Текст книги "Поворот судьбы (ЛП)"

Автор книги: Рамона Анка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Рамона Анка
Поворот судьбы

Предисловие

Конечно, будет больно.

Это будет самая страшная боль, которую ты когда-либо испытаешь.

Тот, кто дает тебе жизнь, не должен стремиться причинить тебе страдания.

Тот, кто дает тебе жизнь, не может тебя ненавидеть, верно? Желать тебе боли. И все же те убеждения, которые нам вбивали в голову с детства – о том, что мама и папа это «тихая гавань», – все это полная херня.

Иногда люди, приведшие нас в этот мир, становятся нашим худшим кошмаром; семьи, к которым мы принадлежим, превращаются в замок с привидениями, из которого нужно бежать, пока не поздно.

Отец – тот, кто для многих девочек олицетворяет Короля, а его дочь – Маленькую Принцессу, – в моем случае был Злодеем, Монстром… Насильником, уничтожившим мою невинность.

Поэтому я обращаюсь к вам, жертвы изнасилований, домашнего насилия, психологического абьюза: сделайте этот звонок.

Не бойтесь разрушить свою семью, которая кажется идеальной в глазах окружающих, потому что вы не исцелитесь – по крайней мере, не скоро. Это может произойти только в том случае, если вам повезет выбраться оттуда, не превратившись в психопаток-убийц.

Я всегда думала, что жизнь бывает только черной или белой, хотя мне и нравились цвета. Мне они нравились, но грязные руки тех, кто должен был защищать тебя от всего мира, порой лишают возможности видеть красоту в вещах, видеть краски.

Поэтому, как я уже сказала: проси о помощи, черт возьми! Потому что если ты выберешься… тебе придется выбирать между ролью Психопатки-убийцы или вечной травмой с надеждой, что однажды ты сможешь отомстить.

Однажды… да, именно так. Однажды – потому что как раз в тот момент, когда вы подумаете, что счастливы, спокойны и полны сил, она нанесет удар. Мозг мастерски умеет прятать травмы, к которым мы не готовы.

Я всегда думала, что наш разум ждет именно того момента, когда нам станет лучше, чтобы обрушить нас во тьму – почти так, будто… да, будто он знает, что в эти мгновения мы достаточно сильны, чтобы встретиться с ней лицом к лицу.

Пока я пишу эту книгу, прошло ровно одиннадцать месяцев с тех пор, как мое Воспоминание вернулось.

Но я уже и так знала.

Мое подсознание было в курсе.

Я все еще не знаю, как с этим справиться, и это больно.

Для меня уже слишком поздно, он никогда не заплатит, поэтому ты… Звони, Уходи, Беги.

Спасайся.

Никто не сделает этого за тебя.

Мир, в котором мы живем, слишком безразличен к чужой боли.

Эту книгу я посвящаю моему отцу – монстру.

Снежным рождественским днем, пока мои трое детей обнимали меня, когда счастье в моей жизни достигло пика, я вспомнила тебя.

Монстра.

ПРОЛОГ

Динамит и огонь были фатальны для тех, кто ими орудовал, – так шептались члены банды «Манеше», громя очередную виллу.

Они были фатальны для каждого, кто оказывался поблизости, когда одно поджигало другое, уничтожая всё вокруг.

Они были фатальны при контакте, а потому должны были держаться порознь, но на этот раз судьба свела их вместе.

Так близко, что можно было коснуться друг друга; фитиль готов вспыхнуть, а их мир – взлететь на воздух.

Динамит, огонь и ветер.

Ужасающая катастрофа, но справедливая.

Справедливая, потому что иногда события принимают нужный оборот так же легко, как зажигается пламя. И все же, она так не считала.

Для неё ничто и никогда не было легким.

В её жизни не было справедливости, напротив, всё было чертовски несправедливо – как в то утро, когда кто-то проснулся и решил, что её мать должна умереть в огне, придавленная обломками.

А для него было несправедливо то, что он вынужден жить во тьме в поисках света.

Так судьба бросила динамит в пылающий огонь, и все несправедливости обрели смысл.

Грянул взрыв, и из этой энергии родилось нечто правильное – самое правильное для них обоих.

Есть души, которым суждено находить друг друга во всех прошлых и будущих жизнях, и есть те, кому суждено пересечься лишь однажды, чтобы исцелить друг друга навсегда.

У меня было и то, и другое.

Мне оставалось только выстоять против целого мира, чтобы удержать их подле себя.

ГЛАВА 1

ДЖУН

Сегодня особенный день.

Грандиозный дерьмовый день.

Вторая годовщина её смерти.

Второй год без неё.

За несколько лет до этого что-то внутри меня окончательно разбилось. Мир продолжал вращаться, он продолжал дышать и идти дальше, несмотря на её уход – или, по крайней мере, так казалось. Почему же я была единственной, у кого это не получалось?

Однажды утром кто-то проснулся и решил, что у моего отца есть кровный долг, который нужно оплатить. Долг, за который заплатили жизнью моей матери.

Мама…

Пока её убивали и насиловали с леденящим кровь хладнокровием, мэр Бостона был в деловой поездке со своей новой пассией: «профессиональной» секретаршей Элоизой, которая была на тридцать лет моложе его.

В тот же вечер, сразу после похорон, он привел её в наш дом, поселив в одной из пристроек. Разумеется, как «любящий отец», ввиду недавней утраты он решил, что дочери необходима теплая эмоциональная и учебная поддержка. В самом деле, кто поможет пережить траур лучше, чем любовница-ровесница?

Как ни странно, люди восхищались им за это. Какой великий человек, какой заботливый и ответственный отец. Он не только думал о дочери, но даже дал кров молодой женщине, нуждавшейся в помощи. Какое благородство души.

Жаль только, что единственное, что видела я – это ублюдка, из-за которого моя мать погибла, превратившись в кусок плоти на милость палачей, лишенных капли человечности.

Он забыл её так легко.

Как он мог?

Как он мог каждое утро тыкать мне в лицо своим обретенным счастьем, когда я заставала их за завтраком? Они ворковали, как голубки, будто были парой со столетним стажем. Тошнота подступала к горлу, желчь поднималась, словно яд, грозя обжечь гортань и вырвать язык, оставляя меня в агонии созерцать эту блондинку ростом «метр с кепкой», восседавшую как королева в замке, который ей не принадлежал.

И она была счастлива, сучка.

Какая мерзость, ей было чуть больше двадцати; со стороны нас можно было принять за сестер. Всего три года разницы. Она была девчонкой, хотя по сравнению со мной могла считаться женщиной, учитывая количество мужчин, побывавших между её ног.

Чувство отвращения, должно быть, было взаимным, и самозванка не собиралась так просто отдавать корону.

Настал великий день.

Обожаемая куколка моего отца больше не выносила моего присутствия в доме; бедняжка Долли хотела наслаждаться их интимностью, а я была лишней. За неделю до начала второго курса колледжа в Джексонли папочка представил мне «верное решение».

Потому что да – заставить меня бросить всю мою жизнь с помощью жалкого письма, пропитанного его брезгливостью, было решением, которое не подлежало обжалованию.

Мэр города Бостона, достопочтенный Джейкоб Фенненс, выставлял девятнадцатилетнюю дочь за дверь без тени раскаяния или чувства вины. Вся моя жизнь была спущена в унитаз – меня зачислили в академию для снобов в трех часах езды от дома, где я должна была провести взаперти следующие пять лет.

Для моего отца было очевидно, что отсутствия матери недостаточно, чтобы проявить ко мне хоть каплю нежности. Нет. Моя боль его не интересовала.

Я падала в бездну, а он вместо того, чтобы защитить, отталкивал меня.

В Дирфилде я буду «в безопасности». Или, говоря проще: перестану быть его проблемой.

Учитывая репутацию, которая сложилась вокруг этого заведения. Круг ада, лишенный правил и морали, где царил лишь закон самой блестящей кредитки и самой дорогой машины. Дозволено было всё – достаточно было заплатить нужным людям, и врата Нирваны распахивались со сладкими обещаниями погибели.

В безопасности. Конечно, как же иначе.

Листая брошюры и бумаги, которые он любезно приложил к заявлению на поступление (заполненному одним из тех секретарей, с которыми он не спал на регулярной основе), я увидела, что Дирфилд разделен на два основных крыла: северное и южное. Судя по бланкам, он позаботился о том, чтобы меня поселили в корпусе рядом со старшекурсниками.

Это означало только одно: начинающие преступники и мелкие папины дочки, которым жизненно необходимо унижать других, чтобы потешить свое эго.

Не то чтобы в моем колледже фауна сильно отличалась. Булли¹ и тираны, которые развлекались тем, что пытались меня задеть, но в Джексонли у меня хотя бы были друзья.

В Дирфилде – никого.

Никого… это слово продолжает звучать в моей голове, эхо одиночества заставляет холодные мурашки бежать по спине. Они исчезают, когда это самодовольное лицо замирает передо мной. Воротничок испачкан губной помадой. Отец выдавливает мне улыбку и уходит в кабинет с бумагами под мышкой. У меня нет ни малейшего желания делиться с ним своими мыслями.

Темная идея промелькнула на пороге моего разума. Интересно, что бы сделали «мистер Папочка-люблю-девчонок» и «мисс Долли-раздатчица-синих-таблеток», если бы в газетах дорогого мэра выставили не скорбящим вдовцом, а серийным кобелем, каким он и являлся? Долли бы не выдержала давления, я была в этом уверена. Внимания она хотела, а ответственности – нет.

Впрочем, мой отец был вторым по богатству человеком в Бостоне, и его жизнь всегда была под прицелом софитов. Когда мама была жива, он осыпал нас драгоценностями и дорогими подарками, хотя она никогда не была женщиной, которую заботили такие вещи. Для неё было важно другое – уважение и верность. Всё то, чего у него не было.

Мама тоже никогда ни в чем нам не отказывала; её любовь переливалась через край в каждом жесте, в каждой улыбке или слове. И боже, как же она была хороша в словах.

Помню, как с самого детства она рассказывала мне истории, которые с годами превратились в романы, признанные даже за океаном. Она продолжала писать до конца своих дней, и рядом с её телом полиция нашла окровавленный ноутбук, всё еще открытый на странице, полной букв и слов. Последняя фраза была оборвана на полуслове.

Муж, однако, никогда не позволял ей издавать романы под настоящим именем. На каждом её произведении красовался псевдоним, скрывавший от мира ту, кто на самом деле стоял за этими невероятными историями. Всё потому, что он не хотел медийного внимания к семье. Хотя на самом деле этот ублюдок просто не хотел, чтобы свет прожекторов сиял на ней. Только он мог быть центром вселенной.

Он изолировал её, и ему это удалось. У мамы не было подруг, не было семьи рядом, не было никого.

Я часто спорила с ней, пыталась убедить выйти из тени. Но когда она начинала плакать, я сдавалась. Сдавалась, потому что знала: она недостаточно сильна, чтобы противостоять ему. Он раздавливал её день за днем, унижая до тех пор, пока она не начинала сомневаться в самом своем существовании.

– Джун, через полчаса за тобой заедет Теренс. Фургон с твоими вещами выехал два часа назад. Должен быть на месте через час, – произносит он.

– Какая радость… – едва слышно шепчу я.

– Тебе ни в чем не будет нужды, обещаю. Я делаю это для твоего блага, – его рука ложится мне на плечо.

Неужели он предлагает мне человеческий контакт впервые в жизни? Ни разу за всё время ни объятия, ни рукопожатия, ни ласки, если рядом не было фотокамер. Я была этого не достойна – или, может быть, без папарацци он просто не умел проявлять чувства. К счастью, она всегда умела заполнить эти пустоты, любя меня за двоих. И я буду благодарна ей за это вечно.

– Прощай, старик. Надеюсь, мы увидимся не скоро, – я оборачиваюсь к выходу, осознавая свои слова. Я надеялась не видеть его больше никогда, потому что в тот день, когда это случится, я отомщу за смерть женщины, которую он должен был любить.

– Подожди, у меня есть письмо для тебя. Она хотела, чтобы оно было у тебя.

Он даже не утруждает себя тем, чтобы подать его мне – просто кладет на столик в прихожей, разворачивается и исчезает на втором этаже. Как только я вижу её инициалы на бумаге, сердце пропускает удар.

Это мама. Мама оставила его мне.

Я не готова к этому, не сейчас. Она заслуживает моего полного внимания, а я в этот момент не могу ей его дать. Я просто сломаюсь.

А ведь всё и так уже разлетелось вдребезги.

Я буду прижимать это письмо к себе каждую ночь, пока не найду в себе смелости его открыть.

ГЛАВА 2

ДЖУН

Поездка в машине оказалась такой же нудной, как я и надеялась.

За эти часы я успела проглотить один из своих многочисленных дарк-романов. Кажется, я прочитала четыре книги за пять дней. Безумие, я знаю, но это единственное, что мешает мне думать.

Когда я читаю, я принадлежу другому миру, не своему. И такие книги дают мне ту самую дрожь, которую я хотела бы ощутить в реальности. Ту опасность, которую жаждешь, но не знаешь, как поймать. Ту страсть, о которой даже не подозреваешь, но которая жжет изнутри посреди ночи.

Я начала изучать свое тело, знакомиться с ним, но мне всё еще было не по себе от мысли попробовать что-то из прочитанного на практике. Наверное, оно и к лучшему. Пока мои подруги вовсю погружались в первый опыт с поцелуями и сексом, я всегда считала, что это нечто особенное, что нужно открывать с правильным человеком и с должным терпением.

За окном мелькает густой лес – единственное светлое пятно в этой поездке.

Я обожаю природу. Когда я была маленькой, мы жили в домике у леса в Линкольне, но из-за его работы он заставил нас переехать, и я потеряла свое «счастливое место». В каком-то смысле я бы предпочла, чтобы он оставил нас с мамой там, а сам убрался бы навсегда. Но тогда бы ему было некого унижать, поэтому он притащил нас с собой.

Машина подпрыгивает на ухабе, и я пытаюсь отогнать эти изнуряющие мысли о семье, которой мы больше не являемся. Или которой никогда не были.

Мама была моей единственной семьей.

Этот ублюдок заплатит за каждую улыбку, которую он посмел продемонстрировать с той ночи, когда она умерла. За каждый вздох, который он осмелился сделать после того, как она испустила свой последний вдох на этой земле.

Мой взгляд снова скользит по темным кронам, и я с удовольствием отмечаю, что лес совсем рядом с академией. В крайнем случае, мне не придется далеко идти, чтобы повеситься.

Спустя двадцать минут и бесконечные повороты мы подъезжаем к чему-то, что напоминает замок. Точнее, к двум. Это огромные строения, стоящие бок о бок. Оба из камня, с потрясающей архитектурой. Величественно – самое подходящее слово.

Гигантские ворота распахиваются перед нашей машиной, и буйство красок ослепляет меня. Сады в цвету, яркие, как радуги, танцующие под порывами приятного ветра. Азалии, маргаритки, тюльпаны. Здесь есть всё. Странно, учитывая время года.

Я заворожена. Чудесные цветы и гигантские деревья… может, я не буду так уж сильно ненавидеть это место.

Я выхожу из машины и обнимаю нашего водителя. Терренс работает у нас со свадьбы родителей. Он буквально видел, как я родилась. Я его очень люблю.

– Береги себя, малышка Джун… – пара слезинок готова сорваться, но я больше не умею плакать. Не с той ночи.

Я чувствую боль, да, тупую постоянную боль, будто огромный камень придавил мне грудь, но слезы не выходят. Они застряли в прошлом так же прочно, как и я сама. Сомневаюсь, что смогу справиться с этим сейчас… или когда-либо.

Терренс выезжает за ворота, и я тут же замечаю местный контингент Дирфилда: парни такие высокие, что кажутся чертовыми игроками НБА². Огромные, мускулистые, татуированные. Девчонки в юбках настолько коротких, что их логичнее было бы называть резинками для волос.

Что это за академия такая?

Невольно сравниваю себя с ними: пепельно-блондинистые волосы, длинные и растрепанные. Ни прямые, ни кудрявые – короче, черт знает что. Я потираю родинку над верхней губой слева; мама всегда говорила о ней с восхищением, подчеркивая её «ретро-красоту». Жаль, что я всегда пыталась её замазать, стремясь соответствовать недостижимым стандартам больного общества, помешанного на видимом совершенстве. Не говоря уже о моем росте… метр с кепкой и капля надежды. Коротышка с грудью такого размера, из-за которого я постоянно становилась объектом домогательств и сальных комментариев. Часто я возвращалась домой в слезах.

К счастью, моя тогдашняя лучшая подруга Кэсси незадолго до моего одиннадцатилетия научила меня, какая часть мужского тела самая болезненная. С того дня я пользовалась этими знаниями каждый раз, когда ко мне пытались пристать. Конечно, из-за этого дорогого мэра частенько вызывали в школу по поводу «бедных мальчиков», пострадавших от его «жестокой» дочери. Ему даже не интересно было разобраться в причинах – как только мы оказывались дома, в ход шли побои.

Я трясу головой, приходя в себя. Иду уже минут двадцать, пока, наконец, не добираюсь до коридора, где должно быть мое общежитие. Общежитие, которое он не позволил мне делить ни с кем, потому что у детей богачей (а точнее, детей его друзей) у каждого своя отдельная резиденция. Что бы сказали его дружки, если бы его дочь жила с кем-то в одной комнате?

Прежде чем разбирать вещи, нужно зайти в секретариат за расписанием.

Проходя по кампусу, я всё еще пребываю в восторге от того, что вижу вокруг. Это место – чистая роскошь. Огромное. Картины (ну, или их копии) всех самых известных шедевров; я даже заметила Мону Лизу в идеальном состоянии. Очаровательно. Куда ни глянь – невероятные цвета и оттенки.

Наконец я дохожу до цели, прочитав табличку на двери в конце коридора. Стучу один раз. Тишина.

Стучу второй, и внезапные крики заставляют меня отпрянуть. Слышу… грохот мебели? Кто-то ссорится.

– Если ты выйдешь отсюда, не извинившись, на этот раз я тебя вышвырну, Томас! Окажешься прямо на улице, ты и сам это знаешь. Эзра не будет вечно спасать твою задницу! – голос мужчины постарше перекрывает какофонию ломающейся мебели.

– Пошел ты, – отвечает голос парня помоложе.

Я пытаюсь прижать ухо к двери, чтобы расслышать больше, но внезапно дверь распахивается, и я заваливаюсь вперед.

Черт! Закрываю глаза в ожидании столкновения с полом, но ничего не происходит. Какая-то огромная, твердая стена удерживает меня.

Открываю глаза и поднимаю взгляд: это не стена.

– Ты же знаешь, что подслушивать нехорошо, крошка?

Подняв глаза, я натыкаюсь на два ледника и замираю. Никогда не видела таких пылающих глаз. У него разбита губа. Немного крови всё еще сочится из нижней, по которой он без устали проводит языком, ни на миг не сводя с меня своих лазурных глаз.

Рот у него чувственный, пухлый. Тонкий нос будто специально высечен, чтобы стать вишенкой на торте, делая его лицо сказочно красивым. Темно-русые волосы падают на лоб, растрепанные так, словно кто-то вцепился в них в порыве страсти.

Я слегка краснею, отводя взгляд от лица и невольно скользя по его мускулистому телу.

Боже, сколько татуировок. Его шея полностью покрыта ими, я вижу всплески чернил, уходящие вниз, под кожаную куртку, и боюсь представить, как далеко они заходят.

Моя голова едва достает ему до груди. Да уж, мой рост явно не предназначен для разговоров лицом к лицу.

– Не ответишь?

О черт… я пялюсь на него как идиотка с тех самых пор, как он открыл дверь. Сглатываю и делаю шаг назад; мне почти не хватает тепла, исходящего от него.

– Прости… я…

Отсюда он кажется еще выше. Господи, он просто огромный. Его бицепс больше моей ноги. И он красив. Боже, как он красив.

– Что ты слышала? – его взгляд меняется, когда он делает шаг ко мне, становясь угрожающим, и я не понимаю, почему.

Я пячусь и упираюсь спиной в шкафчик в коридоре. Он не дает мне времени опомниться от легкого удара, как всё моё существо оказывается подавлено его присутствием.

Его руки упираются в шкаф по обе стороны от моей головы. Его взгляд обжигает кожу, как огонь.

– Я спросил: что ты слышала?

Его и без того глубокий голос опускается до почти животного баса, похожего на сдержанный рык хищника. Я дрожу, а мое предательское тело почти подается ему навстречу.

– Я… я…

Черт, Джун, говори! Ты выглядишь как идиотка.

– Что он тебя вышвырнет… и вообще, меня это не касается.

Ищу пути отступления, но его напряженные бицепсы блокируют меня, даже не касаясь. В крайнем случае, ударю его между ног и сбегу.

– Очень на это надеюсь. Те, кто слишком много видят и слышат, долго здесь не живут, девочка, – на его лице появляется греховная улыбка.

Он прикусывает нижнюю губу, слизывая каплю темной крови, не отрывая от меня глаз.

– И, скажу тебе как друг, не советую такие платьица, – язык снова проходится по припухшей и, кажется, чертовски мягкой губе. – То, что с твоего ракурса кажется закрытым, отсюда, сверху, выглядит просто чудесно.

Я вспыхиваю от этих слов и резким толчком отпихиваю его. Он позволяет мне это сделать – он как шкаф, и если бы он не захотел, я бы не сдвинула его ни на миллиметр.

– Думаю, я продолжу носить то, что мне, черт возьми, нравится.

Я поворачиваюсь к нему спиной и иду к своей цели. Заберу вещи и скроюсь в своей комнате до завтрашних уроков, на сегодня с меня хватит. Я не оборачиваюсь и даже не удостаиваю его взглядом. Моя жизнь и так достаточно запутана, чтобы наживать себе врага в лице татуированного зверя с явными проблемами в общении.

– Мисс Фенненс, мы ждали вашего прибытия! – лысоватый старичок лет пятидесяти протягивает мне руку.

Я ненавижу физический контакт и не собираюсь трогать эти потные пальцы. Улыбаюсь ему изо всех сил и надеюсь, что этого будет достаточно.

– Смелее, не стесняйтесь. Уверен, встреча с директором в первый же день – не самый приятный сюрприз, но мисс Стюарт, как обычно, решила сказаться больной в последний момент. В первые дни в заведении не хватает персонала. Скажем так, некоторых студентов очень… сложно контролировать, и учителя сбегают. Кто знает, куда они мчатся.

Он разражается смехом над шуткой, понятной только ему, а я сажусь на стул перед столом.

– Я вовсе не стесняюсь, не волнуйтесь. Просто я ненавижу людей.

– Какой характер. Думаю, вы здесь освоитесь, тут все ненавидят всех.

Он беспечно пожимает плечами, проглядывая что-то на экране перед собой и время от времени раздражающе цокая языком.

– Вы выбрали историю и английскую литературу в качестве дополнительных предметов. Отличный выбор. Профессор Макларен – прекрасный преподаватель. Вам понравится.

Он улыбается, откидываясь на спинку кресла.

– Посмотрим.

У меня есть сомнения, и я надеюсь, что моё лицо выражает все мои мысли, но он, кажется, не замечает. Как и все взрослые.

– Послушайте, вы не могли бы дать мне расписание? Знаете, я устала. Был долгий путь.

Дай мне уйти в комнату, ради всего святого.

– О, конечно, точно. Так, куда Карен его положила?

Он отрывается от монитора и начинает открывать ящик за ящиком, пока не находит нужный слева. Достает листки и отдает мне. Затем поворачивается к пробковой доске, где висят связки ключей, и протягивает мне ключ от комнаты.

– Держи.

Он пытается пожать мне руку на прощание, но я вскакиваю раньше и отхожу.

– Спасибо, до свидания.

Я поспешно возвращаюсь в свою резиденцию. К счастью, она на четвертом этаже, в крыле, где всего четыре квартиры – по крайней мере, я вижу только четыре двери. Облегченно выдыхаю: в коридорах, которые я только что прошла, их было по меньшей мере по десять с каждой стороны. Надеюсь, я права, и здесь будет больше приватности и меньше шума.

Открываю дверь и замираю: квартирка ничего так. Две спальни. На кой черт мне две? Я одна или нет?

Одна комната больше другой, есть даже туалетный столик и… ванна? Чертова ванна прямо посреди хозяйской спальни. Это больше похоже на номер в пятизвездочном отеле для парочек, чем на жилье в академии.

Ублюдок, должно быть, отвалил кучу денег, чтобы выпендриться перед своими дружками-миллионерами. Будь это просто забота обо мне, я бы нашла раскладушку времен Второй мировой в каком-нибудь заброшенном чулане. Ему всегда было плевать на меня, единственное, что его волновало – что о нем подумают другие.

Если бы только они знали, почему умерла его жена.

Глубоко вдыхаю. Всему свое время.

Каждый получит по заслугам. Даже если мне придется самолично воткнуть ему этот гребень в глаз.