Текст книги "Оперативник с ИИ. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 2

Ефим и ещё двое крепких мужиков направились к болоту. Шли споро, привычным маршрутом. Один из них, неказистый и угловатый, рыжебородый и с щербатой усмешкой, покосился на деда.

– А девка-то как, смазливая? – спросил он, приглаживая бороду. – Жалко, что не в себе. Эх…

– Да квёлая она, – отмахнулся Ефим. – Откормить бы, так и ничего была бы. Худа больно, лежит без чувств, что мёртвая горлица.

– А мне наоборот, тростинки любы, – усмехнулся щербатый. – Вот тянет меня на худосочных, не в нашу породу.

Они дошли до края выгоревшей полосы.

– Пришли, кажись, – сказал дед и снял с плеча топор.

Инструмент он прихватил не случайно. Нужно было нарубить веток и связать волокушу. Девка хоть и лёгкая, полуживая, но тащить её два километра на плече – дело хлопотное и неблагодарное.

Ефим огляделся. Зелень на краю болота не шевелилась, тишина. Нету девки. И пацана не видать. В сердце кольнуло.

– А где ж Прошка-то? – озирался старик.

Он повернулся к топи, нахмурился.

– Прохо-ор! Ты где?

Из чащи послышался тихий голос.

– Я здесь…

Мальчишка выбрался из кустов. Лицо бледное, в руках старое ружьё – парнишка вцепился в него, как в спасательный круг.

– Ох, шельмец, напужал! Случилось чего? – нахмурился Ефим. – А где девица? Ты ж её охранять должен был. Почему теперь ховаешься?

– Не девица это, а ведьма, деда, – пролепетал пацан.

– Ты что несёшь? – раздражённо бросил щербатый. – Ведьм нынче нет.

– Клянусь вам. Видел я. Своими глазами узрел.

– Чего видел-то? – нахмурился Ефим, сбрасывая с плеча мешок на лямке и перебирая пальцами рукоять топора.

Прошка сглотнул.

– Лежит она этак на бережку. Не шелохнется. Ну как в гроб кладут, сам же видел. Я, значит, веточкой комаров отгоняю. Если и кусают ее эти гады, то не дёрнется она, и не дышит будто. Чисто покойница. И тут вдруг из болота рябь пошла. Искрится, главное, прямо как электричество. И поднимается эта рябь аккурат из того места, где самолёт утоп.

Мужики переглянулись.

– Что-то синее светится, – продолжил пацан. – Переливы такие, будто молнии, только что без грома. Бесшумные… Я шасть в сторону, ружьё наставил. А в кого стрелять? Телесов нет. Никто из болота не вышел, а лишь свечение бесово. Будто свет по воде бежит.

– Брешешь, – тихо сказал один из мужиков.

– Не брешу! Я даже пальнуть хотел, но боязно было, а ну как эти молнии меня приберут?

Прошка вытер губы и заново набрал дыхания, будто даже и рассказывать было несподручно

– И что дальше?

– А! То-то и оно, самое страшное! Р-раз – и вселились эти молнии в неё. В тело её. Она глаза открывает, улыбается. А я понимаю – ведьма. Дух болотный, выходит, ее поднял, оживил.

Парень помолчал, сглотнул.

– Проснулась, выходит, болезная? Что сказала? Ну? – с нетерпением проговорил Ефим.

– Я ей: стой, не двигайся. А ну как пальну, мало не будет! А она мне: не стреляй, мальчик, я очнулась, из сна смертного вышла.

– И что ж, не спрашивала, кто она? Где она? Как здесь оказалась?

Прошка покачал головой.

– Не спрашивала. Будто всё знает наперед, все ведает.

В лесу на несколько секунд повисла тишина.

– Газы это болотные… – пробормотал щербатый, но сам оглядывался не на болото, а назад, за спину.

Будто уже примеривался, куда бежать.

– Да будет тебе Прошка, – хохотнул дед. – Ну, очнулась баба и очнулась. Сам знаешь, что у них иной раз в голове творится. Куда она утопала?

– Здесь я, – проговорила Инга и вышла откуда-то сбоку, прямо из ольшаника.

Мужики вздрогнули. Ефим перекрестился.

– Эка! И вовсе она не квелая, – тихо сказал щербатый, невольно залюбовавшись Беловской и поглаживая рыжие космы. – Узка в кости, да стать есть.

– Худющая была, вот те крест, – пробормотал Ефим. – Будто, пока мы ходили, не только в себя пришла, а и окрепла. Статью налилась… вот чудеса.

Щербатый ещё тише выдохнул:

– Точно, что ведьма…

Девушка подошла ближе, как ни в чем не бывало окинула мужичков оценивающим взглядом, встала, рукой в бок уперлась, глаза прищурены.

– Я очнулась, – сказала Инга. – Где мои друзья? Отведите меня к ним.

– Да какие там друзья? Парнишка один был, и всё. Так и тот еле на ногах стоял. В поселение к нам отвел я его.

– А, ну да… один… – спохватилась она. – Далеко к вам идти?

– Пару вёрст, – ответил Ефим.

Он помялся, развязал вещмешок, протянул бутыль.

– Голова не кружится? Водицы хошь? Я прихватил.

Девушка подошла, взяла у старика литровую пластиковую бутылку и залпом ее осушила. Опустевшую с хрустом смяла и отбросила в сторону.

– Ничего себе… – выдохнули мужики.

– Вот как жажда-то тебя замучила, – пробормотал дед и бережно поднял бутылку, дунул в нее резко, распрямляя пластиковые бока. – Добро выбрасывать – грех, да и здесь бросать непочто. Пригодится.

Сунул её обратно в заплечный мешок и подхватил топорик.

– Ну что ж, хорошо, что сама, на своих ногах пойдёшь. Точно сможешь?

– Смогу, – улыбнулась Инга. – Я себя уже хорошо чувствую.

Повернулась к Прошке и добавила:

– Не бойся меня… Не ведьма я. Обычная.

* * *

Я наелся от пуза, откинулся на спинку лавки. Фух! Давно так не отъедался. Может быть, и вообще никогда. Иби, конечно, стала давать мне всякие советы по питанию, когда я решил укреплять форму, но… где ж она возьмёт таких огурчиков?

– Кушай, кушай, касатик, – засуетилась хозяйка. – Вот ещё блинков с мёдом попробуй.

В сенях гулко простучали шаги, и дверь распахнулась. В избу вошли двое рослых парней.

– Сыночки мои, – улыбнулась старушка. – Антип… и Гришенька.

Парни были хоть и не близнецы, а похожие. И друг на друга, и на Ефима.

– Доброго дня. Егор, – представился я.

– Городской? – хмыкнул Антип.

– Ну, да. А как ты определил? – спросил я.

– Пальцы у тебя ровные, гладкие. Ни топора, ни вил не держали. Ни одной мозоли, – ответил тот.

И усмехнулся.

– Садитесь, пока горячее, – сказала Агриппина.

Парни уселись за стол.

– Стало быть, самолёт тут над нами разбился? – спросил Гриша.

– Разбился, – подтвердил я.

– Много, что ли, народу там было?

– Немного, – ответил я.

Чего им объяснять, про Разумовского? Лишняя информация ни к чему. Достаточно, что трупы там уже были. И одного из них трупом сделал я. Неизвестно, как они относятся к тому, что один человек лишил жизни другого. Даже если тот уже почти не человек.

Для них, может, каждая тварь – Божья.

Я приглядывался к ним всё это время. Не похожи они на безобидных староверов. Хотя, если честно, я староверов раньше и не видел. Только слышал рассказы. Когда-то очень давно что-то о них писали в газетах, ещё тогда, когда, кроме газет, людям новостей больше взять неоткуда было. А теперь поток информации огромный, как океан, вот про них и забыли.

Иби подтвердила: да, вера в единого Бога тут прослеживается. Но уклад, обряды, бытовые мелочи – ни в одну из известных конфессий полностью не вписываются.

Связи с сетью у неё, конечно, всё ещё не было. Но интеллект, как ни крути, оставался интеллектом. Анализ, сопоставление, расчёт – всё шло внутри нее с той скоростью, которая человеку недоступна.

За окном залаяли собаки. Из распахнутого окна потянулись голоса.

– Вернулись! – воскликнула Агриппина, отодвигая занавеску. – С болота вернулись!

Я вышел во двор и замер.

Картина была совсем не такой, как я думал. Дед с топором, с ним двое мужиков – тут всё верно. Но они никого не несли. Рядом с ними шла… Инга. Сама, ровной походкой, без всякой помощи и поддержки.

Я почувствовал, как только что поглощенные разносолы неловко бумкнулись куда-то глубже в животе.

– Как такое может быть? – спросил я мысленно Иби. – Столько времени пролежала, и вот так…

– Не знаю, – ответила она. – С точки зрения физиологии это удивительно, конечно. После длительной обездвиженности мышцы должны быть ослаблены. Требуется реабилитация под присмотром специалистов, и она обычно длительная.

Мы подошли ближе.

– Спасибо, Егор, что спас меня, – сказала Инга.

Я насторожился.

– Ты удивлён, что я знаю твоё имя?

– Мы же раньше не общались, – ответил я.

Я уже кое-что знал об Инге, но пока только от её коллег или брата. А теперь эта девушка смотрела на меня прямо.

– Я всё слышала. Всё, что происходило вокруг, хоть и была в коме. Тело не слушалось, но сознание работало. Я и сама не знала, что так бывает – но чувствовала, слышала, думала.

Я снова обратился к Иби.

– Такое возможно?

– Да, – ответила она. – Это похоже на явление когнитивной изоляции. В медицине описывают состояние, при котором сознание сохраняется, но тело полностью обездвижено. Человек слышит, воспринимает информацию, способен мыслить, но не может подать сигнал вовне. Иногда это называют синдромом запертого сознания.

Я посмотрел на Ингу иначе. Наверное, так оно ещё тяжелее, чем просто лежать и себя не помнить.

– Значит, ты всё помнишь?

Она кивнула.

И от этого стало как-то не по себе, по коже пробежали мурашки.

– Вот и хорошо! Вот и ладно! – воскликнул Ефим, потерев мозолистые ладони. – Раз все живы, значит, всё к лучшему. Всё скоро устроится.

Он оглядел двор, будто проверял, все ли на месте.

– Завтра у нас праздник великий, сегодня никто до города не отправится. А коли никому доктор не требуется, то и спешить ни к чему. Погостите до завтра, а там решим, как вас до города отправить. Может, на телеге, может, на мотоцикле подбросим.

– Поскорее бы попасть в город, – аккуратно сказала Инга.

Я заметил, как у неё на щеках проступил румянец. Она уже не казалась измождённой, какой была, когда я видел её в клинике – или даже только сегодня, в падающем самолёте. Кажется, даже тугие ремни, которыми ее спешно пристегивали, не оставили ни ссадины, не говоря уж о неделях неподвижности. Будто организм, только что выбравшийся из комы, взял и расцвёл в одно мгновенье.

Впрочем, ведь она тогда не шевелилась и была вся в трубках, а теперь может улыбаться. Может, это просто так казалось?

Я поймал себя на том, что рассматриваю её слишком внимательно. В чём-то это и понятно, она ведь и правда была похожа на Иби – черты, линия скул, взгляд. Красивая.

– Странно всё это, – тихо проговорила напарница у меня в голове.

– Ты про что? – мысленно уточнил я.

– Подобные случаи в медицине редки. Один на миллион. Быстрое восстановление моторики после глубокой комы практически исключено.

– Может, место такое, – вставил я. – Сила природы, воздух, болота.

Усмехнулся про себя. В силы и прочую мистику я не верил. По крайней мере, старался.

Ефим кашлянул.

– Есть у нас дом пустой. Мы всей деревней строим избу для молодых. Когда пара сходится – дом уже готов. До завтра он пустует. Можем вас туда поселить. Как мужа и жену.

Я напрягся.

– Мы вообще-то не женаты. И… мы не вместе, – сказал я, чтобы не вводить людей в заблуждение.

Ефим махнул рукой.

– О как… Тогда это меняет дело. Но не беда. Девицу в дом. А тебе что-нибудь подыщем. Место найдётся.

– А у меня комната пустует! – вышла вперёд статная девчонка с такими крутыми бёдрами, что даже через платье угадывались упругие линии. Малиновые щёки, круглое румяное лицо, про таких говорят – кровь с молоком.

– Маришка, у тебя завтра сватовство, – одёрнул её Ефим. – Не дело тебе мужика в дом селить.

– У меня отдельная комната, – упрямо ответила она. – А сама в своей запрусь. Не на улице же ему ночевать.

– Не можно, – отрезал дед. – Пусть на сеновале, ну или…

Он задумался, почесал бороду.

– Да мне нормально на сеновале, – тут же сказал я. – Раз у вас тут с местом проблема.

– Ты пойми, Егор, – вздохнул Ефим. – У всех семьи, дети. Это вот Маришка одна живёт. Сирота. Померли родители, царствие им небесное.

Маришка при этом не сводила с меня глаз. Был и еще народец, любопытные подошли к дому Ефима, но я замечал только Маришку.

– Может, всё-таки сегодня нас в город увезёте? – спросила Инга. – И не нужно никого стеснять с ночлегом.

– Сегодня никто не поедет, – покачал головой дед. – Дорога дальняя. Завтра праздник, кто ж его пропустит.

– Все, значит, ждут сватовства? – спросил я, припоминая, хоть и с трудом, что мне говорили по дороге.

Мне сейчас казалось, что и очнулся-то я по-настоящему только здесь, в избе. Но едва я сватовство упомянул, Ефим оживился.

– Как же! Завтра у нас Огневица-Сватовница. С давних времён так повелось. Девицы незамужние выходят к костру, парни выбирают, кто по сердцу. Через огонь прыгают – если рук не разомкнут, значит, пара крепкая будет. Медовуху ставим, песни поём до рассвета. Сватовство справляем, чтобы дом пустым не стоял и род не переводился. Никто не пропустит такой день, голубчики.

– Ну, пусть гутарят. Пошли, родная, накормлю тебя, – сказала Агриппина, взяла Ингу за руку и увела в дом.

Братья тоже направились внутрь. Я остался во дворе.

Мы с дедом присели на лавку. Ефим расправил плечи.

– А я ведь охотник знатный, – хвастался он. – Медведей бил. След читаю, как книгу. В лесу человек без глаза пропадёт, а я по тропе хожу, будто дома.

Я лениво грелся на солнышке, отходил от всего, что навалилось разом. Тело устало, а мозг ещё больше. И если о чём-то и думал сейчас, то точно не о лесных подвигах Ефима. Но и на дом лишний раз не оглядывался. Надо было подумать…

– Иби, – спросил я мысленно, – скажи, ты чувствуешь Селену? Мы её точно убили?

– Да, – ответила напарница после паузы. – Я её не фиксирую. Ни сигнатуры, ни фонового шума. С высокой вероятностью объект уничтожен.

– С высокой вероятностью… – усмехнулся я. – Ладно. Просто мерещится мне всякое.

Из избы вышел Антип, присел рядом.

– Оголодала бабёнка, – хмыкнул он, кивнув на дверь. – Сковородку картошки умяла. Краюху хлеба да крынку молока сверху. Я бы лопнул от такого.

Я пожал плечами.

– Метаболизм повышен, – машинально проговорил я и осёкся. – Силы, то есть, восстанавливает. Организм в стрессовом режиме.

Иби тихо добавила, в подтверждение моих слов:

– Редко, но возможно. После глубокой депривации организм может резко перейти в фазу гиперкомпенсации. Усиленное питание, ускоренный обмен, быстрый набор тонуса.

Я кивнул, будто соглашаясь сам с собой.

Только вот слишком уж быстро она приходила в норму. Даже для этой… гиперкомпенсации.

* * *

Не знаю, куда они в итоге определили Ингу, но вечером Ефим, прищурившись, подмигнул мне и сказал:

– Сейчас стемнеет – к Маришке пойдёшь ночевать. Только смотри, девку нам не порти.

– Ты ж говорил, нельзя к ней на постой, – усмехнулся я.

– Это при людях нельзя, не стал говорить, – хмыкнул дед. – Что ж, не найдём тебе угол, по-человечески? На простыне белой да на матрасе, а не на соломе почивать. Да и Маришка девка правильная, правило блюдёт. Спокоен я за нее. Так что давай, Егорка, спокойной ночи. До завтра.

И крикнул в сторону двери:

– Гришка, проводи гостя.

Старик выглянул в окно. Из-за облачка выплыл полумесяц. Тучки рассыпались по небу, звёзды зажглись густо и ярко. Где-то в деревне тоскливо залаяла собака.

– Пора, – сказал Ефим.

Я поднялся, поблагодарил хозяйку за ужин. Признаться, только сейчас начал отходить от угощений. Так наелся, что казалось, живот по швам треснет. Но организм справился быстро. И самое важное – силы вернулись. Ни головокружения, ни слабости я больше не ощущал. Ну точно, волшебное тут место, и еда особенная у этих людей.

Гришка оказался крепким. Редкая бородёнка, ясные голубые глаза – парень ещё совсем молодой, но смотрел на меня настороженно.

– Пойдём, городской, – сказал он. – Провожу.

Мы вышли на улицу. Ночь тёплая и влажная. Деревянные избы казались черными тенями.

– К Маришке, значит, хочешь на постой? – пробурчал он недовольно.

– Ефим сказал туда идти.

– Ага. Может, лучше на сеновале заночуешь? – пробормотал он. – От лиха подальше.

Он замолчал. Потом, будто нехотя, добавил:

– Маришка ж, она…

Он мечтательно закатил глаза и вздохнул. Вздох был тихий, но я его услышал.

– О, так ты по ней сохнешь, – сказал я. – Да ты не переживай. Мне просто кости бросить и поспать надо. Не буду я к твоей девке приставать.

– Да не моя она, – огрызнулся Гришка. – Ещё не сосватали. Завтра только. А даже если приставать будешь – от ворот тебе поворот даст. Она девка благовидная, хвостом не вертит. Столько парней к ней пытались под юбку залезть, – продолжал Григорий, ворчливо косясь на меня. – А нет, блюдёт честь. Обычаи чтит.

– Ну так о чём тогда речь, Григорий? – похлопал я его по плечу. – Можешь не волноваться.

Он от моих хлопков как-то съёжился. Видимо, дружеское похлопывание воспринял чересчур болезненно.

Маришка встретила нас на пороге.

В ночной рубахе до пят, с распущенной рыжей косой. Тонкая, почти прозрачная ткань мягко облегала фигуру.

Гришка замер, раскрыл рот.

– Ну ты челюсть-то подбери, Григорий, – хохотнула Маришка. – А то рот простудишь.

Он захлопнул рот, пробурчал:

– Принимай гостя городского. Но я б на твоём месте не пущал его. Вон ночи тёплые, пусть на сенова…

– Это мы сами разберёмся, Гришенька, – перебила она. – Иди, готовься к завтрашнему дню.

И подмигнула ему так хитро и искромётно, что парень буквально растаял.

– А я… Угу… – только и смог выдавить он.

Отступил назад, зацепился за свой же сапог едва не упал, схватился за перильце.

Мы с Маришкой рассмеялись, и получилось почти хором.

– Неловкий ты сегодня, Григорий.

– Да я это… – оправдывался он. – На дальнюю охоту ходил. За Утиный камень. Устал сегодня. Ног не чую.

– Оно и видно. Иди уже, охотник.

Григорий растворился в ночи.

* * *

Меня уложили в большой комнате. Не знаю, как её правильно назвать: светлица, зал, общая изба. Там стояли печь, стол, лавки. И диван. Настоящий, с плотной тканевой обивкой.

Не дикие тут люди живут, тоже поудобнее себе ищут.

– В город ездим, меняем, – сказала Маришка. – Мясо, рыбу везём. А нам – что нужно.

Как оказалось, денег в поселении отродясь не водилось. Тут часто жили натуральным обменом. Мясо, рыба, мёд, грибы. Лишь немногие из мужиков бывали в городе и возвращались с бумажными купюрами, которые здесь воспринимались скорее как любопытная бумажка, чем как ценность.

Маришка зажгла керосиновую лампу. Тёплый свет лёг по стенам.

– Отдыхай, городской, – сказала она. – День у тебя, видать, тяжёлый был.

Я кивнул. И впервые за долгое время почувствовал странное спокойствие.

Только коснулся головой перьевой подушки – мягкой, пахнущей травами, – и веки тут же налились свинцом. Тело, уже давно держащееся на одном упрямстве, сдалось мгновенно.

Мысли ещё пытались барахтаться. Завтра… Добраться до города. Связаться с Коровиным. Рассказать всё. Пусть поднимают спасателей. Самолёт вытаскивать. Хотя кого там спасать уже…

Мысли путались, обрывались.

Где-то рядом скрипнула половица.

Я приоткрыл один глаз. Потом второй.

Белёсый силуэт будто плыл по комнате. Не шагал, а словно скользил.

Лунный свет пробивался через занавеску, ложился серебристой полосой на пол и на фигуру Маришки. Ночная рубаха струилась по её телу, почти прозрачной паутинкой обрисовывая силуэт.

Словно это и не девушка, а русалка выплыла из тумана и манит.

Я невольно залюбовался.

Маришка подошла ближе, остановилась. Смотрела прямо, без всякого стеснения, но и без лишней дерзости.

– Не спишь? – прошептала она.

Я только головой качнул.

Она скинула рубашку и, обнаженная, скользнула ко мне под одеяло.

Глава 3

Меня разбудили петухи. Крик их прорезал утренний туман, который стлался над избами, и вместе с этим криком в окно пробивались первые лучи восходящего солнца. Я открыл глаза и несколько секунд ещё не понимал, где нахожусь. Деревянный потолок. Запах дыма и свежего теста.

Словно во сне.

Я протёр глаза. Маришка уже хлопотала у печи и при этом вся будто светилась. Не просто довольная, а какая-то счастливая. Словно я обещал на ней жениться. Но нет же, была просто ночь, без лишних слов и клятв.

– Садись завтракать, – проговорила, улыбаясь она. – Пока блинцы горяченькие.

Я приподнялся, сел на кровати.

– Сегодня праздник, – добавила девушка с хитринкой во взгляде. – Сегодня судьба многих решаться будет. И моя тоже.

– А ты, стало быть, невеста сегодня, – хмыкнул я, поднимаясь и направляясь к умывальнику.

– Как повезет, – загадочно улыбнулась она, ничуть не смущаясь.

Вода была ледяная и бодрящая. Явно только что из колодца. Я несколько раз плеснул в лицо, потер шею.

«Ну, может, у них так принято», – подумал я. Невеста спит с чужаком накануне сватовства. Девичник своеобразный.

Блины оказались такими, каких я не ел давно. Тонкие, румяные, с хрустящим краешком. Рядом на столе стояла домашняя сметана, густая и прохладная, и янтарный мед, слишком жидкий, сразу видно, что только откачан, не застоялся еще.

Я ел молча, не скрывая аппетита, и с набитым ртом время от времени кивал хозяйке, благодаря без слов за угощение и за гостеприимство в целом.

Маришка смотрела на меня открыто, без тени смущения, и ловила каждый взгляд, будто уже настал тот праздничный вечер, к которому она готовилась. Я не стал искать причины таких переглядок, их порядки – забота не моя, ведь завтра меня уже здесь не будет.

Дожевав пятый блин, я, откинулся на стуле, чувствуя блаженную сытость, и выдохнул. Девушка подошла поближе, обняла и поцеловала меня.

– До вечера, – сказала она тихо.

Странная она. Вся светится, будто знает, что сегодня её будут сватать, и при этом хочет, чтобы я был рядом и все видел.

У них тут, похоже, всё не так просто, как кажется. Что ж, посмотрим.

Иби молчала.

Даже привычного «доброе утро» не прозвучало.

– Доброе утро, напарница, спишь ещё? – не дождавшись приветствий, мысленно спросил я её.

Конечно, на самом деле она не спит никогда. Но иногда мне казалось, что она тоже уходит куда-то в ночь, отключается, словно отдыхает. Сном это назвать нельзя, но ведь и у компьютеров есть гибернация, а тут случай куда посложнее. Иби сама говорила, что такое бывает, она отрешается от действительности и восстанавливает силы. Хотя она никогда не устает, а всё-таки этот процесс ей почему-то нужен.

Так и выходило, что она всё больше напоминала человека. И по повадкам, и по реакциям. И даже своей этой ревностью к красоткам, которая меня почему-то не злила. Наоборот, грела.

Наверное, потому что каждому приятно чувствовать себя нужным. Особенно молодому парню, и нужным именно женщине. Пусть даже женщине, которая живёт у него в голове.

А вот Маришка – эта не в голове.

И сказать, что мне понравилось, означало ничего не сказать. Но, как говорят продажники, это разовая акция. Мне ведь надо уехать. Сматываться в цивилизацию вместе с Ингой.

Мы победили. Разумовский мёртв. Продажный генерал тоже. Селену мы уничтожили.

Разве что… Я на секунду задумался. Чёрный ящик самолёта.

Если Селена где-то и могла укрыться, то только там. Надо предупредить Коровина, чтобы, когда будут вытаскивать самолёт, действовали аккуратно. А лучше, чтобы вообще не вытаскивали. Если я сам не покажу место аварии, то в таких местах самолет, возможно, никогда и не найдут.

Вот и пусть он останется в болоте. Это будет правильно. Некоторые вещи лучше схоронить поглубже.

– Забросать бы то место в болоте взрывчаткой, – пробормотал я, – на всякий случай. Чтобы Селена сгинула наверняка.

– Привет, – наконец, отозвалась Иби.

Голос у неё был прохладный, собранный, так и положено звучать искусственному интеллекту. Хотя я-то знал, что обычно он совсем другой. Тёплый и живой, и совсем не искусственный.

– Твои похождения, Егор, до добра не доведут, – проворчала она.

– С кем не бывает, – хмыкнул себе я.

– По статистике… – начала приводить какие-то доводы напарница, но я ее поспешил прервать.

– Стоп-стоп, – усмехнулся я. – Сейчас ещё лекцию прочтёшь о вреде случайных сексуальных связей.

– Я не про это.

Я даже мысленно увидел, как она недовольно поджимает губы, обдумывая формулировку.

– А про что?

– Про то, что местные могут это расценить иначе. Это может быть опасно. У них свои устои, традиции. Ты задумывался об этом?

Я помолчал секунду.

– Конечно, задумывался. Мы столько пережили. Буквально вчера, с неба упали и выжили. Что нам какие-то устои? И потом, ну, они тоже не из пещеры вылезли. В город ездят, мотоциклов не чураются. Всё в порядке.

Сказал я это без бравады. Даже с лёгкой оправдательной ноткой в голосе. Не хотелось с ней спорить и обижать. Не хотелось, чтобы она дулась на меня.

Маришка попросила меня выйти через сад, чтобы не привлекать ненужного внимания односельчан. Там тень от яблонь, густые заросли смородины. Легко уйти незамеченным.

Но когда я перелезал через низенькую изгородь, то наткнулся на Гришу. Он стоял, скрестив руки, будто околачивался вокруг дома и чего-то ждал всю ночь и всё утро.

– А ты чего это… там делал?

В голосе слышалась обида. То, что я ночевал у Маришки, ему явно было как ножом по сердцу. А теперь ещё и вынырнул из её сада, словно вор.

– Да вот… – я сорвал яблоко с ветки, – яблочек захотелось.

– Так ведь не спелые еще, – еще больше нахмурился Гриша.

Яблоки были ещё зелёные, кисловатые. Я откусил одно. От кислоты свело скулы.

– Люблю кислое, – пожал я плечами, стараясь не кривиться.

– А Маришка проснулась? – настороженно спросил он.

– Да откуда ж я знаю? Мы в разных комнатах ночевали.

Он удовлетворённо закивал, погладил жидкие усики, будто проверяя, на месте ли они, и, кажется, немного успокоился.

* * *

День прошёл в каком-то странном, ленивом настроении. Праздничная суета вокруг пока ещё только тлела, явно начнётся ближе к вечеру, а пока народ отдыхал, готовился, шептался.

Я сходил к речке, скинул одежду, окунулся. Вода холодная, прозрачная, пахла деревней и травой.

Инга из дома Ефима не выходила. Там, где её разместили, суетились женщины. Я видел только мельком, как кто-то заносил туда воду, травы, какие-то узелки.

– Странная она какая-то, – сказал я, лёжа на плетёной циновке под деревом у берега. – Иби, как ты считаешь?

Неподалёку на деревянной пристани девки полоскали бельё. Смех, плеск воды, солнце блестит на мокрых волосах. Я старался туда не смотреть. Их загорелые ноги, мокрые подолы – лишний раз дразнить Иби не хотелось.

– Она человек науки, – отозвалась напарница. – Люди, посвятившие жизнь исследованиям и расчётам, отличаются от остальных.

– На заумного учёного она вообще-то не похожа, – хмыкнул я.

– А какой, по-твоему, должна быть нейрофизиолог? – в голосе Иби проскользнула лёгкая язвительность. – Чем Инга не подходит? Слишком… привлекательная? Для человека науки. Ты считаешь её красивой?

– Да не в этом дело, – махнул я рукой. – По моему представлению, учёные – это люди, у которых сила в мозгу, а не во внешности. Не спортсменки, не…

– Бывают исключения, – тихо сказала Иби.

Потом добавила уже серьёзно:

– Егор, я чувствую от неё некую опасность.

– Да ладно, – отмахнулся я. – Это ты просто ревнуешь.

– Я не ревную.

– Ну конечно.

– Она не такая, – повторила Иби.

Я приподнялся на локте.

– Человек из комы вышел буквально вчера. У неё мир перевернулся. Умом не тронулась, и то ладно. Мы ведь её раньше не знали. Может, она всегда такой была.

Я снова улёгся.

– Просто нам всем сейчас странно. После всего, что было.

Иби замолчала.

Но ощущение тревоги, которое она заронила, почему-то не исчезло.

* * *

Вечером за поселением, на большой поляне посреди леса, собрались все жители.

Поляна была расчищена давно – трава примята, по краям воткнуты берёзовые жерди с лентами, тревожимыми легким ветерком. В центре возвели огромный костёр, трёхметровый, сложенный шалашом. Поленья-жерди подогнаны плотно, словно это сруб.

Когда его подожгли, пламя взвилось вверх, ярко и жадно потянулось к небу. Искры взлетали, рассыпались, будто второй купол звёздного неба, только огненного

Вперед, перед костром, вышел староста. Пожилой жилистый мужик, сухой, как коряга, с густой бородой. Одет он был так же, как и все – льняная косоворотка свободного кроя, подпоясанная пеньковой верёвкой. Я по привычке называл это рубищем, но на деле рубахи были аккуратные, чистые, просто без излишеств. Такие же льняные штаны. Босые ноги.

Женщины были в белых платьях до пят, украшенных вышивкой, бисером, красной и синей лентами. В косы вплетены васильки, ромашки, полевые цветы. Это и вправду было красиво. Молодые девчонки сегодня особенно старались, некоторые из-за этого немного напоминали нарядные ёлки.

Старосту, как я уже знал, звали Силантием.

Он поднял руку, и гомон постепенно стих.

– Братья и сёстры, – начал он негромко, но так, что голос разносился по всей поляне. – Сей день настал, сегодня Огневица-Сватовница спустилась на землю.

Он обернулся к костру.

– Огонь дарует очищение. Земля – кормилица наша. Мы благодарим её за урожай, за плод, за силу, что даёт нам жить. Земля не терпит лености, не терпит пустого слова. Кто землю чтит, тот будет сыт. Кто забывает – тот голоден.

Он сделал паузу.

– Весь год мы трудимся. Юноши – в лесу, в поле, на охоте. Девицы – в избе, у печи, у пряжи. И в остальное время помыслы о браке, о соединении отвлекают от дела. Греховны они, коли без меры.

В толпе закивали.

– Но в сей день это дозволено. В сей день земля благословляет союзы. В сей день сватают девиц. И образуются пары: не на месяц, не на год, а на всю жизнь. Чтобы род множился. Чтобы община крепла. Чтобы дети нарождались на радость общине.

Он поднял взгляд к небу.

– Огневица очищает. Сватовница соединяет. Кто сегодня кого за руку возьмёт, тот держать её будет всю жизнь.

Народ загудел одобрительно.

Я же слушал и думал. Любопытно. Почитание земли, плодородия, огня – это уже не совсем староверие. Это язычество. Похоже на многобожие.

– Иби, так они не настоящие староверы, – сказал я мысленно.

– У них своя вера, – ответила она. – Локальная, синкретическая. Главное, что они живут в мире. Неагрессивная религия не несёт угрозы социуму.

– Ну да, – хмыкнул я. – Тоже верно…

Силантий закончил, перекрестился двумя перстами, и народ захлопал в ладоши, не слишком громко, но дружно и торжественно.

Затем повели хоровод.

Молодёжь взялась за руки. Старики остались у костра, на лавках – курили, наблюдали. Я тоже сначала стоял в стороне, но тут Маришка схватила меня за руку.

– Пойдём, городской!

И потащила в круг. Руки тёплые и нежные, пальцы цепкие, держит и не отпускает.

Круг пошёл по часовой стрелке. Сначала медленно, потом быстрее. Пели ребята сами, музыкантов здесь не водилось и уж тем более колонок никто не включал.

Кто-то из парней вырывался из круга, подходил к девушке, склонял голову, протягивал руку. Если она принимала – возвращались в круг уже вместе.

Маришка всё тянула меня за собой. Глаза её блестели, отражая сполохи огня.

На небольшом деревянном настиле, словно на деревенской сцене, стояли несколько девушек и пели.

Пели без инструментов, а капелла, только голоса. И какие голоса – чистые, сильные да с переливами. Многоголосие ложилось поверх треска костра, шороха травы, и казалось, что сам лес слушает и земля внимает.

Я вслушивался, пытался разобрать слова.

Вроде, поют по-русски, но есть незнакомые обороты. Слова перекатывались, местами будто сливались в протяжный напев, как заклинание. Временами я и забывал, что хотел докопаться до смысла, подхваченный этой волной гармонии.