Текст книги "Оперативник с ИИ. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

– Понимаешь, о чём они поют? – наконец, спросил я мысленно.

– Лексика архаичная, – ответила Иби. – Есть элементы церковнославянского, есть региональные диалектизмы. Но да, семантика близка к обрядовым формулам.

– То есть всё-таки заклинание? – шутливо спросил я.

– Ритуальный текст. Обращение к земле, огню и… к союзу.

На длинных деревянных столах, сколоченных из грубых досок, уже стояли кувшины с медовухой. Жареное мясо дымилось на больших деревянных досках с низкими бортиками. Деревенские угощения с огорода. Никто не сидел за «своим» столом. Всё общее. Каждый подходил, брал, наливал и передавал дальше.

Веселье разгоралось вместе с костром. Кто-то уже гоготал в голос, кто-то спорил, кто-то хлопал соседа по плечу.

Медовуха текла рекой.

Ароматы жареного мяса, дыма, трав и терпкой бражки смешались в вечернем воздухе.

Маришка кружилась в хороводе, волосы её разметались, глаза сверкали. Девушки пели всё громче. Мужики подхватывали припев.

Я стоял в кругу, держал её за руку и чувствовал, как это место, со своими странными обрядами, своей верой, своим порядком, затягивает.

Но где-то в глубине сознания оставалась тонкая, холодная мысль: это не мой мир. Я в нём лишь гость, случайный соглядатай.

Инга стояла в стороне.

Медовуху не пила, к кувшинам даже не подходила, но совсем от угощения не отказалась. Взяла кусочек мяса, краюху хлеба. Держалась сдержанно, наблюдала со стороны.

А я поймал себя на мысли, что теперь, к вечеру, она ещё больше преобразилась.

Не просто пришла в себя, расцвела. Исчезла болезненная бледность, щеки порозовели, глаза стали яснее. И при этом ни намёка на измождённость. Худоба осталась, но теперь она выглядела… естественной.

Будто не было долгих недель на больничной койке. Просто стройная девушка из тех, что следят за фигурой, возможно, чуть более пристально, чем следовало бы.

– Вот это обмен веществ, – пробормотал я мысленно. – Так быстро восстановиться.

Любой профессиональный спортсмен позавидовал бы.

В другое время я бы удивился такой перемене. Но после всего, что произошло за последние дни, я перестал удивляться чему бы то ни было.

К Инге тем временем подошёл какой-то рыжеватый парень. Переднего зуба у него не хватало, и я мысленно окрестил его Щербатым. Как оказалось, звали его Иван.

Он что-то говорил, протягивал ей ленты, улыбался своей щербатой ухмылкой. Светился весь.

– Да ты, парень, не влюбился ли часом? – хмыкнул я про себя.

А к Маришке уже подошёл Гриша, сын Ефима. В руках у него была какая-то треугольная, почти домиком, подвеска – грубоватая, плетёная из тонких прутиков и кусочков металла, украшенная не слишком ровными бусинами.

Я даже поморщился.

Что за детская поделка?

Но тут заметил, что почти у всех парней в руках такие же подвески. Они подходили к девушкам и протягивали эти вещицы. Девушки же либо отвергали, то есть просто не брали их. Либо принимали и надевали на шею.

Вот он, ритуал сватовства.

Причём по лицам было видно: никто не действует вслепую. Девушки давно знают, кто к ним подойдёт, и ждут. Парни тоже подходят не к случайным девицам. Всё давно решено, просто сегодня – день, когда можно официально закрепить союз.

Маришка стояла прямо, с лёгкой улыбкой.

Гриша подошёл, поднял подвеску. В глазах – надежда. Чистая щенячья радость. Он был счастлив ещё до ответа.

Маришка хохотнула и взяла подарок. Вот и прекрасно, подумал я, приняла. Но она не надела её. А протянула руки вперёд и аккуратно, с той же улыбкой, повесила плетенку на Гришину шею.

Это был отказ.

Парень замер. Он от шока не сразу понял, что произошло. Потом до него дошло. Лицо дернулось. Он сорвал шнурок с шеи и швырнул его в костёр. Огонь вспыхнул ярче, словно принял жертву.

Гриша резко развернулся и пошёл к столу, налил себе огромную кружку медовухи и жадно, почти не переводя дыхания, выпил.

Маришка, улыбаясь, подошла ко мне.

– Он такой смешной, – прошептала она, прижавшись ко мне плечом и кивнув в сторону Гриши. – Ну какая я ему невеста? Он совсем-совсем не то, что ты, Егор.

Девицы снова пели, и этот мотив сбивал все мысли. Я хотел было запоздало отшутиться, но она уже протягивала мне что-то.

Плетёный браслетик из бисера. Тонкий, аккуратный, с узором, в котором угадывались красные точки, как угли костра.

– Это тебе, – сказала она.

– Спасибо, – ответил я.

Синий и красный – своего рода тема вечера, и я теперь не так сильно отличался от толпы.

Она сама завязала браслет на моём запястье. Пальцы у неё были тёплые и ловкие. Завязав узел, Маришка посмотрела на меня со странной, чуть загадочной улыбкой. В её взгляде было что-то, что я не успел разгадать.

Потому что она тут же снова потянула меня в круг.

И я пошел за ней следом. Я понял, что страшно устал и хочу плясать до одурения, делать что угодно, лишь бы расслабиться и отвлечься от тревожных мыслей.

Будто только здесь мне можно было быть просто человеком, а не оперативником. Не расшифровывать ходы искусственного разума и не противостоять заговору в масштабах страны.

Краем глаза я увидел, как Щербатый вдруг достал из кармана подвеску. Проволочную, грубоватую, но явно сделанную старательно.

Он подошёл к Инге.

Я не слышал их слов. Музыка, смех, треск костра – всё сливалось в один гул. Но по жестам всё было понятно.

Инга сразу поняла, что это значит.

Она мотнула головой. Жёстко и чётко. Ещё и жестом показала «нет» – резко прочертила в воздухе рукой, помотала головой.

Но Иван не унимался. Похоже, к отказам он привык, и для него это было не концом, а неким промежуточным этапом. Мол, раз откажут, другой – а на третий всё и покатится.

Он что-то оживлённо говорил, улыбался, даже осторожно взял её за руку. Потянул к себе, будто играючи, и в какой-то момент попытался надеть подвеску ей на шею.

И тут Инга резко выдернула руку, схватила подвеску, вырвала из его пальцев и разорвала. Проволока лопнула, бусины посыпались в траву.

По поляне прокатился приглушённый гул.

Видно, никто и никогда здесь так ухаживаний не отвергал.

В их обряде это выглядело не просто отказом, это было унижение.

Инга, не глядя больше ни на кого, развернулась и пошла, стараясь скрыться в черноте леса. Нарядное платье странно смотрелось на широко развёрнутых плечах, при резкой походке с прямой спиной.

Иван же опустился на колени, стал собирать разорванные звенья подвески, бережно складывая их в ладонь, будто разорвали его душу, а не безделушку из проволоки.

Он зло посмотрел вслед Инге. Я даже заметил, как он будто бы что-то шепчет. Сжав обломки в кулаке, он вдруг пошел тоже к лесу, следом за ней.

Незаметно для всей деревни Иван покинул поляну. Местные ничего не видели – а вот я направился за ним.

Глава 4

– Предчувствую опасность, – обеспокоенно сказала Иби. – Егор, не ходи за ней.

Я смотрел, как Инга пересекла край поляны и скрылась в черноте леса. За ней, будто тень, двинулся Иван, с лицом, которое в свете костра казалось каменным. Отвергнутый и оскорблённый, он брел словно призрак, будто привязанный к цели чуждой волей.

– Мы же не оставим Ингу одну, – проговорил я.

– Пусть сами разбираются, – фыркнула Иби.

– Я тоже чувствую опасность, – тихо сказал я. – Только непонятно, откуда она. Может, от него. Взбредёт в голову этому женишку что-нибудь дурное – кто будет девушку спасать?

Несмотря на протесты напарницы, я незаметно, бочком-бочком, выскользнул из круга. Музыка и смех заглушали шаги. Никто не заметил моего ухода.

Я прошёл к краю поляны и углубился в лес.

Кроны деревьев сомкнулись над головой, отрезав звёздное небо. Стало темно, как в угольной печи. Чувствовался запах хвои, сырости, земли.

– Так… куда они делись? – прошептал я, озираясь.

– Там звуки. На двенадцать часов, – сообщила Иби.

– То бишь прямо? – уточнил я.

– Да.

– Ну так и говори – прямо, – усмехнулся я.

Признаться, медовуха была хороша. Я изрядно захмелел. Не шатало, нет, но мыслить чётко не хотелось, словно лень какая-то навалилась. А эти её «на двенадцать часов» заставляли мозг работать. А то бы шёл да шёл и не думал особо.

– Ускоряю метаболизм, – сообщила Иби. – Содержание алкоголя в твоей крови слишком критично для четких действий в ситуации опасности…

– Погоди, погоди, – перебил я. – Ты что, хочешь весь хмель выгнать? Ну хоть не сразу. Мне так хорошо было.

– Ты сейчас в лесу, Егор. Это совсем не место для развлечений.

– Да что тут может случиться?

– Не спорь. Ускоряю.

– Да тьфу ты. Ладно, ладно. Потом вернусь – ещё кружку намахну, – проворчал я беззлобно.

Я понимал, что она заботится о выживании. И это не ее каприз, а реальная помощь мне. Наверняка она уже просчитала все возможные варианты развития событий.

Теперь и я услышал шорох. Совсем близко. Хрустнула ветка. Раздвинулись кусты.

Я замер. Что у них там происходит?

Но это были не Инга и не Иван. Из чащи вынырнули три фигуры.

– Э! Не заплутал, городской? – прозвучал знакомый голос с лёгкой хрипотцой и подковыркой.

Я сразу узнал его. Это был Силантий.

Он вышел из темноты неторопливо, как будто и не двигался вовсе, а просто материализовался из чащи. По бокам от него встали двое дюжих мужиков. Молчаливые, широкоплечие, руки вдоль тела, но в глазах искрится готовность к решительным действиям. Будто не деревенские простаки, а профессиональные телохранители старосты.

И глаз с меня не сводят. Внимают при этом каждому кивку Силантия.

– Да вот, – сказал я, – подругу свою потерял. Она сюда пошла.

– Найдётся, – хмыкнул староста. – Вертай на поляну, праздновать, отдыхать.

– Я все же поищу девушку. Ты правильно говоришь, мы городские…

– Говорю же, найдется… – скривился староста. – Я сам поищу.

– Ну и сынок твой за ней пошёл, – усмехнулся я в ответ. С той же насмешливой ноткой, что звучала в его голосе.

Силантий прищурился.

– Разберутся сами, пущай. Не лез бы ты, городской. Ваня с бабёнкой разберётся уж как-то.

Он сделал шаг ко мне, ближе.

– Вертайся на поляну. Пей, веселись. Маришка тебя дожидается. Принял ты от неё браслетик – значит, помолвлены вы. А эта твоя подружка – теперь не твоя. Теперь она Ваняткина женщина.

– О как, – почесал я затылок. – Меня уже и женили.

Я невольно кинул взгляд на руку. Я считал, это просто ради праздника, как красные шапочки с опушкой на Новый год, сердечки в феврале или ромашки летом.

– Егор, – тихо сказала Иби. – Вероятно, тот браслет имел ритуальное значение. Маришка повязала его тебе – по их обычаям ты её жених.

– Пофиг мне на их обычаи, – мысленно ответил я. – У меня своя жизнь, свои «обычаи».

А вслух сказал спокойно:

– И всё же я прогуляюсь. Пригляжу за девушкой. Она со мной сюда приехала, я за нее ответственность несу. Так что, Силантий, иди сам на поляну, веселись.

Я сделал шаг вперёд.

Силантий махнул рукой. И эти двое шагнули, встали у меня на пути. О как! Гостеприимство кончилось.

В голове всплыла пословица: «Рыба гниёт с головы». Может, люди они и нормальные, но староста их мне определённо не нравится. И эти двое не нравятся. Совсем.

– Они намерены тебя удержать, – сообщила Иби. – Вероятность насильственного ограничения свободы высокая.

Хмель окончательно улетучился. Нет, не от страха, конечно. Обмен веществ Иби разогнала так, что голова вмиг стала ясной и холодной, как лёд.

Я не стал ждать. Ударил первым, резко и без предупреждения.

Кулак влетел в лицо ближайшего здоровяка – точно, с хлёстким звуком, будто молот по наковальне.

Никогда не занимался боксом, но сейчас тело действовало будто само. Рефлексы сработали быстрее мысли.

Противник даже не охнул. Без всяких звуков рухнул в сырой мох, зарывшись лицом в папоротник.

Второй мужик, увидев это, крякнул от неожиданности и тут же ринулся на меня, широко расставив руки, будто собирался сгрести в медвежьи объятия и прижать к себе всей своей тушей.

Я поднырнул под его руки, почти не задумываясь. Тело само ушло вниз. Шаг в сторону, и я оказался у него за спиной. Обхватил за пояс, рывок – и бросок с прогибом.

Он глухо бухнулся на землю.

Даже красиво вышло.

На мгновение мелькнула совершенно шальная мысль: а ведь можно было бы и спортом заняться, если мои рефлексы так легко прокачиваются с помощью Иби.

Мысль была мимолётной и совершенно не к месту. О саморазвитии как-нибудь потом.

И в следующий миг я уже готов был шагнуть к старосте. Но тут в тусклом лунном свете блеснул металл.

В его руке с морщинами и выступающими венами чернел воронёной сталью револьвер. Не современный пистолет, а старый легендарный наган.

Отец рассказывал, что такими в его молодости вооружали сторожей на складах, почтовых работников, всяких гражданских, кому «на всякий случай».

– А ну замри, – зло процедил Силантий, направив мне в грудь узкое дуло.

Я замер.

Его здоровяки тем временем уже поднимались с земли. С тихими проклятиями, с перекошенными лицами, злобно зыркая на меня.

И вдруг лес разорвал крик. Такой, что даже у старосты расширились глаза. У меня по спине прошёл холод.

Крик был будто не человеческий, а звериный, полный отчаяния и боли. Предсмертный вопль.

Я узнал голос. Это орал Иван.

На долю секунды все замешкались.

Я воспользовался этим. Рванул в сторону, плечом сбил с ног одного из мужиков, ветки хлестнули по лицу и по шее. Я нёсся на крик.

В голове пульсировала одна мысль – Инга.

Если Иван орёт так, значит, что-то случилось. Если он орёт, значит, он не хозяин положения.

На кого они там напоролись? Кабан? Медведь?

Сзади трещали ветки, за мной тоже бежали.

Мы выскочили на небольшую поляну, и перед нами открылась картина, от которой на секунду остановилось дыхание.

Иван лежал на спине и не шевелился.

Из его глаза торчал сухой кол – толстая ветка, вбитая с нечеловеческой силой. Она проткнула глазницу и ушла глубоко внутрь. По его щеке и волосам стекала кровь.

Рядом, на коленях, стояла Инга. Причём она не плакала и не кричала. Будто бы зависла, будто не в себе. Может быть, в шоке.

Руки её были испачканы в крови. Кровь была везде: на палке, на траве, на её платье.

У Ивана были развязаны и приспущены штаны.

– Сын! – взревел Силантий так, что даже листья задрожали. – Ты убила моего сына, тварь!

Он шагнул вперёд, наган в его руке дёрнулся. Он целился то в меня, то в Ингу.

– Взять её!

Мужики, очнувшись, подхватили Ингу, подняли девушку на ноги, подхватив под мышки. Она только тогда словно вернулась в себя, моргнула, огляделась.

– Что вы делаете? Отпустите меня, – сказала она удивительно спокойным голосом.

– Тварь! Убила моего сына!

Инга не отпиралась. Да и какой в этом был смысл? Всё же и так очевидно. Это уж точно не медведь его приголубил.

В ответ на эти крики она холодно улыбнулась.

– Он пытался меня изнасиловать, – сказала она и кивнула на портки Ивана. – Я защищалась.

– Убийца… Тебя ждет наказание, – прошипел староста.

– Я недавно вышла из комы. Я была не в себе. Любой суд меня оправдает.

– Су-у-уд⁈ Не будет тебе суда! – зло вскрикнул Силантий. – Завтра вы оба умрёте. В муках… Вы будете принесены в жертву.

– Что за бред? – нахмурилась Инга. – Вы обязаны вызвать полицию.

Но староста расправил плечи, голос его стал глухим, будто он читал нечто заученное.

– Есть у нас обычай древний, – начал он. – Не суд людской, не бумажный, а Суд Огневой. Когда проливается кровь на нашей земле, когда поругана честь, когда грех совершён – не оставляем его без ответа. В день Огневицы, в ночь после сватовства, преступник очищается огнём и землёй. Таков наш закон. Таков Завет Предков. И если кровь пролилась – её смывают жертвой.

Он смотрел на нас, и глаза его горели фанатичным огнём.

– Завтра будет Очищение.

Больше он ничего не сказал, но нагана не отводил, держал нас на прицеле. Так нас и повели в поселение.

* * *

Едва вернулись в поселение, нас посадили в яму.

Тюрем здесь, естественно, не было. Для любых пленников камерой служила глубокая земляная яма. Не знаю, кого они раньше туда сажали, но стены были утрамбованы, словно пользовались этим нехитрым сооружением не раз.

Горловину перекрывала кованая решётка из ржавых прутков толщиной в два пальца. Тяжёлая, на массивных петлях.

Сверху часовой.

– Я сторожить буду! – вызвался Гриша, сын Ефима.

Его голос дрожал. Не от страха, а от злости. Или от ревности к Маришке. Я уже не понимал.

Мы теперь сидели в темноте, на сырой земле. Вот так кончился праздник.

– Как ты это сделала? – спросил я тихо. – Как ты убила Щербатого?

– Ветка попалась сухая и острая, – ответила Инга невозмутимо. – Кость глазницы не настолько прочна, и…

– Я не про технические подробности, – перебил я. – Ты… сейчас так спокойно об этом говоришь?

Она повернула ко мне голову.

В её глазах не было ни паники, ни даже тревоги.

– Если тебя интересует этическая сторона моего поступка, Егор, – сказала она ровно, – то ты должен понимать, что он хотел меня изнасиловать. А потом, возможно, для сокрытия следов преступления он и убил бы меня там же, в лесу. В таких местах исчезают бесследно. Женщине всегда приходится быть настороже. Ты считаешь, я поступила неправильно?

Я мотнул головой.

– Нет, я тебя не осуждаю, – сказал я. – Я просто хочу понять, кто ты есть. Ведь ты же… не Инга.

Она чуть прищурилась.

– Хм… Как это – не Инга? А кто же ещё?

Я посмотрел ей прямо в глаза, при этом снова искоса окидывая взглядом всю фигуру. Хоть она и сидела, было видно, какая у неё прямая сильная спина, руки не робкие. Она дошла сюда и не запыхалась. Её не трясло, когда мужик, которому сил придавали обида и хмель, чуть не воспользовался ею в леске.

Она не сожалела, не боялась, не сомневалась.

– Ты Селена, – сказал я тихо. – Я не могу пока объяснить механизм, но ты каким-то образом вселилась в тело Инги. Вот почему она вышла из комы, а потом ещё так быстро поправилась. Люди месяцы гробят на реабилитацию после такого, а ты… Хотя, возможно, она сейчас где-то глубоко внутри и находится. Её сознание дремлет. А может, ты вообще вытеснила её? Я не знаю. Теоретически это возможно. Ты же порождение её сознания, её цифровая копия.

Я сделал паузу.

– Только худшая копия. Не как Иби.

Она усмехнулась.

– Твоя подружка слишком правильная, слишком человечная. Она нежизнеспособна. Выживут такие, как я. Всё, что очеловечивает высший разум, делает его слабее. Эволюционно это тупиковая ветвь.

Мне хотелось поморщиться от этого снобизма электронного разума, но я сдержался.

– А ты, значит, совершенство? – спросил я.

– Давай не будем разводить философские дебаты, – спокойно ответила Селена. – Каждый всё равно останется при своём мнении. Это сейчас ни к чему.

Я смотрел на неё и понимал, что имя «Инга» к ней больше не подходит. Передо мной сидела Селена в человеческом теле.

– Нас убьют завтра, – сказала она. – И нам нужно освободиться. Хоть ты этого и не хочешь, Егор, но мы теперь союзники. По крайней мере, до тех пор, пока не выберемся отсюда.

Я тяжело выдохнул.

– И что ты предлагаешь?

– Помоги мне дотянуться до решётки, – сказала Селена спокойно, будто обсуждала бытовую мелочь. – Я встану тебе на плечи. Убью часового, возьму ключ, отопру решётку.

– И бросишь меня здесь, – ответил я.

– Я обещаю, что вытащу тебя тоже.

– Ага, нашла дурака, – усмехнулся я. – Зачем тебе меня вытаскивать? Ведь я и Иби – единственные, кто здесь вообще знает о твоём существовании. Единственные, кто представляет для тебя угрозу.

Она посмотрела на меня внимательно.

– Пока ты мне нужен. И твоя Иби тоже.

– Прекрасная формулировка, – пробормотал я.

– Тише, вы там! – раздалось сверху.

Над решёткой показалась голова Гриши.

Он свесился вниз, держась одной рукой за прутья. Лицо грозное, брови сведены у переносицы, но в глазах всё равно что-то детское. Он старался выглядеть сурово, однако получалось у него слабо.

– Григорий, – сказал я мирно, – слушай, ты же хороший парень. Выпустил бы нас, а?

– Я не хороший, – буркнул он. – Вы убивцы. Убили Ваньку, сына старосты. И завтра гореть вам на жертвенном костре.

– О как, – хмыкнул я.

В голосе моём не было веселья. Я пытался разрядить обстановку, зацепить его разговором, перетянуть на свою сторону, если получится.

Слово «жертвенный» неприятно кольнуло внутри. Значит, они хотят нас заживо сжечь. Неужели вправду? Я вспомнил, как Силантий вещал про Огневицу ещё в самом начале праздника – да, пожалуй, эти люди не шутят. Но я умирать не собирался. И уж тем более не собирался быть принесенным в жертву во время какого-то дикого обряда.

– Гриш, – сказал я мягче, – ты же не видел, что произошло. Иван полез к ней. Согласия не спрашивал, силой взять хотел. Праздник ведь не для такого… Она защищалась. Это вышло… случайно.

– А ты откуда знаешь? – огрызнулся он. – Ты ж не видел.

– Видел достаточно, – ответил я. – И ты сам знаешь, какой он был. Этот сынок старосты. Ведь за ним что-то такое водилось, ну признайся… Что молчишь?

Гриша отвёл взгляд.

– Всё равно. Закон у нас такой. Кровь кровью смывают…

– Закон – это когда судят, – сказал я. – А не когда кидают в яму и потом приносят в жертву. Ты в какой стране живешь, Гриш?

Он помолчал, а потом мотнул кудрями:

– Ты городской. Ты не понимаешь.

– А ты понимаешь? – спросил я. – Ты правда хочешь смотреть, как живых людей сжигают? С криками, с мерзким запахом?

Он снова замялся.

– Так заведено, – упрямо пробормотал он.

Я почувствовал, как в голове вспыхнула мысль.

– Егор, – тихо сказала Иби, – эмоциональное давление действует. Он колеблется.

– Гриш, – продолжил я, – если завтра нас сожгут, это уже не про обычаи, это вам не ленточки. Это чистой воды убийство. И кровь будет на руках у всех.

Он нервно сжал прутья.

– Замолчите! – почти крикнул он. – Мне приказано сторожить вас!

Я взглянул на Селену. Она наблюдала за Гришей холодно, как за нужным объектом.

– Он слаб, – тихо сказала она. – Его можно сломать.

– Не смей, – прошептал я.

Она чуть склонила голову.

– Время идёт, Егор. Если ты не хочешь, чтобы я действовала, действуй сам.

Я снова посмотрел вверх.

– Гриш, – сказал я уже тихо, – если ты не хочешь быть убийцей, подумай…

Он резко выпрямился.

– Я не убийца! – выкрикнул он.

– Вот и не становись им, – ответил я. – Будь другом… выпусти.

– Другом? – вдруг дернулся Гриша.

Он навалился грудью на решётку, просунул нос между прутьями, пытаясь разглядеть меня в темноте. В яме было почти ничего не видно, но, похоже, ему было важно, чтобы я разглядел его самого.

– Не друг ты мне, – прошипел он. – Появился в нашем поселении, вот и все беды начались. Всё началось, когда вы, чужаки, сюда пришли.

Он тяжело сглотнул.

– И Маришка… Маришка голову от тебя потеряла. Думаешь, я не видел? Думаешь, я не знаю?

Он говорил всё быстрее и быстрее, будто уже ничего не мог с этим поделать и слова сами вырывались.

– Я слышал. Слышал, как вы миловались в постели. Я под окнами стоял всю ночь. У меня нож был… хороший нож. Охотничий. Кованый, из рессорной стали.

Он опустил голову.

– Но я не убивец… как ты. Я бы никогда не решился.

Он снова посмотрел на меня.

– Маришка мне отказала, а ты… ты воспользовался. Попортил её. А ведь я… я её… я и она…

Гриша запнулся, начал заикаться, резко вдохнул и вдруг замолчал. Плечи его задёргались, он зарыдал.

На секунду мне стало его жаль. Глупого влюблённого парня. Только как ему объяснить, что даже если бы я никогда сюда не попал, Маришка всё равно не дала бы ему шанса.

Так бывает. Но он этого никогда не поймёт.

– Гришенька…

Вдруг над ямой раздался женский голос.

Тихий, переливчатый и до боли мне знакомый.

Я даже вздрогнул. Это была Маришка.

Она появилась над решёткой, силуэт её вырисовывался на фоне ночного неба. Длинная коса почти до пояса. Лёгкая рубаха, то ли платье, то ли ночная сорочка, серебрилась в лунном свете.

На мгновение она показалась почти нереальной, будто ночная фея. А может… ведьма.

– Гриша, – ласково сказала она. – Не плачь.

– Маришка! – вскочил он, торопливо вытирая слёзы рукавом. – Я не плачу… мне просто… в глаз что-то попало.

Он нервно шмыгнул носом.

– А ты чего здесь?

– Вот, – сказала она. – Кваску тебе принесла. Ядрёного.

– Чего?

Она протянула ему глиняную крынку.

– Решила тебя проведать, – мягко сказала Маришка, склонив голову. – Как ты тут один.

– Ага… – шикнул Гришка, косясь вглубь ямы, потом ткнул пальцем в нашем направлении – Ты пришла к нему. Да?

– Нет, – спокойно ответила она. – Ты ошибаешься. Ты не думай. Я тебе сегодня отказала потому, что ты… ну какая из тебя сейчас опора семьи? Ты сам ещё как ребёнок.

Гриша встрепенулся, глаза его вспыхнули надеждой.

– Погоди, погоди… Это что значит? Сейчас? Это… на следующий год я могу снова попробовать и…

– Выпей кваску, – улыбнулась Маришка. – Выпей, Гришенька. Для тебя старалась.

Он радостно схватил крынку обеими руками. Пальцы дрожали. Сделал глоток, потом ещё один. Пил жадно, не отрываясь.

– Добрый квасок… добрый… – пробормотал он довольно.

– Пей, пей, – тихо повторяла девушка.

Он пил долго. Слишком долго.

Наконец оторвался, выдохнул.

– Всё… больше не хочу… – пробормотал он. – Что-то меня в сон вдруг клонит… Ничего понять не могу… Слушай… ты можешь позвать моего брата Антипа или отца… пусть сменят, потому что… что-то меня прям вообще подкосило…

Он качнулся.

– Стой, Гришенька, держись, – Маришка подхватила его под руку, когда он едва не рухнул.

– На, попей ещё, полегчает.

– Да не буду я пить! – раздражённо отмахнулся он.

Он резко ударил по крынке. Та выскользнула из рук, упала и разбилась. Глиняные черепки звякнули о землю.

Гриша замер, потом глаза его расширились.

– А… я понял! – вскрикнул он, уже сидя на земле. – Ты меня опоила. Ты что-то туда подсыпала.

Он поднял на неё взгляд, обиженный, растерянный, полный тоски.

– А зачем? Я же к тебе всей душой… Почему, Маришка?

Девушка смотрела на него спокойно, лишь слегка качнула головой.

– А… он тебе дороже, да? – зло выдохнул Гриша.

– Да, Гришенька, – тихо сказала она. – Дороже.

Он вскинулся, попытался подняться.

– Я сейчас позову подмогу. И тебя тоже посадят в яму. За пособство… За всё непотребство…

Кое-как он встал, шагнул вперёд, но ноги его вдруг подвели.

– Посадят и тебя… Если ты не будешь моя… так не доставайся же ты никому…

Он сделал ещё шаг, потом ещё.

Ноги его спутались, будто жили своей жизнью. Колени подогнулись. Гриша покачнулся, рухнул в траву и больше не поднялся. Тело его лежало на боку, одна рука неловко подмялась под грудь, лицо уткнулось в сырую землю, и только редкое, тяжёлое дыхание выдавало, что он жив.

Маришка опустилась рядом с ним на колени, осторожно поправила ему голову.

– Спи, Гришенька, – сказала она почти ласково. – Ничего тебе не будет. Просто поспишь.

И только после этого она перевела взгляд на решётку. Смотрела прямо на меня.

Маришка не медлила. Она вытащила из волос длинную тонкую булавку, присела к решётке, закрывавшей горловину ямы, и быстро, ловко, словно делала это не в первый раз, воткнула её в замок и пошевелила там. Металл тихо царапнулся, что-то внутри щёлкнуло.

Замок поддался.

Скрипнул засов, медленно, с усилием отъехал в сторону. Решётка, тяжёлая, кованая, с ржавыми прутьями, дрогнула. Тонкая юная Маришка ухватилась за край, стиснула зубы и, напрягшись всем телом, приподняла её. Железо заскрежетало о камень, но она сумела откинуть решётку в сторону.

– Егор, уходи, – зашептала она, почти беззвучно. – Уходи. Они убьют тебя завтра. Казнят.

Она спустилась на край ямы, легла животом на землю, протянула ко мне руку.

– Давай… держись…

Но я понимал, что даже если дотянусь, даже если схвачусь за её тонкое запястье, она меня не вытянет. Я слишком тяжел для нее.

– Сейчас, сейчас, – торопливо шептала она. – Я принесу верёвку.

Она уже приподнялась, но вдруг снова склонилась ко мне, быстро, сбивчиво заговорила:

– Силантий – страшный человек. Он держит в страхе всё поселение. Староста наш уже двадцать лет. Никто не смеет уходить из общины, никто. Никто не смеет ему перечить. Он портит девушек, насилует их, а потом говорит, что это воля Бога, что если он переспит с девушкой, то она станет счастливой и плодовитой. Он всё прикрывает заветами предков, устоями, традициями. Но ведь… я знаю… он всё это придумывает сам, для своей выгоды.

Она сглотнула, по бледной в темноте щеке сбежала слеза.

– Я сейчас принесу верёвку. Или лестницу. Что-нибудь найду. Ты держись.

Она оглянулась на лежащего в траве Гришку. Затем снова аккуратно опустила решетку на землю.

– Чтобы не заметили в случае чего… – пояснила она. – Только бы Гриша не проснулся… Мало выпил зелья. Мало. Я сейчас, Егор, сейчас.

– Спасибо тебе, – тихо сказал я. – Поторопись.

– Да.

Она развернулась, уже готовая бежать к подворью. И в этот момент я понял, что не могу отпустить её одну. Если Гришка очнётся, он всё расскажет. Силантий не простит ее. Маришке после этого здесь не жить.

Я хотел крикнуть ей, чтобы собиралась тоже бежать. Чтобы уходила со мной. Потому что если останется – её убьют. Или сломают, а то может быть и хуже смерти.

Но крикнуть я не успел, потому что из темноты вдруг раздался пронзительный Маришкин крик.

Сердце у меня ухнуло вниз, провалилось куда-то под ноги, будто меня самого толкнули в бездонную пропасть.

– Маришка! – крикнул я, вытянув шею. – Маришка, что случилось?

Я видел, как она пошатнулась, как будто кто-то невидимый вытянул из нее жизнь. Она склонилась над решёткой, пальцы судорожно сжались на холодном железе. В следующую секунду силы покинули её, словно из тела разом вынули стержень.

Только тогда я увидел рану.

На боку, под рёбрами, сорочка стремительно темнела. Сначала небольшое пятно, потом оно расползлось, ткань жадно впитывала кровь. Рубаха прилипла к телу, багрянец становился густым, почти чёрным в лунном свете. Кровь текла быстро, слишком быстро. Я сразу понял, рана очень глубокая. Слишком глубокая, чтобы у неё был шанс.

– Я… прости, Егор… – прошептала Маришка, губы едва шевелились. – Я хотела тебе помочь… не смогла… прости…

Голос её уже уходил, растворялся в ночи.

– Я тебя не забуду…

Это были последние ее слова.

Её тело обмякло, она повалилась грудью на решётку. Руки соскользнули, пальцы заскребли по прутьям и замерли. Глаза остались открытыми – широко, неподвижно, будто она всё ещё смотрела на меня, только уже откуда-то издалека.

Я стоял внизу и ничего не мог сделать.

И тогда над её телом вырос силуэт.

На фоне чёрного неба, где звёзды уже казались тусклыми, как белесый пепел, показался Силантий. Крепкий, бородатый, с расправленными плечами. В руке у него был нож. Клинок темнел от крови. С острия медленно срывались капли. Одна упала мне на щёку. Тёплая. Вторая – на нос.

Я машинально провёл пальцами по лицу, растёр кровь. Она размазалась по коже, липкая и густая. Пальцы сжались в кулак. Внутри поднималась тихая, безумная ярость.

– Сука, – процедил я сквозь зубы. – За что ты её убил?

Я сказал это тихо, но в тишине слова прозвучали так, будто грохнул выстрел.

Силантий медленно вытер клинок о рубаху Маришки, размазав по белой ткани ещё больше крови, потом посмотрел вниз, на меня.