Текст книги "Красавица и Бо (ЛП)"
Автор книги: Р. С. Грей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
– Бьюсь об заклад, все эти джентльмены-южане сгорают от желания, как следует разглядеть ее взрослой, – продолжает Роуз, как будто проходит прослушивание на роль Скарлетт О'Хара.
Конечно, мама поддерживает ее, и вместе они переходят к разговору о вечеринке. Вместо того чтобы присоединиться, подхожу к холодильнику и играю в игру «Если я это съем, умру?» в поисках закуски. Решаю, что яблоко безопасно, и вгрызаюсь в него как можно громче, в надежде, что это заглушит их голоса. Вечеринка – это все, о чем моя мама говорила последние несколько недель, и если мне еще раз придется выслушивать подробности, я пойду на автовокзал и исполню предсказание этого экстрасенса. К счастью, им не требуется много времени, чтобы перейти от разговоров о вечеринках к жизни Роуз в Бостоне.
Мама делает все возможное, чтобы убедить Роуз вернуться в Новый Орлеан, хотя этого никогда не произойдет. Роуз любит свою жизнь на севере, свою карьеру и своих друзей. А также мужчин. Со времен старшей школы ничего не изменилось. В течение последнего десятилетия я слушала, как Роуз рассказывает о своей личной жизни в мучительных подробностях. О каждом поцелуе, каждой схватке между простынями. У нее никогда не было недостатка в любовниках. Тем временем у меня был Кларк, воспитанный бухгалтер – зануда. Я не думаю, что он когда-либо прикасался ко мне, не спросив сначала моего разрешения, и, хотя согласие – это здорово, не думаю, что мне нужно ставить подпись на пунктирной линии перед каждым поцелуем.
Роуз провела свои 20 с небольшим лет, выясняя, что ей нравится и что не нравится в спальне. Я свои 20 с небольшим потратила время на то, чтобы понять, что предпочитаю – пиццу в глубокой тарелке или фаршированную корочку. Мои выводы: я люблю пиццу. И не могу избавиться от чувства, что мне нужно наверстать упущенное в любовном плане. Я изголодалась по страстному любовнику. Мне нужен Фабио без всех этих волос. Мне нужен Пепе ле Пью без запаха. Мне нужно, чтобы некая безответная подростковая влюбленность, черт возьми, окупила себя.
– НЕ надо, – предупреждает мой мозг, – НЕ ходи туда.
Но уже слишком поздно. Я не могу остановиться. Время от времени мой разум возвращается к воспоминаниям о нем, которые все еще живы, воспоминаниям о том, каково было быть влюбленной в кого-то, когда я была такой молодой и глупой. Не помогает и то, что я стою здесь, на кухне, в месте, где мои мимолетные воспоминания легко воскресают в трехмерном техническом цвете.
Моим щекам становится жарко, и я прижимаю к ним ладони, пытаясь унять то ощущение, которое нарастает внутри меня. Мама спрашивает, не наступила ли у меня ранняя менопауза, и я угрожаю отправить ее в дом престарелых.
– Я имею в виду, думаю, что вся гипотеза «используй это или потеряй» научно доказана, – указывает Роуз. – Возможно, ты действительно высыхаешь.
Я игнорирую ее, все это время пытаясь убедить себя забыть о Бо, повторяя ту же мантру, которую использовала с тех пор, как впервые переехала в Коннектикут, в школу-интернат. К этому моменту эти слова заклеймили мою душу: «Это было всего несколько месяцев. Я едва знала его». И тогда я добавляю кое-что новое: «Я едва знала себя!» Имею в виду, я думала, что Evanescence будет существовать вечно, как и тугие кудри Джастина Тимберлейка! Впрочем, такие рационализации не имеют значения. В лучшем случае они бесполезны, в худшем – бредовые, потому что за последние 10 лет я сотни раз прокручивала в голове каждую из наших встреч, превращая каждую из них в фантазии и сны настолько, что даже не могу вспомнить, что было реальным, а что я выдумала.
Неужели он действительно учил меня танцевать здесь, поздно вечером, в лучах заходящего солнца, просачивающегося между деревьями?
Был ли у меня когда-нибудь во взрослой жизни романтический опыт, который хотя бы приблизился к этому? Однажды на мой день рождения Кларк купил мне массаж для двоих. Это была приятная мысль, пока он не выбыл через три минуты из-за того, что слишком боялся щекотки. В течение оставшейся части моего массажа я слышала, как он спорил в вестибюле о частичном возврате денег.
Поворачиваюсь к холодильнику, чтобы взять немного чая, и мой взгляд устремляется через окно над раковиной на дом на другой стороне улицы. Я дрожу. За те годы, что меня не было, ничего не изменилось. Красивый. Величественный. Все, каким должен быть дом в Гарден-Дистрикт: в итальянском стиле, двухэтажный, с белыми колоннами, темными ставнями, декоративной отделкой из дерева и пышными садами. Густые дубы затеняют участок, и когда я нерешительно подхожу к раковине, то наконец замечаю гордую табличку, висящую на изогнутой чугунной ограде: ПРОДАНО.
Глава 12
Бо
«ИНВЕСТИЦИОННЫЙ АНГЕЛ
Народный герой ускоряет восстановление после урагана»
Туристам, прогуливающимся сегодня по оживленному Французскому кварталу, трудно вспомнить разрушения, причиненные ураганом «Одри». Все благодаря многочисленным службам экстренного реагирования, благотворительным организациям и обычным людям, которые протянули руку помощи на пути к восстановлению Нового Орлеана. Но, когда местные владельцы бизнеса вспоминают десятую годовщину самого дорогостоящего стихийного бедствия в истории Америки, многие говорят, что своим спасением они обязаны именно одному молодому предпринимателю.
– Мои двери не были бы открыты сегодня без Бо Фортье, – сказал Джоэл Милн, владелец и управляющий Lafayette's, ресторана, который уже много лет является неотъемлемой частью этого района. – Все очень просто.
Тридцатипятилетний Бо Фортье является соучредителем и генеральным директором инвестиционной компании Crescent Capital, базирующейся в Новом Орлеане. В дополнение к традиционному венчурному капиталу и ангельскому инвестированию фирма Фортье специализируется на том, что он любит называть «воскрешающим капиталом».
«Подавляющее большинство заявлений о банкротстве после удара «Одри» касалось предприятий, которые процветали до шторма, – объяснил Фортье из своего просторного углового офиса с видом на Французский квартал. – Это были здоровые компании, которым просто нужна была помощь, чтобы встать на ноги, но крупные банки списали со счетов весь город».
Мистер Фортье утверждает, что национальное нежелание реинвестировать средства в город неоправданно усугубило растущий кризис безработицы и бездомности. Он чувствовал глубокое родство с теми, кто был подавлен сложившимися обстоятельствами. Это связь, которая уходит корнями в довоенную историю города.
Его пра-пра-прадед, Уильям Фортье, изобретатель и промышленник, переехал в Новый Орлеан из Франции в первой половине IХХ века. На французский манер он отказался от рабовладения, сколотив свое огромное богатство за счет инноваций и находчивости, а не принудительного труда. Богатое наследие Уильяма, включая великолепное поместье в Гарден-Дистрикт, к сожалению, было утрачено для будущих поколений Фортье, когда в 1960-х годах для его потомков настали трудные времена. Выросший в бедности, в тени взлетов и падений своих предков, Бо посчитал своим долгом попытать счастья в шаткой экономике после урагана.
«Мы не даем деньги в долг с целью обескровить людей выплатой процентов, – сказал он, указывая на стену с более чем ста названиями компаний и логотипами. – В обмен на капитал мы фактически получаем долю в каждом бизнесе. От пивоварен до бутик-отелей – мы лично вкладываем средства в развитие города».
Это не всегда было целью Фортье. Когда ураган «Одри» обрушился на Новый Орлеан, Фортье учился на последнем курсе юридического факультета Тулейна. Из-за значительного разрушения студенты были переведены в Техасский университет в Остине. Именно там он впервые познакомился с Расселом Хэнкоком, другим соучредителем и главным операционным директором Crescent Capital. Сын магната недвижимости Пола Хэнкока, Рассел предоставил первоначальные средства, необходимые для воплощения их плана в жизнь.
«В то время у меня было твердое намерение начать все самостоятельно, – объяснил Фортье. – Но было разумно сотрудничать с Расселом. Вместе мы трудились в течение последнего десятилетия, и теперь Crescent Capital является ведущей венчурной фирмой в Луизиане».
На этом я прекращаю чтение, в основном потому, что это ложь. Не только потому, что Расс не работал ни дня в своей жизни, но также и потому, что я уже прочитал все остальное. Эта чертова газетная статья повсюду. Мне прислали домой 10 экземпляров, и еще полдюжины лежали стопкой на моем столе в день выхода книги. Люди в восторге от этого. Они думают, что это хорошо, что моя преданность городу начинает получать широкое признание, но я не привык быть в центре внимания. И хотя это хорошо для моей фирмы, мне немного не по себе, когда я сажусь в случайный Uber и обнаруживаю свою фотографию, раздутую до эпических размеров, на первой странице Times-Picayune.
– Это ваше? – спрашиваю я, поднимая газету.
Мой водитель качает головой.
– Какая-то дамочка оставила ее раньше, восторгалась этим придурком на обложке. – Его пристальный взгляд перемещается на мое лицо, и он прищуривает глаза.
– Он вроде как похож на тебя.
Отбрасываю газету в сторону:
– Я его не знаю.
Он хмыкает:
– Я тоже не знал до начала этой недели. Включишь новости, а они только об этом и говорят. Какой-то парень по имени Фортье, который вложил кучу денег после «Одри». Подумаешь, не собираюсь отсасывать у какого-то банкира только потому, что он нашел какой-то новый способ разбогатеть.
– Тебе не обязательно сосать чей-то член, если ты этого не хочешь, – я смеюсь.
– Я просто говорю, что в этом такого особенного? Не то чтобы он рисковал жизнью или что-то в этом роде. Богатые парни вроде него…
– Он не был богат.
Его глаза снова встречаются с моими в зеркале:
– Что?
– Вы сказали «богатые парни вроде него», но тогда он не был богат. Вот почему это хорошая история.
Он усмехается, как будто это его раздражает, а затем его глаза снова встречаются с моими в зеркале заднего вида.
– Уверен, что не знаешь его? Ты мог бы быть его близнецом.
– Уверен. Остановитесь здесь, – говорю я, указывая на тротуар, когда мы останавливаемся на красный свет.
– Но вход находится за углом, – говорит он, не решаясь закончить поездку пораньше и снизить стоимость проезда. – Движение просто перекрыто из-за какого-то мероприятия с красной дорожкой или чего-то в этом роде.
Именно по этой причине я настаиваю, чтобы он высадил меня прямо здесь. Прежде чем выхожу, наклоняюсь и даю ему на чай хрустящую стодолларовую купюру.
– Считай, что это последняя инвестиция наглеца, фелляция не требуется, – язвительно замечаю я, закрывая дверь. Направляюсь на бал, отряхивая свой смокинг, который сидит на мне, как вторая кожа. Помню, как семь или восемь лет назад мы с мамой ходили выбирать мой первый костюм. Он был нужен мне для какого-то мероприятия, а до этого я брал напрокат только дешевые варианты. Она потащила меня в «Нордстром» и попросила портного измерить каждый уголок и трещинку. Когда доставили этот смокинг, я навсегда расстался с прокатом.
Достав из кармана тонкую черную маску и повязываю ее на лицо, прежде чем завернуть за угол. Это скрывает мою личность ровно настолько, чтобы, когда я прохожу по красной дорожке, никто не пытался остановить меня, чтобы быстро сфотографировать. После напряженной, насыщенной СМИ недели, которая у меня была, я очень благодарен за краткий период анонимности.
Бал проходит в Muriel's Jackson Square, высококлассном ресторане в самом сердце Французского квартала. Я ел здесь достаточно раз, чтобы знать это место как свои пять пальцев.
– Простите, сэр? Могу я узнать ваше имя? – спрашивает служащая у двери, держа айпад наготове.
– Бо Фортье.
Я не упускаю из виду едва заметное изменение ее улыбки, признание, к которому я все еще привыкаю.
– Конечно! Маска сбила меня с толку. Проходите прямо внутрь. На первом этаже есть зал для танцев и закусок, а на втором – гостиная.
Я киваю ей, проходя внутрь мимо нее. Здесь многолюдно, фойе ресторана забито суетящимися людьми. Женщины снимают пальто и шарфы, передавая их обслуживающему персоналу, прежде чем встать в очередь на прием и поприветствовать хозяев.
Очередь движется быстро, и не успеваю я оглянуться, как оказываюсь перед господином ЛеБланом, протягивая руку, как и все до меня. Он внимательно разглядывает меня за маской и заключает в объятия.
– Бо, – говорит он, и его голос эхом разносится над толпой. – Рад тебя видеть, сынок.
Прошло уже 10 лет с тех пор, как я снимал их квартиру, но я очень часто видел его и миссис ЛеБлан в городе. Нас приглашают на одни и те же мероприятия, но я обычно на них не хожу. У меня не было времени, но сегодня вечером я очистил свое расписание.
Миссис ЛеБлан улыбается, и когда я отстраняюсь, она заключает меня в свои объятия.
– Я так рада, что ты смог прийти сегодня вечером! Лорен будет так счастлива, что ты здесь!
Я складываю черты лица в простую улыбку, еще чуть-чуть, и миссис ЛеБлан это заметит:
– Лорен здесь?
Конечно, это так. Я знал, что она будет на маскараде. Ведь он устраивается в ее честь, а также в честь начала карнавального сезона. Двенадцатая ночь знаменует собой окончание Рождества и начало Карнавала. С сегодняшнего дня и до Марди Гра (по-французски «Жирный вторник») жители Нового Орлеана будут изо всех сил налегать на жирную пищу и крепкие напитки. Я, например, планирую предаться другому греховному удовольствию.
Миссис ЛеБлан улыбается.
– Так и есть. Я видела ее всего минуту назад, она должна была быть здесь и приветствовать всех вместе с нами, но я думаю, что Роуз увела ее.
Улыбаюсь, обещаю встретиться с ними позже и направляюсь в бар, внезапно испытывая желание увидеть девушку.
Не смущайтесь: я не тосковал по Лорен в течение десяти лет, я был слишком занят. В те первые несколько месяцев после урагана «Одри», я много думал о ней. Мне было бы интересно, что она делала, где была. Я увидел в интернете, что «МакГи» временно закрылся на ремонт, как и Тулейн. Я знал, что она, вероятно, не осталась в Новом Орлеане. И мог бы спросить ее родителей, когда виделся с ними на протяжении многих лет, но намеренно воздерживался. Последнее десятилетие было посвящено бизнесу, в частности, росту капитала Crescent Capital.
– Я бы узнал эту уродливую рожу где угодно, в маске или без нее.
Смеюсь и поворачиваюсь, чтобы увидеть Расса, моего делового партнера, с бокалами в каждой руке. Он чокается ими, прежде чем протянуть один мне. Это темный ром с колой.
– А не староваты ли мы для таких напитков? А это что-то новенькое?
Он одним глотком осушает три четверти стакана в ответ на первый вопрос, прежде чем провести рукой по смокингу для второго:
– Так и есть. «Том Форд».
– Ты выглядишь как придурок.
– Богатый придурок, – он ухмыляется и поднимает свой бокал, как будто произносит тост. – И меня это вполне устраивает. Выпьем за одну ночь плохого поведения.
– Одну ночь?
Рассу не нужны оправдания.
– Одна ночь сегодня, потом одна ночь завтра и так далее – это называется жить настоящим моментом. В конце концов, сейчас сезон карнавалов.
Качаю головой и отпиваю глоток своего напитка. Расс вызывает в людях чувства, граничащие с крайностями: восторженную любовь или жестокую ненависть. Он богатый сын застройщика. Северянин по рождению, южанин по выбору. Красивый, обаятельный, немного придурковатый. Мы познакомились в Остине, когда я заканчивал последний семестр на юридическом факультете. Будь у меня выбор, я бы предпочел начать самостоятельно, но у Расса было то, в чем я так нуждался: наличные деньги – много денег.
Хотя работать с ним было нелегко. Мы могли бы быть как братья, но, как братья, мы обычно близки к драке. У Расса было совершенно иное воспитание, чем у меня, и он носит эту привилегию, как безвкусное ожерелье из бисера, ежедневно испытывая мое терпение. Я один работаю в офисе с понедельника по пятницу (и часто по выходным). Расс приходит, когда ему хочется, больше для галочки, чем для чего-либо другого. Клянусь, в половине случаев это делается только для того, чтобы он мог украсть алкоголь из моего мини-бара. Теперь я прячу все намного лучше.
Хотя я не против его отсутствия, мне нравится руководить шоу, и я не умею делиться. Иметь дело с правлением – это уже само по себе плохо. Расса хотя бы легко контролировать. Он заботится о прибыли, и я с удовольствием ее получаю, потому что чем богаче он, тем богаче я.
Допиваю свой напиток и передаю его официанту, совершающему обход.
– Кэсси здесь.
– Кто? – Спрашиваю я.
– Девушка, с которой ты некоторое время встречался в прошлом году. Я думал, она тебе понравилась.
– Да, конечно, – говорю я, успокаивая его. Не помню никакой Кэсси.
И тут меня осеняет.
– Ты имеешь в виду Кэти?
– Да, я так и сказал.
Фыркаю себе под нос. Не уверен, чего ожидал, он едва может вспомнить имена женщин в своей жизни, не говоря уже о моей.
– Тебе следует попытаться поговорить с ней, – говорит он, осматривая комнату. – Она выглядела довольно хорошо для кого-то по имени Кэти.
– Мне это неинтересно.
Он напевает:
– Это очень плохо.
– Что ты имеешь в виду?
Он поворачивается, и я вижу этот блеск в его глазах, тот самый, который меня немного пугает. Такой же взгляд был у него прямо перед тем, как он выложил на аукционе полмиллиона долларов за канареечно-желтый Porsche 918.
– Это значит, что ты наконец-то выйдешь на сцену сегодня вечером, приятель, – он хлопает меня рукой по плечу, и я борюсь с желанием врезать по его самодовольной улыбке. Благодаря моему новообретенному увлечению боксом, я мог выбить все эти красивые зубы одним ударом.
– Больше не запирайся в офисе.
Расс не любит пустых слов. Я сужаю глаза.
– Что ты сделал?
Он кладет руку мне на плечо, чтобы развернуть меня к переполненному залу.
– Ты видишь эти маленькие карточки, которые держат женщины?
Не видел, пока он не упомянул об этом. Они маленькие, изящные, с позолотой, размером не больше визитной карточки. Некоторые из них носят их, повязав на запястье ленточкой.
– Это карточки для танцев, – объясняет он, и я хмурюсь. Что это, 1800-е годы? – И давайте скажем, что до конца вечера Бо Фортье будет танцевать.
– Забавно.
– Ты думаешь, я шучу, но это не так. Скоро начнется первый танец, и посмотри сюда, я думаю, это твой первый партнер.
Симпатичная брюнетка подходит к нам с робкой улыбкой на розовых губах. За своей маленькой черной маской она переводит взгляд с Расса на меня.
– Бо Фортье? – застенчиво спрашивает она. – Кажется, я должна танцевать с вами первой?
Она показывает свою карточку так, словно это повестка в суд. В ячейке номер один я вижу свое имя, написанное грубыми каракулями Расса. Хочу протестовать. Хочу вытащить Расса за шиворот на улицу и научить его не вмешиваться в жизни людей. Хочу сказать этой милой женщине правду и отшить ее, но мои манеры укоренились в ДНК. За нами наблюдают люди, и я не буду ставить ее в неловкое положение перед друзьями.
Поворачиваюсь и хлопаю Расса рукой по плечу, чувствую, как его колени подгибаются под моим весом. Его темные глаза вспыхивают страхом как раз перед тем, как у него хватает ума скрыть это.
– Не уходи далеко, приятель. Я хотел бы перекинуться с тобой парой слов после того, как этот танец закончится.
Он моргает и сглатывает. Страх уже прошел. Это та привилегия, которая снова приходит на ум, Расс создает последствия, но он никогда от них не страдает. Для него люди – игрушки.
– Я буду прямо здесь, – обещает он с веселой ухмылкой, но мы оба знаем, что это ложь. Он будет прятаться до тех пор, пока мое раздражение не утихнет до минимума, пока я не буду готов пошутить по этому поводу. Он знает, что я никогда не умел таить обиды. Кроме того, он, вероятно, думает, что делает мне одолжение. Бывают розыгрыши и похуже.
Моя первая партнерша по танцам, Мэри, милая и разговорчивая. Она делает всю работу, пока я веду ее по крошечному танцполу. На площадке так тесно, что мы толкаемся с другими парами, но никто не возражает. Музыка звучит громко, а смех еще громче. Мы хорошо проводим время. Я мог бы танцевать с Мэри остаток ночи и пойти домой счастливым, но потом замечаю человека, ради которого пришел сюда.
Лорен.
Никогда еще в моей груди, в моих ушах не было такого сильного биения. Я слышу, как оно стучит.
Мэри продолжает говорить, а я киваю, но мое внимание приковано к Лорен ЛеБлан. Она танцует с кем-то на другом конце танцпола, то появляясь, то исчезая из виду. Я вытягиваю шею, чтобы снова найти ее там. Ловлю ее на одну секунду, а потом она снова исчезает. В этой комнате слишком много людей, слишком много пар отделяют ее от меня. Поворачиваю Мэри, и мы пробираемся сквозь толпу, расталкивая людей с дороги.
– Э-э, ты не мог бы немного притормозить? – спрашивает Мэри с застенчивым смехом.
Я забыл о ее существовании и, вероятно, позже буду сожалеть об этом, но прямо сейчас каждая клеточка внутри меня вибрирует от потребности добраться до Лорен.
Музыка достигает крещендо, и я теряю ее из виду. Танцоры начинают замедляться, и знаю, что скоро все закончится, я волнуюсь, что после этого могу больше не найти ее. Люди хлопают и кланяются своим партнерам, а затем пары расходятся. Я все еще держу Мэри за руку, мыслями отсутствуя в этот момент. Она дергается, и я отпускаю ее. Она вздыхает с облегчением, бормочет: «Спасибо», и убегает, радуясь, что избавилась от своего невнимательного партнера.
Где-то Расс наблюдает за нами и смеется. Мне должно быть не все равно, но потом толпа расступается ровно настолько, чтобы я заметил Лорен, и теперь она не двигается. Она стоит в стороне от танцпола, зажатая между двумя мужчинами в дьявольских масках, в смокингах, которые улыбаются ей сверху вниз так, словно хотят ее съесть.
И тут меня осеняет: я пришел сегодня вечером с намерением воссоединиться с призраком из моего прошлого, но женщина, стоящая в нескольких футах от меня – не призрак. Она из плоти и крови, с розовыми щеками и золотисто-светлыми волосами. Они ниспадают ей на спину, той же длины, что и десять лет назад, за исключением того, что теперь локоны не такие дикие и свободные. Даже несмотря на ее маску, знаю, что это она, в ту же секунду, как замечаю ее с другого конца комнаты. Верхняя часть платья обтягивает ее изгибы, но юбка развевается вокруг нее, как облако. Я вижу достаточно намеков на ее молодость, чтобы понять, что моя старая подруга где-то там, но так много изменилось. Ее скулы кажутся неуловимо выше. Лицо, которое раньше было круглым и милым, теперь приобрело форму сердечка и стало скромным. Мой желудок туго сжимается, когда вижу блеск в ее глазах, который, словно шепчет: «Правила изменились».
В те времена ее красота не имела никакого значения, как изысканное произведение искусства, надежно спрятанное за музейным стеклом. Мне и в голову не приходило переступить через бархатный канат – она была слишком молода, а я был слишком стар…
Но теперь она слишком близко, и она наклоняется еще ближе.
К другому мужчине.
Четыре шага, и тогда я узнаю, все так же выразительны ее глаза, все так же сладок ее голос, все так же любит она говорить, говорить и говорить или время превратило ее в ту, кого я никогда не знал?
Она смеется и прижимает руку к груди, отдаваясь моменту всем телом. Прежде чем осознаю, что делаю, я улыбаюсь вместе с ней, зараженный так же, как и два придурка по обе стороны от нее.
Я мельком замечаю ее открытую танцевальную карточку, когда один из мужчин теребит ее. Полная, каждая строчка заполнена, и уверен, что, если бы она позволила, по бокам тоже были бы каракули. Оборотная сторона была бы заполнена чернилами дважды, слоями со всеми именами в комнате, кроме моего.
Глава 13
Лорен
Весь вечер я не могла перевести дух. Я ожидала, что сегодняшний вечер будет состоять из старых друзей, кого-нибудь из коллег моего отца, может быть, эклектичных приятелей-хиппи моей мамы. Интимная встреча, а не этот цирк с тремя кольцами. Мои родители пригласили полгорода, и, по-видимому, всем был дан строгий приказ вмешиваться в мою личную жизнь. Когда я приехала и вышла из родительской машины, меня сразу же увела подруга моей мамы, которая хотела познакомить меня со своим сыном.
– Он врач, – сказала она. – Пластический хирург, речь идет о двух зайцах одним выстрелом!
С тех пор меня передавали по кругу, как горячую картофелину. У каждого есть кузен, брат или (не дай бог) дядя, с которым они хотели бы меня познакомить. Сначала я была польщена, но теперь думаю, что совершила ошибку, упомянув о своей личной жизни маме на днях за завтраком.
Что я сказала: «Думаю, теперь, когда вернулась, мне хотелось бы чаще ходить на свидания».
Что она услышала: «Я отчаявшаяся, одинокая неудачница. Пожалуйста, превратите предстоящую вечеринку в аукцион крупного рогатого скота, на котором я – почетная телка».
Не то чтобы я была готова броситься на шею следующему завидному холостяку, который попадется мне на пути. Это больше похоже на то, что у меня наконец-то появилось время осознать, как мало близости у меня было за последние несколько лет. Раньше я не шутила. Я действительно считаю, что больше думаю о пицце, чем о своей личной жизни. Пеперони превыше секса? Этого не должно быть, даже если это только что вынутый из духовки, сочный, сырный шедевр. Я в Новом Орлеане и готова к любви, хотя теперь сожалею, что сказала своей матери, что нахожусь «в активном поиске» – подозреваю, что большая часть внимания, которое я привлекла сегодня вечером, как-то связана с ней и ее ртом, жаждущим внука.
Возьмем, к примеру, этих двух парней. Они достаточно милые, но я не могу от них избавиться. Ранее я пыталась вырваться, чтобы сходить в туалет, и один из них сказал, что сопроводит меня. СОПРОВОДИТ так, как будто на меня нападет чаша с пуншем. Удивлена, что второй не предложил подогреть сиденье.
– Итак, твоя мама сказала мне, что ты говоришь по-испански, – говорит холостяк № 1.
Я неловко улыбаюсь.
– О, э-э, не совсем. Думаю, что изучала его в течение семестра или двух в старшей школе.
– Te quiero mucho11, – говорит он, довольный собой.
– О, – говорю я, чувствуя себя неуютно из-за преувеличенного произношения буквы «Р». – И еще «Тако Белл».
Холостяк № 2 пользуется этой возможностью, чтобы сказать мне, что он говорит по-французски.
– Свободно, я бы добавил. Говорят, это язык любви, – а потом, клянусь, его брови слегка приподнимаются, как будто он пытается соблазнить меня ими. Должна признаться, они произвели на меня большее впечатление, чем его языковые навыки. Они похожи на двух гусениц, накачанных кофеином.
– Сделай это еще раз.
– Что? – спрашивает он.
– Эту штуку с бровями.
Он подшучивает надо мной, а затем Холостяк № 1 пробует это сам, как будто я действительно собираюсь выбирать своего следующего парня, основываясь на способностях играть бровями. Все это вызывает у меня приступ смеха, и они присоединяются, как будто они в курсе шутки. Когда мой смех стихает, я задаюсь вопросом, осознают ли безумные люди тот момент, когда они сходят с ума. Неужели мой выбор на самом деле такой скудный?
Это разочаровывает. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз так наряжалась, и не могу избавиться от ощущения, что вернулась в свои дни дебютантки. Опускаю руку и ощущаю подушечками пальцев шелковистую юбку своего платья. Забавно, я бы все отдала, чтобы носить такое платье в старших классах. Я так привыкла набивать свой лифчик салфетками, туалетной бумагой, прокладками, словом, всем, что было под рукой, что сейчас все еще испытываю небольшой трепет, когда смотрю вниз и вижу настоящую ложбинку между грудями. Я имею в виду, это не декольте с большой буквы С. Роуз по-прежнему превосходит меня в области изгибов, но они есть, и сегодня вечером я чувствую себя женственной и свирепой. Хочу свести лица холостяков № 1 и № 2 вместе, чтобы их брови прилипли друг к другу, как липучки. Хочу улизнуть и найти кого-нибудь, ради кого стоит надеть это платье.
Однако ситуация с танцевальной карточкой не помогает. Из-за этого я уже пережила две неловкие встречи. Первым мужчиной был мой дядя Ларри. Безнадежно старый, экстравагантный гей, однако отличный партнер по танцам. Он вертел мной, как сказочной лентой на веревочке, и, к сожалению, он установил слишком высокую планку. Мой следующий партнер был ужасен, он больше подходил для танца робота, чем для вальса. В итоге мне пришлось вести его за собой, а не наоборот, что неизбежно заставило меня вспомнить о Бо и той ночи много лет назад.
«Тебе бы понравилось, когда тебе было 17?»
«Если бы девушка умела вести за собой?»
И, может быть, именно потому, что я уже думаю о нем, мне кажется, я вижу его стоящим в толпе на балу. Проходит примерно час или около того после приезда на бал, и я развлекаю разношерстную компанию завсегдатаев вечеринок, когда поднимаю взгляд и замечаю его в другом конце зала. Человек в маске черноволос, высок и широкоплеч, как моя ожившая старая кукла Кен. Он затмевает всех мужчин вокруг себя, и дело не только в том, что он крупнее или безупречно одет. Дело не в скулах, не в полных губах и не в глазах, которые… устремлены прямо на меня.
Я краснею и отворачиваюсь.
Это не может быть он.
Боже, я действительно изголодалась по ласке. Так сильно хочу, чтобы Бо был здесь, что у меня возникли галлюцинации.
– Что в этом пунше? – Я спрашиваю человека рядом со мной.
Он маленький человечек с большими зубами и в очках еще больше. Его имя следующее в моей танцевальной карточке, но я буду возвышаться над ним. Даже сейчас, когда он поворачивается ко мне, мне кажется, что он видит мои ноздри.
– Что?!
– Ты думаешь, кто-то подсыпал наркотики в пунш? – я перекрикиваю громкую музыку.
Он улыбается и с энтузиазмом кивает.
– Спасибо! Я только что подстригся!
– Неважно, – я жестом подзываю его поближе, чтобы он мог меня услышать. – Ты видишь того мужчину на девять часов? Высокий, симпатичный, от него исходит такая сильная, молчаливая аура?
Он поворачивается и приподнимается на цыпочки, оглядываясь по сторонам в поисках того, о ком я говорю. В его поисках так мало тонкости, что я сразу же пожалела, что спросила его.
– Господи, перестань вертеть головой, как будто ты попал в круговорот. Я сказала – на девять часов. Да, туда. Видишь его?
– Высокий парень?
Я нетерпеливо киваю.
– Красивый?
Мое сердце раздувается на три размера.
– Да-а-а-а.
– Черный смокинг?
О боже, у меня вспотели руки.
– Да, да!
– Нет, я не вижу никого с таким описанием.
Ты, должно быть, шутишь надо мной.
Я поворачиваюсь туда, где только что видела его, и, конечно же, его там нет. Мне действительно показалось. Чувствую разочарование атомного уровня. Я даже не осознавала, что надеялась, что он будет здесь сегодня вечером, до этого самого момента.
