Текст книги "Красавица и Бо (ЛП)"
Автор книги: Р. С. Грей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
Он смотрит в пол:
– Все в порядке, Лорен. Я буду плохим парнем, если это убедит тебя перестать пытаться повзрослеть так быстро. Ты невинна и молода только один раз.
Невинна и молода…
Усмехаюсь и делаю шаг к нему. От его оценки мне хочется бушевать и бунтовать. Я хочу окунуть свои белокурые локоны в чан с черной краской. Хочу рвать и разгрызать безупречную кожу, которую он, кажется, так высоко ценит. Последние несколько месяцев я слушала, как Роуз рассказывает о том, каково это – чувствовать, когда к тебе прикасаются, как к женщине, но мне надоело слушать. Хочу, чтобы Бо просветил меня, подарил мне поцелуй, за который я могла бы цепляться, пока мы едем прочь от города.
– Лорен! – окликает меня отец, выходя из дома. – Ты где?
Внимание Бо переключается на дверь, и его челюсть сжимается. Знаю, что он не хочет, чтобы его поймали. Я проскальзываю мимо, и он не пытается меня остановить.
Мама видит меня, когда я выхожу на улицу, и облегчение разливается по ее лицу. Она даже не задумывается дважды о том факте, что я только что вышла из квартиры Бо. Она, вероятно, предполагает, что я прощалась с ним, и это именно то, что было – большой, жирный адь-бл*дь-ес.
– Ты готова, милая? Нам действительно нужно ехать, – я киваю, и ее взгляд скользит мимо меня. – Бо, тебе тоже лучше поскорее уехать. Дороги будут становиться только хуже.
– Через минуту, – говорит он у меня за спиной. – Я почти закончил собирать вещи.
Она кивает:
– Хорошо, тогда не забудь запереть ворота, когда закончишь. Я уверена, что мы все вернемся сюда через несколько дней, но все равно оставайтесь в безопасности, и дай нам знать, когда доберешься до дома своей мамы.
– Спасибо, мэм. Обязательно.
Это вежливое прощание – последнее, что я слышу от Бо, прежде чем мы загружаемся в машину и отъезжаем от дома. Я сижу в тишине на заднем сиденье отцовского Range Rover и наблюдаю за тем, как самые дальние полосы бушующего урагана начинают пересекать наш город.
Ураган уже здесь.
Дорога до Хьюстона занимает 18 часов. Большинство заправок по пути следования разместили у дороги извиняющиеся знаки – «БЕНЗИН ЗАКОНЧИЛСЯ», «ТАНК ПУСТ» или «ПРОДОЛЖАЙТЕ ДВИЖЕНИЕ». На одной из них мы ждем несколько часов, после того как узнаем от служащего, что пополнение запасов уже в пути. Наконец, под одобрительные возгласы и аплодисменты подъезжает гигантский бензовоз в сопровождении двух полицейских штата Луизиана. И все же, добравшись до дома моей тети, мы уже на пределе сил укладываемся в гостиной и наблюдаем за разрушениями урагана «Одри». Он врывается в Новый Орлеан со всей ожидаемой яростью, принося с собой устойчивый ветер скоростью более 150 миль в час. Приливные волны захлестывают Французский квартал. Для тех, кто не смог или не захотел эвакуироваться, нет ни электричества, ни воды. Персонал экстренных служб работает сверхурочно, выполняя рискованные спасательные операции. Мы не спим двое суток, отказываясь от своих циркадных ритмов в пользу изматывающего 24-часового цикла новостей.
Бо звонит моим родителям в ночь после урагана. Они с мамой остались в ее доме, но теперь, в условиях нехватки продовольствия и бензина, планируют отправиться на север и остановиться у друга семьи. Я слышу его голос на другом конце телефонной линии и прижимаюсь ближе к маме, представляя, что он звонит, чтобы поговорить со мной, а не с ней. Спрашиваю, хочет ли он поговорить со мной, открываю рот, но моя мама меня не видит, и он вешает трубку прежде, чем я успеваю попросить разрешения поговорить с ним.
Спустя три дня после урагана новостные ленты называют ураган «Одри» самым страшным стихийным бедствием в истории Америки. Город был подготовлен к штормовым волнам и ветру, но не было никакой возможности защититься от непрекращающегося дождя.
Стремительный ураган, налетевший на сушу, остановился над городом, где и завис, словно удерживаемый каким-то злобным богом. Шквал подхватывает триллионы галлонов теплой влаги из залива и обрушивает ее на регион. Сообщения появляются каждый час, и мы все оцепенели от разрушений: река Миссисипи вышла из берегов на 50 футов; дороги непроходимы; миллионы людей остались без электричества; никто не может въехать или выехать из Нового Орлеана.
Мэр Уэсткотт призывает граждан оставаться на месте до тех пор, пока власти не смогут оценить нанесенный ущерб. Аварийные бригады продолжают работать. Лодки, а затем автобусы переправляют людей из Нового Орлеана в соседние регионы. Хьюстон становится центром для эвакуированных. Мы с мамой работаем волонтерами в конференц-центре имени Джорджа Р. Брауна, пытаясь помочь семьям, которым не так повезло. По первым сообщениям, большая часть района Гарден-Дистрикт не пострадала. Это означает, что мы сможем вернуться домой в ближайшее время. Бо сможет вернуться к жизни в нашей квартире.
Я живу этой надеждой еще неделю, а потом мой мир снова меняется.
Несмотря на то что большая часть нашего района была спасена, моя школа – нет. На первый этаж «МакГи» попало значительное количество воды, и они закрыли его на неопределенный срок для ремонта. Похожая школа-интернат в штате Коннектикут протянула руку помощи «МакГи», соглашаясь принять любых учащихся, чтобы свести к минимуму нарушения в учебе. Мои родители усаживают меня за обеденный стол тети, чтобы мы могли откровенно поговорить о том, что я буду делать. Они должны вернуться в Новый Орлеан как можно скорее из-за работы моего отца, но я с ними не поеду.
Они говорят мне, что эта школа-интернат – лучший вариант. Что я не смогу продолжить учебу в старой школе.
Я борюсь за государственную школу в Новом Орлеане, за другую частную школу, за все, что вернет меня в город, но это бессмысленно. Большинство государственных школ также закрыты или перегружены. Студентов перебрасывают по всему штату. В новостях сообщается, что жители Нового Орлеана затронули самую многочисленную диаспору за всю историю Соединенных Штатов. Я говорю им, что даже не знаю, что означает это слово.
Целыми днями мы спорим о том, что мне делать. Они не понимают, почему я так сильно протестую. Роуз будет учиться в той же школе-интернате, что и несколько других моих друзей из «МакГи». Они хотят, чтобы я смотрела на это как на приключение, но я продолжаю думать о Бо. Не то чтобы я действительно думала, что у нас с ним когда-нибудь что-то будет, но он мне нравится, и мне нравилось быть рядом с ним. Было бы приятно сознавать, что я могу выглянуть из своего окна и увидеть его внизу, в квартире моих родителей, в безопасности и рядом.
Они соглашаются дать мне несколько дней на раздумья, но жизнь облегчает мне принятие решения.
На следующее утро я сижу с двоюродными братьями и сестрами и завтракаю перед телевизором. Новости идут, как всегда, и мое внимание привлекает срочный репортаж: Тулейн ЗАКРЫВАЕТСЯ ДО КОНЦА ГОДА. Я моргаю, но заголовок не исчезает. Наклоняюсь вперед и слушаю.
«Общежитиям и зданиям кампуса нанесен такой большой ущерб, что, по оценкам руководства школы, затраты на восстановление составят около 650 миллионов долларов. Совет директоров собирается сегодня утром в Хьюстоне, чтобы обсудить все возможные варианты. Пока же государственные университеты юго-востока открывают свои двери для перемещенных студентов…»
Они подробно рассказывают о том, как это будет работать, но я почти не слушаю. Цифры звучат фальшиво. 650 миллионов долларов? Это безумие! Кроме того, меня волнует только одна часть Тулейна.
– А про юридическую школу что-нибудь сказали? – спрашивает мама.
Видимо, ей так же интересно, как и мне. Я качаю головой и увеличиваю громкость телевизора, злясь на нее за то, что она прервала репортера. Они могли просто упомянуть об этом, а мы пропустили.
– В статье, которую я только что прочитала, кое-что упоминалось, – говорит тетя, перелистывая газету в другом конце комнаты.
Я быстро выключаю звук телевизора:
– Что там было написано?
Она продолжает листать одной рукой, пытаясь найти нужную статью, все это время небрежно отправляя хлопья в рот другой. Она не видит, что я свисаю с дивана, колени подпрыгивают, глаза широко раскрыты, мне не терпится получить хоть каплю информации.
– Да, вот. Вот оно, – она кивает, встряхивает страницу и складывает ее обратно, чтобы можно было поднести к лицу. – Здесь сказано, что они объединяются с Техасским университетом. Школа предоставит им временное жилье и учебные классы. Все студенты будут продолжать занятия там в обозримом будущем. На самом деле это довольно круто – их профессора из Тулейна переедут вместе с ними и все такое.
Нет.
Моя грудь сжимается, и я роняю пульт на пол.
– Это большое облегчение, – мама вздыхает. – Я так беспокоилась о том, что случится с Бо.
– Бо? – спрашивает тетя.
Каждый раз, когда они произносят его имя, это как удар под дых.
– Это тот студент, который снимал у нас квартиру.
– Ах да. Что ж, это хорошо. Похоже, о нем позаботятся.
– Может быть, он не поедет, – внезапно говорю я.
Моя мама оборачивается ко мне через плечо и хмурится:
– Почему ты так думаешь? Он так близок к получению диплома. Он бы не отказался от этого сейчас.
Когда она говорит это вот так, как ни в чем не бывало, до меня начинает доходить. Я откидываюсь на спинку дивана и смотрю на экран телевизора, позволяя своим глазам потерять фокус, красный брючный костюм ведущего новостей превращается в искаженную кляксу. Конечно, Бо не отказался бы от своего диплома юриста ради меня. Конечно, он собирается поехать в Остин. Он пришел бы в ужас, узнав, что я колебалась насчет школы-интерната из-за него. О чем я только думала?
Мои родители вздохнули с облегчением, когда за ужином я согласилась на Коннектикут.
Планирование начинается сразу же. Мне нужно будет забрать свои вещи из дома, но они не уверены, когда дороги снова станут проходимыми.
– Почему бы нам не повеселиться и не купить тебе новую одежду? – спрашивает мама, сжимая мое предплечье.
Невозможно испытывать волнение из-за чего-то столь тривиального, как поход по магазинам. Мой город истекает кровью. Сотни тысяч семей вынуждены покинуть свои дома. Я, наверное, никогда больше не увижу Бо.
– У тебя есть адрес электронной почты Бо? – спрашиваю я ее однажды вечером, когда мы планируем занятия, которые буду посещать в Коннектикуте.
– Я не помню его, но он есть у меня на компьютере. Зачем тебе?
Потому что мне нужно с ним поговорить. Потому что я чувствую, что жизнь отдаляет нас друг от друга, и если не буду сопротивляться, то, возможно, никогда больше не смогу с ним поговорить.
– Вы ведь немного подружились, правда? – подталкивает она.
Я киваю, боясь произносить слова.
– Он научил меня танцевать, – шепчу я.
– Я понимаю, что ты беспокоишься о нем, но не стоит. Твой отец вчера разговаривал с ним об аренде жилья, и Бо сказал, что он в Остине. Он сосредоточен на том, чтобы наверстать упущенное на занятиях и вернуть свою маму в ее дом.
– Она вернулась домой?
– По всей видимости.
– Как далеко Остин от Хьюстона?
Она смеется:
– Милая, мы не собираемся навещать Бо. У нас сейчас и так забот предостаточно, и я уверена, что у него тоже.
Ее бесцеремонный смех так расстраивает, что я отталкиваюсь от стола и несусь в заднюю часть дома, в маленькую комнату, которую делю со своими родителями. Я громко захлопываю дверь и сползаю на пол, дыша так тяжело, что видно, как поднимается и опускается моя грудь.
Чувствую себя беспомощной и забытой, как будто вокруг меня все еще бушует ураган. Все меняется, и от меня просто ожидают, что я буду плыть по течению. Я должна воспринимать все это как одно большое приключение, но мне кажется, что это одно большое горе. У меня нет возможности связаться с Бо, если я не украду его номер телефона у одного из родителей или не получу его электронную почту с компьютера мамы, но разве недостаточно того, что я набросилась на него? Письмо, наполненное всеми моими мыслями и чувствами, кажется полным отчаяньем. Мои трогательные слова будут жить на этом белом экране вечно, и Бо всегда сможет вспоминать обо мне как о глупой девчонке, которую он когда-то знал.
«– Мне кажется, я все время надеюсь, что он превратится в кого-то, кем он не является… в кого-то вроде тебя.
– А кто я такой, собственно говоря?
– Я не знаю, как это выразить… кто-то искренний, кто-то, кто старается… – герой.
– Я не герой, Лорен».
Нет, Бо Фортье, не герой.
Глава 11
Лорен
10 лет спустя
Я никогда не делала этого раньше. Это кажется туристическим и банальным. Кроме того, рискуя показаться циничной и холодной, я на самом деле в это не верю. Но Роуз верит. Она всегда интересовалась Вуду и мистицизмом, которые пронизывают Новый Орлеан. Она участвовала в каждом ночном туре с привидениями и столько раз бывала на городских кладбищах, что девушке пора бы уже стать одержимой, и что-то мне подсказывает, что она не откажется от возможности потаскать за собой демона или двух.
– Твоя энергия говорит мне, что ты не хочешь здесь находиться.
Черт, она попала в точку. Я возвращаю свое внимание к женщине, сидящей передо мной: Фиби – экстрасенс. Она похожа на нечто среднее между капитаном Джеком Воробьем и мисс Клео: пышные волосы, золотые украшения до локтей, размазанная черная подводка для глаз. Она одна из ясновидящих, работающих в парке Джексон-сквер, тех, кого я избегала всю свою жизнь. Мы проходили мимо ее столика, и Роуз настояла, чтобы мы остановились и погадали по ладоням. Я отшутилась, потому что ни один человек не глуп настолько, чтобы позволить одурачить себя и потратить 30 долларов на 5 минут ерунды, но вот я сижу, ладонь раскрыта, а энергия, очевидно, закрыта.
Роуз хлопает меня по плечу:
– Да ладно тебе, Лорен! Сосредоточься! Если ты отгородишься от Фиби, как она собирается наладить твою жизнь?
Верно, конечно, как глупо с моей стороны. Я открываю свои чакры. Открываю свой внутренний взор. Чешу лодыжку под столом.
– Расслабь руку, – настаивает Фиби, бросая на меня раздраженный взгляд.
Вздыхаю и откидываюсь на дешевый складной стул. Фиолетовая скатерть, которой она накрыла карточный столик, зацепилась за мой браслет. От благовоний, которые она жжет, у меня слезятся глаза. Мистика явно не для меня.
Фиби разглаживает мою руку, проводя подушечкой пальца по центру моей ладони. Мне щекотно, и я воспринимаю это как хороший знак.
Она наклоняется и хмурит брови. Затем, в течение, как мне кажется, ненужного промежутка времени, я говорю о нескольких минутах, она озабоченно хмыкает, качает головой, хмурится. Затем, я не шучу, она бормочет:
– Нет, нет. Этого не может быть.
– Я знала, что мне следовало сегодня воспользоваться увлажняющим кремом, – язвительно замечаю я. – Вероятно, на моей линии жизни появилось больше трещин, чем обычно.
Ее карие глаза вспыхивают. Верно.
Я пробую еще раз:
– Ммм, хорошо, что ты видишь?
Ее палец проводит по моей коже:
– На тебя вот-вот обрушится что-то серьезное.
– Ух ты. Как автобус?
– Больше.
– Два автобуса?
Роуз наносит еще один удар по моему плечу:
– Она говорит не о долбаном общественном транспорте! А теперь открой свой разум!
Я закрываю глаза и откидываю голову назад.
– Ладно. Итак, что-то серьезное вот-вот обрушится на меня, но мы уверены, что это не связано с автобусами, – резюмирую я, злясь на себя за то, что вообще ввязался в это. – Возможно ли, что эта большая вещь является фигуральной? Типа на меня вот-вот обрушится большой месячный поток?
Я снова открываю глаза.
Фиби качает головой:
– Я не уверена. Просто приготовься.
– Приготовиться? К чему?
Она качает головой:
– Не могу тебе этого сказать.
О, ладно. Спасибо за помощь, Фиби. Иисус. Я смотрю в небо, просто чтобы убедиться, что в этот самый момент на меня не летит самолет.
– Ладно, к черту это, – говорит Роуз, наклоняясь и указывая на мою руку. – Когда она собирается выйти замуж?
Фиби снова хмурится:
– Нет. Никакого замужества в ее будущем, – она наклоняет мою ладонь ко мне. – Видишь? Трещины или не трещины, ваша линия жизни заканчивается здесь. Ты умрешь в одиночестве.
О, боже. Я боялась, что она скажет мне что-то ужасное, но это пустяки. Мне просто нужно подготовиться к тому, что меня поразит таинственная величина, а также приспособиться к моей новой жизни в качестве сварливой старой девы. Лучшие 30 баксов, которые я когда-либо тратила.
– Однако карты могут рассказать другую историю, – говорит Фиби, неловко доставая горсть карт Таро. – Еще за 20 долларов вы можете раскрыть…
– Буууууу, – перебивает Роуз. Она планировала погадать по своей ладони после моей, но вместо этого схватила меня за руку и потащила прочь на площадь.
– Она не знала, о чем говорила! – настаивает она. Мы направляемся к Канал-стрит, чтобы успеть на трамвай, и мне приходится бежать, чтобы не отстать от нее. Толпа собралась в полном составе.
Когда догоняю ее, я соединяю наши локти, чтобы снова не потерять:
– Не знаю, Роуз. У нее были золотые серьги, кольца и все такое, и ты видела тот хрустальный шар у нее на столе? Ты не можешь просто купить эти вещи в Spencer's.
Она бросает еще одну насмешку в мою сторону:
– Послушай, за ночь до того, как я встретила Джереми, экстрасенс сказал мне, что я вот-вот встречу любовь всей своей жизни.
– Хорошо, но разве Джереми не бросил тебя ради парня?
– Дело не в этом!
Я в замешательстве.
– Значит, любовь всей твоей жизни – гей?
– Нет, он отстой, но важно то, что я встретила его на следующий день.
Что ж, я убеждена.
Мы продолжаем идти рука об руку, пока она пытается все мне объяснить, но я слушаю вполуха, затерявшись в шуме вокруг нас. До меня еще не совсем дошло, что я снова живу в Новом Орлеане. Прошло так много времени с тех пор, как я называла Город Полумесяца своим домом – десять лет. Боже, тогда я была другой, такой наивной и неуверенной в себе, совсем ребенком. После школы-интерната мы с Роуз поступили в колледж Уэллсли, как и хотели мои родители. Они думали, что мне следует изучать историю искусств и бизнес в надежде что, вернувшись домой, я смогу погрузиться в художественную жизнь Нового Орлеана. Какое-то время я сопротивлялась, занимаясь литературой, но, в конце концов, я не смогла прочитать ни одного гребаного сонета. В какой момент мы все сможем перестать сосать член Шекспира? (Сразите меня наповал, актеры.) И, что еще хуже, я любила искусство так сильно, как мои родители и хотели, чтобы я любила искусство, что очень раздражало бунтаря внутри меня.
После колледжа я четыре года проработала на аукционе «Сотбис» в Нью-Йорке, в отделе современного искусства. Начинала как скромный стажер, разносивший кофе по офису для всех топ-директоров, брокеров и сотрудников отдела продаж. В конце концов, меня попросили начать помогать в отделе закупок, и к тому времени, когда я ушла, была старшим специалистом, специализирующимся на современной североамериканской живописи с 1900-х по начало 2000-х годов. Энди Уорхол, Джексон Поллок, Марк Ротко, когда одна из их работ поступала в «Сотбис» – я помогала провести оценку и продажу. Работа была захватывающей и стремительной, как и сам город. Нью-Йорк не для слабонервных, с его долгими днями, долгими ночами, дымом и грязью, системой метро, которая каким-то образом работает большую часть времени. В зимние месяцы я несколько дней не видела солнца, а свидания? Об этом можно забыть. На это никогда не было времени. Мой босс была одинокой стервой, и я клянусь, она поручила IT-специалистам взломать мой календарь Google только для того, чтобы разрушить все мои надежды на социальную жизнь.
Но я не жалею об этом. Нью-Йорк сделал меня толстокожей. Часть меня чувствует, что если я смогла выжить там, то смогу сделать все что угодно, вот почему я вернулась в Новый Орлеан. Я собираюсь открыть свою собственную галерею во Французском квартале. Знаю, это не совсем революционно, учитывая, что между Бурбон-стрит и Миссисипи их около миллиона, но я создаю нечто другое – место назначения не только для любителей искусства, но и для каждого туриста, пытающегося запечатлеть в городе момент, который можно опубликовать в «Инстаграме». Я работала с командой дизайнеров, чтобы создать пространство, которое является частично кофейней, частично художественной галереей. Наш латте будет подаваться в нежных розовых чашечках. Наша еда будет вкусной и восхитительной – тосты с авокадо, выпечка и сыр ручной работы. Здесь будет кирпичная кладка, оригинальные деревянные полы и достаточно естественного света, чтобы у девочки-подростка потекли слюнки.
А еще лучше то, что я заказала розовую неоновую вывеску, которая будет висеть снаружи на белом кирпичном фасаде. Название галереи: NOLA. Просто. Мета. У моей маркетинговой команды чуть не случился коллективный аневризм мозга, когда они пытались объяснить мне, насколько это затруднит SEO, но социальные сети находят выход. Это слишком хорошо, чтобы отказаться. Я собираюсь сорвать куш и использовать это место, чтобы привлечь внимание местных художников, таких как моя мать. Ее абстрактные картины идеально подходят для этого – большие полосы ярко-синего, розового и желтого цветов, от которых люди просто тащатся. Она всегда хорошо зарабатывала на своем искусстве, но ей есть куда расти, и я собираюсь использовать то, чему научилась в «Сотбис», чтобы помочь ей в этом.
Мы с Роуз едем по Сент-Чарльз, направляясь к дому моих родителей в Гарден-Дистрикт. В трамвае так тесно, что мы не смогли найти места, поэтому стоим в центральном проходе, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не упасть. Это напоминает мне метро в Нью-Йорке, только трамваи здесь громче. Они проносятся над землей, их низкий гул сопровождается металлическим лязгом, от которого можно оглохнуть. Они украшают пейзаж Нового Орлеана своим милым очарованием Старого Света, но они чертовски медлительны. Большинство местных жителей не пользуются ими, предпочитая вместо этого машину или такси, но сегодня я не смогла устоять.
Роуз начинает говорить у меня за спиной, но громкий металлический лязг заглушает большую часть ее слов.
Я улыбаюсь:
– Что ты говорила? – спросила я.
– Я сказала, – кричит она, – ты уверена, что хочешь использовать деньги из своего траста, чтобы начать бизнес?
Я смеюсь:
– О, ты имеешь в виду бизнес, до открытия которого осталось около двух месяцев? Этот бизнес?
Она закатывает глаза:
– Да. Сейчас еще не поздно отказаться.
– Немного поздновато для сомнений. Я уже наняла двух бариста.
– Уволь их.
– Я уже потратила целое состояние на ремонт здания. Оно идеально.
– Я просто не уверена, что ты полностью готова к этому.
Прищуриваю глаза, сосредотачиваясь на ее беспокойстве:
– Откуда это взялось? Мы только что были там, и ты сказала, что тебе там понравилось.
Ее лицо расплывается в улыбке, и она поднимает руку, чтобы я дала ей пять:
– Поздравляю, ты прошла тест!
Я оставляю ее руку висящей.
– Какой тест?
Она машет рукой, но я продолжаю игнорировать.
– Просто хотела убедиться, что ты действительно предана делу.
– Мне следовало бы отправить тебя в больницу за то, что ты чуть не довела меня до сердечного приступа.
Она невозмутима:
– Вот для чего нужны хорошие друзья. О! Вот наша остановка.
Она дергает за леску, чтобы остановить трамвай, и мы следуем за толпой туристов на Сент-Чарльз авеню. Сейчас начало января, до начала карнавала остаются считанные дни, и в воздухе витает волнение, или, может быть, это просто запах королевских пирогов, которые пекут по всему городу. В любом случае мне это нравится.
– О, посмотри на бусы, висящие на деревьях! – кричит один турист рядом с нами. – Как мило!
Роуз закатывает глаза и тянет меня вперед, стремясь вырваться из толпы.
– Это последний раз, когда я позволяю тебе уговорить меня сесть в трамвай.
Щипаю ее за бок:
– Да ладно тебе! Это весело! Ты будешь сидеть у экстрасенса, но не потерпишь нескольких туристов? Где же твое южное гостеприимство?
Она принимает драматическую позу и говорит голосом утонченной южной красавицы:
– То, что они живут в Наулинсе, еще не значит, что они могут полагаться на доброту незнакомцев.
Пройдя еще два квартала почти бегом, мы, наконец, остаемся одни, прогуливаясь по разбитым тротуарам вдоль особняков, по которым я успела соскучиться за годы своего отсутствия. Я улыбаюсь, когда мы проезжаем мимо дома, изо всех сил цепляющегося за прошлое. Перед входом стоят черные столбы с вылепленными из железа лошадиными головами. Сто лет назад к ним привязывали лошадей. Сегодня это символы статуса.
Я нахожу все это очаровательным. Роуз находит большие, изношенные ступени и разбитые тротуары «едва терпимыми». Она пробудет в городе всего несколько недель, а потом отправится обратно в Бостон. После колледжа мы ездили туда и обратно в гости каждые несколько недель, вместе переживая тоскливые зимы. Думаю, она все еще немного сердита на меня за то, что я вернулась сюда, но я ни о чем не жалею. Сейчас разгар зимы, и на мне джинсовая куртка и тонкий шарф. На земле нет снега, нет слякоти, через которую приходится пробираться по дороге в офис и обратно, нет электронных писем от босса, объясняющего, что мне нужно отменить свидание и снова поработать допоздна. Жизнь прекрасна.
Мой телефон жужжит в кармане, и я достаю его, чтобы увидеть сообщение от папы, спрашивающего, когда буду дома. Я отвечаю, что мы всего в нескольких минутах, а затем вижу еще одно сообщение от Престона, которое пропустила, пока мы ехали в трамвае.
Престон: Мне очень жаль, что меня не будет в городе в эти выходные. Не хочу пропустить твою вечеринку.
Лорен: Это не МОЯ вечеринка!
Престон: Все в силе на следующей неделе? Я заглажу свою вину.
Лорен: Конечно:)
– С кем ты переписываешься?
– Угадай.
Она смеется и закатывает глаза:
– Это не заняло у него много времени, не так ли? Ты вернулась сколько, две недели назад?
– Он просто взволнован тем, что я вернулась в город.
– Угу, и он определенно не тосковал по тебе последние 10 лет.
– Не тосковал, – она бредит. – Судя по фотографиям в его профиле на Facebook, у него было около четырех разных девушек.
Это правда. Мы с Престоном поддерживаем связь на протяжении многих лет, благодаря дружбе наших отцов. Он окончил университет по специальности «архитектура» и работает юристом в фирме моего отца. Он уже не тот сопляк, каким был, когда мы были моложе. Он вырос, возмужал, остыл до того уровня привилегий, который я могу терпеть… ну, в небольших дозах. Он убедил меня пойти с ним на свидание на следующей неделе – я думаю, экстрасенс Фиби была бы рада услышать об этом. Отголоски моего школьного «я» не смогли устоять перед тем, чтобы принять его предложение. Тогда я бы умерла за то, чтобы Престон пригласил меня на свидание. Теперь это кажется забавным способом провести вечер, и скорее всего, он собирается отвести меня в заведение с хорошей картой вин. В общем, терять действительно нечего.
Мы заворачиваем за угол, направляясь к моему дому, и на меня накатывает волна ностальгии. Раньше мы с Роуз каждый день вместе возвращались домой после школы, но когда я оглядываюсь, то не вижу рядом с собой подростковой версии моей подруги. Теперь она стала выше. Ее темные волосы коротко подстрижены в стиле Виктории Бекхэм. Это чушь собачья? Люди не должны быть красивыми ни в подростковом возрасте, ни во взрослом. Мы все должны были бы пережить эти неловкие школьные годы, когда нужно было сжечь все существующие фотографии. У Роуз нет этих фотографий, у нее есть гламурные снимки.
– Почему ты на меня смотришь? – спрашивает она, бросая раздраженный взгляд в мою сторону.
Тянусь к ее руке и сжимаю ее:
– Просто думала о том, как странно, что мы идем домой вместе, прямо как в старые добрые времена.
Она пытается вырваться из моих объятий. Она ненавидит все формы внешней привязанности, и именно по этой причине я в первую очередь схватила ее за руку.
– Отпусти меня, девка.
– Нет. Я заставляю тебя почувствовать мою любовь. Почувствуй запах тех чакр, которые ты заставила меня открыть ранее.
Ее лицо искажается, превращаясь в маску чистого страдания.
– У меня скоро начнется крапивница. Я ненавижу это. Когда ты последний раз мыла руки?
– Смирись, – я размахиваю нашими руками взад-вперед, как будто мы детсадовцы на игровой площадке. – Это наказание.
– За что?
– Вынуждаю космос подтвердить, что я умру в одиночестве.
Она стонет:
– Если ты не отпустишь меня, то умрешь прямо сейчас. По крайней мере, я буду рядом с тобой, медленно выдавливая из тебя жизнь.
– Ты думаешь, это правда? Что сказала Фиби?
– Не знаю, может быть. Я имею в виду, тебе 27, и у тебя никогда не было серьезных отношений.
Я свирепо смотрю на нее, потому что это неправда.
– С Кларком было серьезно.
– Ты ни разу не позволила Кларку остаться на ночь в твоей квартире.
– Почему это так странно? Мне нравится мое личное пространство.
– Какое совпадение, – говорит она, выполняя сложный маневр бегства, которому, вероятно, научилась на занятиях по самообороне. – Я тоже так думаю!
Я смеюсь, когда она встряхивает рукой, словно активно пытаясь избавиться от моих вшей. Это мило. Ей нужна терапия.
Когда мы приходим домой, моя мама на кухне, сидит за столом в испачканном краской халате. Там лежит недоеденный салат, отодвинутый в сторону, немного чая и ее неизменный блокнот для рисования. Похоже, она отказалась от обеда в пользу работы, и мне неловко ее прерывать. Она работает над новой коллекцией картин для NOLA. Я заказала несколько картин, которые будут висеть постоянно, «Оригиналы Кэтлин ЛеБлан».
Она так поглощена своим собственным миром, что не замечает, что мы дома и на кухне, пока мы не оказываемся в нескольких футах от нее.
– Мама.
Она подпрыгивает. Честное слово, а если бы я была грабителем?
– Девочки! – говорит она с яркой улыбкой. – Господи, вы меня до смерти напугали.
– Не знаю, как это возможно, старые полы в этом доме такие скрипучие. Помнишь, когда мы с Роуз пытались улизнуть, но не преодолели и половины лестницы?
Она отмахивается от моих поддразниваний.
– Да, но теперь я стара и плохо слышу. В любом случае вы уже пообедали? В холодильнике есть немного куриного салата, который я приготовила вчера.
Роуз, которая является моей подругой уже почти три десятка лет, знает, что от маминой стряпни нужно отказываться вежливо, но твердо.
Я делаю то же самое.
– Когда ты возвращаешься в Бостон, Роуз?
– В воскресенье.
– О, хорошо! Я волновалась, что ты не сможешь прийти на вечеринку в субботу.
Она возвращается к своему образу южной дебютантки, обмахивая лицо веером и растягивая слова:
– И пропустить возвращение мисс Лорен в общество Нового Орлеана? Никогда!
– Это не то! – я настаиваю, слегка смущенная концепцией Старого Света.
Мои родители устраивают вечеринку 12-го числа, которая случайно совпадает с моим возвращением в Новый Орлеан, и в приглашении могло быть что-то о том, как они приветствуют мое возвращение… и моя фотография могла быть на обложке. Неважно. Я не собираюсь делать из этого событие, я отказываюсь быть «звездой города», как любит говорить мама. Я вообще не хочу быть знаменитостью.
