляло только удовольствие и удовлетворение. Поставив бокал рядом с бутылкой на шаткий стол, я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, пытаясь успокоиться и понять, как избежать предначертанного, но в голову непроизвольно лезли слова незнакомца.
Генри, ты славный старый, но не стоит воспринимать мою щедрость за добрый жест. Подумай сам: ты стар, у тебя нет положения в обществе, заканчиваются средства к существованию, зато много долгов, из-за которых ты можешь в любой день лишиться жизни. Куда потом пойдет твоя красавица Эмилия? Неужели тебе не жалко дочь, ее чувства, ее тело, которое будет отдано на растерзание стервятникам. Такое счастье ты для нее хочешь? Чтобы она расплачивалась за твои грехи?
Еще тогда, два года назад, я удивился, откуда он знает меня и мою дочь. Все это время я отчаянно искал варианты, чтобы отменить сделку, чтобы этот незнакомец исчез так же внезапно, как и появился тогда. Но вариантов не было: мое предчувствие подсказывало, что страшная сделка состоится.
Стоило мне схватить бутылку со столика и встать с кресла, как на пороге появилась она, моя Эмилия…
ЭМИЛИЯ
Я поспешила в общий зал для гостей, будто чувствовала, что Генри там. Он всегда оставался там ночевать, чтобы не будить меня ночью, когда возвращался с очередной попойки в кабаке.
Платье приятно холодило кожу, и я непроизвольно улыбалась, представляя, какой эффект произведу на Генри в таком шикарном наряде. Конечно, я не собиралась ему говорить, от кого оно и что прилагалось к платью, решив, в случае чего, напеть ему песню забвения, чтобы не слушать многочисленные вопросы и пытаться ответить хотя бы на один. Признаюсь, мне изредка приходилось освобождать свой дар, чтобы прикармливать истинную сущность человеческими чувствами и пороками, для чего прекрасно подходил Генри, который и не догадывался, что является подопытным кроликом для сирены.
Несмотря на то, что дом Генри был небольшим – всего четыре комнаты, а еще кухня, общий зал и коморка для прислуги – в нем поистине было что-то такое, что заставляло мое сердце и душу испытывать трепет и волнение от воспоминаний, наполненных уютом и спокойствием.
Перейдя порог, гости попадали в уютный коридор, ведущий прямиком в зал и к дверям жилых комнат справа и слева. Зал отличался от всех остальных помещений. Шторы темно-бордового цвета, обрамленные золотистыми крапинками, спадали с карниза тяжелыми волнами, прикрывая окно. Диван, стоявший посреди комнаты, был обит бирюзовой грубой тканью, и уместил бы не менее пяти человек довольно крупного телосложения. Одинокое широкое кресло под цвет дивана стояло чуть поодаль, повернутое спинкой к окну. Неброский серый ковер лежал возле дивана, выцветший от долгого пребывания на солнце. Стол, предназначенный скорее для коллекционирования алкоголя, держался на слегка покосившейся ножке, которая каждый раз норовила сломаться, стоило лишь пройти совсем рядом с ней. Сероватая краска на стенах местами уже потрескалась, но нам не хватило бы денег на то, чтобы хоть частично исправить этот хаос.
Вкус Генри был специфичен, но, несмотря на это, я ощущала, что каждый предмет он выбирал с особым трепетом и внимательностью. Возможно, он не стал выкидывать мебельный гарнитур и заменять его на новый по вполне понятной причине: он напоминал ему о покойной жене и ребенке. Но я не решалась завести этот разговор, считая тему запретной. В самом углу комнаты, едва заметный глазу, примостился низкий комод по типу тумбочки, сплошь уставленный свечами и канделябрами. Особый уют создавал лес, который обнимал дом со всех сторон, ограждая от внешнего мира.
Я остановилась в дверном проеме и увидела Генри, как всегда с бутылкой, тяжело поднимающегося с кресла. Он заметил меня, и его затравленный взгляд заставил меня задохнуться. Я вглядывалась в лицо мужчины: когда он успел так постареть?
Некогда жизнерадостный торговец стал похож на свою тень. Глаза серо-голубого оттенка с нависшими веками всегда смотрели с теплом и добротой, чуть вздернутый нос, пухлые губы и легкая щетина раньше выдавали в нем мальчишеский нрав. Сейчас же взлохмаченные волосы цвета спелого желудя почти полностью покрылись сединой. Темные круги под глазами, морщины на лбу и на коже вокруг глаз, красный цвет лица от постоянных пьянок говорили о том, что на его долю выпало немало препятствий и трудностей. Из одежды на нем были льняная рубашка со кляксами от вина и темные штаны свободного кроя. Генри не любил носить в доме обувь, считая, что оскверняет тем самым воспоминания о покойной жене и ребенке.
Тихонько мотнув головой, я натянула свою самую радостную улыбку и побежала навстречу Генри, распахнув объятия, но вдруг в дверь громко постучали. Генри выронил бутылку, его руки мелко задрожали, а лицо побелело. Резко остановившись перед растекающимся на ковре пятном, я сделала несколько шагов назад и скрестила в защитном жесте руки на груди, вопросительно наклонила голову и вскинул бровь.
Генри устало потер переносицу и, будто смирившись со своей участью, негромко сказал:
– Открой дверь, Эмилия. Мы ждем гостей.
Напрягшись всем телом, я сжала кулаки, вонзив ногти в ладони.
Гостей у нас не было уже достаточно давно. Это даровало мне чувство безопасности: я надеялась, что про нас забыли, и мы можем наслаждаться спокойной жизнью. Кинув взгляд на осунувшееся лицо Генри, я раздражённо выдохнула, прошла к входной двери и, схватившись за ручку, резко потянула ее на себя, оказавшись лицом к лицу с незнакомцем.
– ТЫ?! – только и смогла произнести я.
В ответ тишина.
– Ты?! – повторила я, стоя у порога. – Это что еще за шутки?! Генри?! – Я старалась держать себя в руках, но мой голос больше походил на истеричный писк.
Тишина.
Глубоко вздохнув, я медленно развернулась, не выпуская дверной ручки, натянула дружелюбную улыбку, которая была больше похожа на звериный оскал, и мило проворковала:
– Дорогой отец, может, объяснишься?
Генри стоял посреди зала и недоуменно моргал, будто он только что проснулся от затяжного сна и не понимал, где находится. Переводя растерянный взгляд то на меня, то на мужчину на пороге, он упорно молчал в надежде, что нелепая ситуация разрешится сама собой.
Я почувствовала, что внутри меня закипает гнев. Гордо вскинув подбородок, я начала закрывать дверь, давая понять незнакомцу, что ему тут не рады. Но не успела я это сделать, как молодой человек юркнул в дом, миновал прихожую и прошел прямо в зал к Генри. Взяв бокал, оставленный Генри, со столика, он по-хозяйски поднял с ковра бутылку, налил оставшееся содержимое и сел на диван, вальяжно закинув ногу на ногу.
– Здравствуйте, мистер Генри. Я так понимаю, Вы еще не успели сообщить Эмилии о нашей давней договоренности?
Я стояла в дверном проеме, не решаясь войти в зал, оставляя себе путь к отступлению, если необходимо будет бежать или использовать дар. Приятное тепло разлилось по всему телу: сирена внутри меня предвкушала возможную смерть незнакомца, его мучения и боль, отчего я не смогла скрыть хищной улыбки, вызвав недоумение на красивом лице гостя.
