Текст книги "Театр Клары Гасуль"
Автор книги: Проспер Мериме
Жанры:
Драматургия
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ
Донья Мария одна.
Донья Мария. Кто бы мог подумать?.. Я ни на что не надеялась, но такого удара все-таки не ожидала! Отец Эухеньо любит другую!.. Он любит Франсиску. Что ж, она красива, мужчинам только этого и нужно... Донья Франсиска – моя соперница... и победительница! Могла ли я подозревать?.. Они хотят моей смерти, они ей будут рады... Слава богу! Окно еще открыто, драгоценный сосуд скоро будет мой... Вот она, моя судьба! (Влезает через окно в аптеку и минуту спустя возвращается. Рассматривает склянку.) Совсем немного. Такая смерть не очень страшна. Долго страдать не будешь. Нехорошо, что я поспешила отдать письмо, – моя тайна умерла бы вместе со мной. То-то помучались бы они, доискиваясь причины моей смерти! Говорят, стыдно женщине первой признаваться в любви. (С отвращением.) Франсиска так именно и поступила... Он покажет ей письмо, они вместе начнут обсуждать его... Смешное, глупое письмо! Но смерть моя поправит все. Что они тогда скажут? Хотела бы я знать, покончила ли бы с собой Франсиска на моем месте? Франсиска? Выдумала тоже! Поплакала бы и, смочив слезами платок, утешилась, а я... Нет, их поразит моя смелость, они скажут: «Бедная крошка! Такой ребенок, а умерла, как воин, как римлянин». В лучшем случае прослезятся, а я буду счастлива тем, что устроила их счастье... Счастье Франсиски, Франсиски, которую я ненавижу, которую я только что, когда она медленно разрывала мое сердце на части, с радостью заколола бы кинжалом!.. Пожертвовать своим счастьем ради соперницы! Да, это жестокая пытка! Быть может, когда-нибудь Эухеньо поймет, кто из двух соперниц выше... Нет, никто не будет так тебя любить, как я! А когда я умру – ты...[7]7
Та te holgarás con ella en la cama, comprada de mi dinero. (Прим. автора.)
Ты насладишься с ней на ложе, купленном на мои деньги (испан.).
[Закрыть] Ну что ж! Пусть я пожертвую всем, пусть, наконец, он узнает меня! (Достает записную книжку и пишет.) «Завещаю подруге моей...» (С горьким смехом.) Подруге! «...Франсиске Гомес все мои брильянты и деньги, положенные моим дядей на мое имя... у сеньоров Арьяса и Кандадо».
Стук.
Ах, это Рита! Что ж, закрывай окно, теперь можно. Смерть улетела оттуда, она у меня в руках!
Входит Рита.
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ
Донья Мария, Рита.
Рита. Это опять я... Надо окно закрыть. (Закрывает.) Барышня! Что это с вами? Вы такая печальная!
Донья Мария. У меня ужасно болит голова.
Рита. Не лечь ли вам в постельку? Может, хотите чего принять?
Донья Мария. Нет, спасибо. Ах да, Рита, принеси мне стакан лимонаду!
Рита. Мигом приготовлю.
Донья Мария. Нет, не стоит, дай лучше стакан воды.
Рита. Сию минуту. (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ
Донья Мария одна.
Донья Мария. Больше всего на свете мне жаль этого свежего садика. Нет, раз отец Эухеньо с Франсиской сделали его местом своих свиданий, мне и его не жалко. (Глядит на руки.) Дрожу... хотя и не боюсь. Женщина не так сильна, как мужчина. Впрочем, один храбрый кастильский полководец тоже дрожал во время битвы. Ах! Кто это? Отец Эухеньо!
ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ
Донья Мария, брат Эухеньо.
Брат Эухеньо(в сторону). Бедное дитя! Дрожит! Мне жаль ее.
Донья Мария(в сторону). Не решается заговорить.
Брат Эухеньо(возвращает ей распечатанное письмо). Донья Мария! Вот ваше письмо, я прочел его.
Донья Мария. Упреки бесполезны, отец Эухеньо, избавьте меня от них.
Брат Эухеньо. Нет, донья Мария, упрекать я не стану, ибо, надеюсь, совесть заговорила в вас и в глубине души вы раскаиваетесь, что написали мне это странное послание. Смущение, которое я читаю на лице вашем, убеждает меня, что сердце у вас отнюдь не испорченное и что это юный ветреный ум толкнул вас на такой опрометчивый поступок. Я мог бы доказать вам, как дурно, скажу больше – почти безнравственно обращаться со столь... мирской речью к священнослужителю, связанному торжественными обетами. Видно, уж очень легкомысленно и недостойно было мое поведение, раз вы могли усомниться в моем благочестии. Я, верно, так же виноват, как и вы, – жаловаться не на кого! Но, бедное дитя мое, мне все же хотелось бы указать вам на ваше безрассудство. Предположим на минуту, что я забыл клятвы, произнесенные перед алтарем, и оказался повинен в деянии, недопустимом для всякого человека, кощунственном и богопротивном, если его совершает духовное лицо, – каким несчастиям я бы вас подверг! Мирянин, соблазнивший девушку, всегда может покрыть грех, а священник не может. Скрытность и осторожность прячут на время преступление от людских взоров, но рано или поздно тайна обнаружится, позор неизбывен. Ваше доброе имя, высшее благо женщины, погублено навсегда, и за несколько дней суетного наслаждения вы обречете себя на долгие годы раскаяния и угрызений совести.
Донья Мария. Отец Эухеньо! Почему вы не вспомнили об этих прекрасных истинах, признаваясь в любви Франсиске?
Брат Эухеньо. Франсиске? Я вас не понимаю!
Донья Мария. Отец Эухеньо! Франсиска мне рассказала все! Мне, право, обидно: я была с вами откровенна, даже слишком откровенна, а вы со мной лицемерите.
Брат Эухеньо. Ах, не думайте...
Донья Мария. И в этом саду, под этим деревом, вы играете роль священника! Почему вы прямо не скажете: «Я люблю Франсиску»? Это было бы куда благороднее.
Брат Эухеньо. О, как мне стыдно!.. Да, донья Мария, мы в вашей власти. Можете нас выдать, если хотите.
Донья Мария. Ах, отец Эухеньо! Чем я подала повод к тому, чтобы вы заподозрили меня в такой низости?
Брат Эухеньо. Я не прав, признаю, но все же я в ваших глазах преступник... Да я и в самом деле преступник!.. Я знал, каким опасностям подвергаю вашу подругу, но, верьте мне, я долго боролся с этой пагубной страстью, и если, наконец, уступил...
Донья Мария. Зачем вы передо мной оправдываетесь? Я понимаю вас и одобряю. Есть средство предотвратить опасность, я о нем только что говорила с Франсиской, бежать в страну, где вы могли бы обвенчаться.
Брат Эухеньо. Этого-то я и хочу, но...
Донья Мария. С деньгами все легко. Я могу дать взаймы донье Франсиске. Живите с ней счастливо.
Брат Эухеньо. Я потрясен вашим великодушием, я преклоняюсь перед вами...
Донья Мария. Прощайте, отец Эухеньо! (Улыбается.) Вы понимаете, что теперь наш разговор не может доставить мне удовольствие. Давайте же расстанемся...
Брат Эухеньо. Моя благодарность...
Донья Мария. Прощайте!
Брат Эухеньо. Позвольте... (Хочет поцеловать ей руку.)
Донья Мария. Отныне я для вас не женщина, отец Эухеньо, в лучшем случае – друг.
Брат Эухеньо. Пошли вам бог человека, достойного вас! (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ
Донья Мария одна.
Донья Мария. Роковая минута близка. Вот Рита несет мне лимонаду, – он избавит меня от всех скорбен дольнего мира... Боится каплю пролить... Идет, словно на похоронах... Мои похороны будут необычные. Виновница моей смерти, конечно, будет держать надгробный покров... А он совершит отпевание... Ха-ха-ха!.. Да нет! Ведь я самоубийца, я проклятая, таких в церковь не вносят, закопают где-нибудь в укромном месте. Не все ли равно? Лишь бы в могиле не думать больше о том, что так терзает меня здесь.
ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ
Донья Мария, Рита.
Рита. Вот вам полный стакан лимонаду, со льдом приготовила. Пейте, пока не нагрелся.
Донья Мария. Милая Рита! Мне стыдно вечно тебе надоедать, но сделай мне одолжение, отнеси эту книгу ко мне в комнату!
Рита. Слушаю, барышня.
Донья Мария. Я скоро уеду из монастыря, Рита, но птиц с собой не возьму. Дарю их тебе, позаботься о них.
Рита. Вы уезжаете из монастыря?
Донья Мария(вырывает лист из записной книжки и пишет). Да. Вот тебе. По этой бумажке ты получишь триста пиастров у сеньоров Арьяса и Кандадо, они живут на Морской площади.
Рита(в изумлении). Барышня!..
Донья Мария. Это птицам на корм. Ты хорошо будешь за ними ухаживать, правда?
Рита. Бог с вами, барышня, зачем деньги? Мне довольно, что птицы ваши.
Донья Мария. Нет, возьми записку и отнеси книгу.
Рита. Барышня, да вы плачете!..
Донья Мария. Ничего, иди!
Рита. Я подожду, пока выпьете...
Донья Мария. Стакан с блюдцем я сама отнесу. Оставь меня...
Рита. Барышня, милая! Какие вы странные нынче!..
Донья Мария делает ей знак удалиться.
Осыпали подарками, плачете...
Донья Мария. Прощай, Рита!
Рита хочет поцеловать ей руку; донья Мария целует Риту.
Оставь же меня! Уйди, прошу тебя!
Рита(в сторону). Другие радуются, как из монастыря уезжать, а она плачет. (Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ
Донья Мария одна.
Донья Мария. Только она одна во всем монастыре меня и любит. Когда я с ней прощалась, то почувствовала, что силы оставляют меня... Смелей! Еще немного, и все будет кончено. (Всыпает часть содержимого склянки в стакан с лимонадом.) Цвет лимонада не изменился. Не знаю, почему, но для меня черный яд страшней прозрачной воды... (Берет стакан и ставит на скамейку.) Чтобы умереть, надо иметь мужество... Стоит мне вылить напиток, и я удержу мою жизнь, иначе она вот-вот улетит... Какой позор! Я стану презирать себя. Итак! (Хочет взять стакан.)
Входит донья Франсиска.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ
Донья Мария, донья Франсиска.
Донья Франсиска. Марикита! Я опять пришла тебя мучить! Ну, как ты себя чувствуешь?
Донья Мария. Хорошо. Скоро будет еще лучше.
Донья Франсиска. Дорогая подружка! Окажи мне еще большую-пребольшую услугу! Согласишься, возьму у тебя деньги.
Донья Мария. Говори.
Донья Франсиска. Садовник купил огромного пса, чтобы он сторожил апельсины. Это большая помеха нашим свиданиям. Уступи мне на ночь твою комнату! Ее окно выходит во двор, стена низкая, влезть по ней легко. У нас есть веревочная лестница. А ты переберешься в мою комнату, от скуки возьмешь мои книжки.
Донья Мария. Тебе нужна моя комната?
Донья Франсиска. Да, дорогая!
Донья Мария. Вечером она к твоим услугам.
Донья Франсиска. Какая ты добрая, Марикита! Вот блаженство! Вместо бесконечных скитаний всю ночь напролет очутиться в уютной комнате с альковом!
Донья Мария. Больше тебе ничего не нужно?
Донья Франсиска. Ты ангел!.. Ах! Стакан лимонаду! Ты весь его выпьешь?
Донья Мария. А ты тоже хочешь?
Донья Франсиска. Стакан большой – оставь мне половину, я умираю от жажды.
Донья Мария. Пей на здоровье!
Донья Франсиска. Я выпью первая, вот ты и узнаешь мои мысли. (Пьет.)
Донья Мария(в сторону). А ты – мои.
Донья Франсиска(выплескивает остаток). Ах, какой отвратительный вкус!.. Что могло быть в лимонаде?.. Ах, какой ужас! Все горло сожгло!.. Но что с тобой? Что ты смотришь на меня и плачешь?.. Отчего ты дрожишь?.. Боже! Я вся горю... Господи!.. Что ты дала мне?.. Отвечай же!.. Мария!.. Ах!.. Я задыхаюсь, горю!.. Воды! Дай мне воды!
Донья Мария. Несчастная!.. Что я наделала? На помощь! На помощь!
Донья Франсиска. Умираю! Ах!
Донья Мария. Пакита! Пакита! Не умирай... На помощь!.. Прости меня! Прости!
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ
Те же, брат Эухеньо, донья Ирена, донья Химена, Рита.
Донья Мария. Спасите ее! Она отравлена, отравлена мной! Но я искуплю свой грех. Монастырский колодец недалеко! (Убегает.)
Брат Эухеньо(к публике). Простите мне смерть двух прелестных девушек и не судите строго автора.
Карета святых даров
Сайнет
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Дон Андрес де Ривера, вице-король Перу.
Епископ Лимский.
Лиценциат Тома де Эскивель.
Mартинес, личный секретарь вице-короля.
Бальтасар, камердинер вице-короля.
Камила Перичола, комедиантка.
Действие происходит в Лиме в 17... году.
Кабинет вице-короля.
Вице-король сидит в глубоком кресле за столом, заваленным бумагами. На нем халат. Под одну ногу, обернутую фланелью, подсунута подушка. Мартинес с пером в руке стоит около стола.
Мартинес. Господа аудиторы ожидают ответа, ваше высочество.
Вице-король(жалобно). Который час?
Мартинес. Около десяти, ваше высочество. Как раз пора одеваться к богослужению.
Вице-король. Ты говоришь, погода хорошая?
Мартинес. Да, монсеньор. С моря дует прохладный ветерок, на небе ни облачка.
Вице-король. Я охотно отдал бы тысячу испанских пиастров, только бы лил дождь, как из ведра. Тогда бы можно было остаться дома, в уютном кресле. Но в такую погоду, как сегодня... когда весь город будет в церкви... нельзя же уступить первое место аудиторам и не показаться народу!..
Мартинес. Итак, ваше высочество, вы изволили принять решение...
Вице-король. Карета заложена?..
Мартинес. Да, ваше высочество, заложена та самая великолепная карета, что прибыла из Испании.
Вице-король. Жителям Лимы не доводилось еще видеть подобной кареты... Она вызовет настоящий фурор!.. Ну как же отказаться от этакого удовольствия! Нет, честное слово, отказаться нельзя!.. У обоих моих телохранителей[2]2
Вице-короли Перу и Мексики пользуются привилегией иметь двух телохранителей. (Прим. автора.)
[Закрыть] новые мундиры, и меня самого народ тоже еще не видел в парадной одежде, с недавно пожалованной мне звездой... Такой случай нельзя упускать... Мартинес! Я поеду в церковь, истинный господь! Я даже пойду пешком. Только бы одолеть парадную лестницу – и самое трудное будет позади. Как ты полагаешь, Мартинес?
Мартинес. Народ придет в восторг, увидя ваше высочество!
Вице-король. Поеду, черт возьми, поеду! Аудиторы лопнут с досады: они-то мечтали играть первую роль!.. Да мне и нельзя там не быть... Епископ уж обязательно упомянет во время проповеди о пожалованном мне ордене... Такие вещи приятно послушать... Ну, надо себя пересилить... (Звонит.)
Входит Бальтасар.
Принеси парадный мундир... А ты скажи аудиторам, что во время службы им придется стоять позади меня... Бальтасар! Подай башмаки и шелковые чулки... Я поеду в церковь.
Бальтасар. В церковь, монсеньор? Но ведь доктор Пинеда запретил вашему высочеству выходить!
Вице-король. Доктор Пинеда ничего не понимает... Я сам знаю, болен я или нет... Нет у меня никакой подагры... И у отца и у деда не было... Нечего ему меня убеждать, в моем возрасте не болеют подагрой!.. Мартинес! Как по-твоему, сколько мне лет?
Мартинес(в смущении). Монсеньор... Вы так прекрасно выглядите... должно быть...
Вице-король. Пари держу, что не угадаешь... Ну?
Мартинес. Сорок... да?
Вице-король. Не-не... не... не угадал... Ну, Бальтасар... давай одеваться... (С усилием приподнимается.) Да помогите же!.. Осторожней!.. Ай!.. Осторожнее, черт вас возьми!.. Не понимаю, что случилось, – ногу точно иголками колет.
Бальтасар. Ваше высочество! Как бы вас не продуло, это опасно.
Вице-король(пробует ступить на ногу). Ох! Господи, как больно!.. Ни за что я больше не надену башмаков... видит бог, не надену... Ох, клянусь телом господним!.. Да ну тебя к черту вместе с твоими шелковыми чулками и башмаками!.. Ведь это же настоящая пытка.
Мартинес и Бальтасар усаживают его в кресло.
Пододвинь табурет... Ох! Не пойму, что случилось, но никогда еще я не мучился так ужасно, как сейчас.
Бальтасар. Ваше высочество! Не забывайте советов доктора Пинеды... Он говорит, что воздух вам вреден... Служба тянется долго... Придется стоять на ногах, вы утомитесь...
Вице-король. Да, да, в том-то и беда, что я боюсь утомиться... Я ведь не болен... Я уже отлично себя чувствую. Если бы я хотел, я даже мог бы выйти... Но я не хочу рисковать здоровьем ради удовольствия быть восприемником от купели индейского кацика... Не поеду! Мартинес! Напиши аудитору дону Педро де Инохоса, что вместо меня он будет восприемником младенца... то есть кацика... Вот двенадцать имен, которые он должен будет носить. Желаю ему всяких благ. Бальтасар! Убери с глаз долой парадную одежду... Не хочу зря огорчаться... Глупо хвастаться галунами, шитьем, лентами!.. Позвать ко мне Пинеду, если он не пошел на эти чертовы крестины... Дай сигару и мате[3]3
Напиток, употребляемый в Новом Свете. Нечто вроде чая. (Прим. автора.)
[Закрыть]. Хорошо! Раз уж я остался дома и скучаю, займусь-ка я государственными делами... Бальтасар! Никого ко мне не допускать! Слышишь? Никого! (Мартинесу.) Ну как, готово? (Читает написанное Мартинесом письмо.) Так... Ах, боже мой! Ты позабыл написать в числе прочих моих титулов «кавалер ордена Сантьяго»... Черт возьми! Уже полгода, как этот орден пожалован мне в Испании, а три дня тому назад и в Перу.
Мартинес. Простите, ваше высочество, мою оплошность. (Вписывает в письмо и этот титул.)
Вице-король. Бальтасар! Отошли письмо с верховым... Ну, Мартинес, за работу! Дел накопилось много?
Мартинес. Да, монсеньор. Я как раз собирался доложить вашему высочеству. Прежде всего самое неотложное – донесение полковника Гарсии Васкеса о брожении в провинции Чукисака: у индейцев происходят частые сборища, и, если в ближайшее время не будет прислана помощь, через месяц начнется восстание.
Вице-король. Послушай, Мартинес, я припоминаю, что ты мне уже докладывал о чем-то в этом роде. Полковник Гарсия Васкес, провинция... провинция... как ее там?.. черт знает, какие у этих индейцев названия! Почему бы индейцам не говорить по-испански?
Мартинес. Чукисака, монсеньор. Я уже имел честь докладывать об этом вашему высочеству два месяца назад, когда у вас был приступ подагры... Извините, я оговорился: когда вам, ваше высочество, немного нездоровилось.
Вице-король. И что же я тогда сказал?
Мартинес. Вы сказали, что подумаете.
Вице-король. А! Так, так!.. Войска у нас маловато... Как далеко от Лимы до провинции... ну, до этой самой?.. Ты понимаешь, о чем я говорю.
Мартинес. Около трехсот испанских миль.
Вице-король. Ах, так!.. Я думал, гораздо ближе... Да, положение серьезное. Принимать скороспелые решения не следует. Я подумаю. Что еще?
Мартинес. Ходатайство Франсиско Уайны Тупака, побочного отпрыска инка Уйаны Капака, о присвоении ему титула инка, герба и привилегий, коими пользуются прочие инки.
Вице-король. К ходатайству ничего не приложено?
Мартинес. Прошу прощения, монсеньор. Локтя полтора китайского атласа, на котором изображена родословная просителя, начиная с Манко Капака, Титу Капака, Льоке Юпанки... такие имена, что язык сломаешь...
Вице-король. Я не о том спрашиваю... Когда ходатайствуют о чем-нибудь подобном, идут совсем иным путем... Проверить такую родословную – дело не шуточное. Обычно этим занимается мой секретарь... и я не имею ничего против, чтобы он был вознагражден за свой труд... Ну, а если секретарь – человек с умом... Вот что, узнайте у вашего предшественника, как поступают в таких случаях.
Мартинес. Понимаю. Этот инка очень богат...
Вице-король. Перейдем к следующему делу. Почему вы смеетесь?
Мартинес. Жалоба маркизы Альтамирано на попугая сеньоры Камилы Перичолы, а заодно и на самое сеньору Перичолу.
Вице-король. Опять эта гадкая девчонка набедокурила!
Мартинес. «Принимая во внимание то обстоятельство, что вышеозначенный попугай каждый раз, как маркиза проходит по улице, обзывает ее по подстрекательству ответчицы такими словами, повторить которые не позволяет истице ее скромность»... она просит удушить сеньору Перичолу... Простите, я оговорился, удушить попугая, а сеньору, его хозяйку, как следует отчитать и взыскать с нее штраф.
Вице-король. Что же такое говорит попугай?
Мартинес. Это просто милая шутка сеньоры Камилы. Вот что произошло, монсеньор. Когда проходит маркиза, попугай кричит: «Почем сукно?» А маркиза до замужества была дочерью богатого суконщика, вот она и обижается на этот намек.
Вице-король. Эта девчонка поссорит меня со всеми лимскими дамами.
Мартинес. Вот письмо графини де Монтемайор. Она жалуется, что сеньора Перичола пыталась выставить ее в смешном виде на сцене в комедии Старая кокетка.
Вице-король. Час от часу не легче!
Мартинес. Вам, ваше высочество, известно, с каким поистине неподражаемым мастерством эта актриса подмечает и перенимает смешные черточки.
Вице-король. Да, но она переходит всякие границы, для нее нет ничего святого. Я ее отчитаю, клянусь богом! Я всю жизнь интересовался драматическим искусством, но я не допущу оскорбительных выходок по адресу дам из таких семей, которые могут навредить мне в Мадриде.
Мартинес. Вот прошение увечного капитана...
Вице-король. Довольно. Я устал. Дочитаем в другой раз. Но если уж ты, дорогой Мартинес, заговорил о Перичоле, я хочу, чтобы ты рассказал мне о ней все.
Мартинес. Я, монсеньор? Но что я могу рассказать вашему высочеству?
Вице-король. Да, да, я хочу, чтоб ты пересказал мне все, что говорят о ней в городе, в тех домах, где ты бываешь.
Мартинес. Всюду говорят об ее выдающемся таланте.
Вице-король. Я тебя не об этом спрашиваю. Я хочу знать, что говорят о нашей связи, делать из этого тайну сейчас бесполезно. Хотя ты и недавно у меня на службе, ты, верно, догадался... Черт возьми, я ведь тоже мужчина! Если я вице-король, это еще не значит, что я обязан жить монахом.
Мартинес. Ваше высочество! У вас много завистников, а у сеньоры Перичолы, если уж говорить откровенно, много завистниц.
Вице-король. Льстец! Но в том, что ты говоришь, есть доля истины... и, может быть, не такая уж маленькая.
Мартинес. О монсеньор! Я говорю только правду!
Вице-король. Мне известна твоя преданность, и потому я хочу кое в чем тебе признаться, но с условием, что ты заплатишь мне откровенностью за откровенность. Ты ведь знаешь, я не из тех, кто верит всяким небылицам... поэтому не говори зря.
Мартинес. Ваше высочество! Я вам скажу все, как на духу!
Вице-король. Так вот, Мартинес, что меня мучает. Перичола по натуре девушка хорошая, но она очень ветрена. Она поступает так опрометчиво, что может повредить и себе и мне. Ты понимаешь, я не боюсь, что она мне изменяет. Об измене речи быть не может, она и не помышляет об этом, но я боюсь, что в городе считают, будто она мне изменяет.
Мартинес. О монсеньор!..
Вице-король. Свет зол и не щадит высокопоставленных особ. Кроме того, люди часто судят по внешнему виду... Вот ты, например, Мартинес: не замечал ли ты в ее поведении чего-нибудь такого, что могло бы внушить подозрение?
Мартинес. Ваше высочество! Как вы могли подумать...
Вице-король. Знаешь, чтоб ты не стеснялся, я должен тебе сказать, что Перичола тебя недолюбливает. Она просила у меня твое место для... ни за что не догадаешься, для кого... для племянника своего башмачника. Правда, этот башмачник шьет ей очаровательные туфельки. Господи боже мой! Когда она в розовых шелковых чулках и в туфельках, расшитых блестками, танцует в Хитанилье[4]4
Хитанилья – цыганочка (испан.).
[Закрыть]... Ах, Мартинес, Мартинес, как она хороша!
Мартинес(в сторону). У-у, злодейка!
Вице-король. Я привязан к тебе, а потому и слышать о нем не захотел. Но теперь ты видишь, что Перичоле ты не по душе. Значит, и тебе нечего с ней церемониться. Еще раз повторяю: ты можешь говорить совершенно откровенно.
Мартинес. Мой милостивый господин!
Вице-король. Говори, но только не лги.
Мартинес. Ваше высочество! Я так вами обласкан, что даже не знаю, смогу ли когда-либо выразить вам свою признательность... Но честь, оказанная мне откровенностью вашего высочества, повергает меня в смущение... теперь я уже не решаюсь говорить... Это не значит, что я... осуждаю сеньору Перичолу... Но, может статься, вы, ваше высочество, истолкуете мои слова как... как месть... если только можно назвать местью... то, что говорится не в осуждение... ибо вы, ваше высочество, конечно, не будете на нее сердиться... потому что в конце концов... это сущие пустяки.
Вице-король. Что – «сущие пустяки»? Говори!
Мартинес. О, ничего серьезного! Сеньора Перичола вас любит, нет сомнения... Вы так добры, ваше высочество! Ну как можно вас не любить?.. И наговорили-то мне, может статься, только по злобе... ибо, как вы изволили справедливо заметить, свет зол.
Вице-король. А что тебе говорили?
Мартинес. Ваше высочество! Не стоит придавать значения тому, что мне говорили, ведь и сказал-то мне это старший приказчик торговца шелком с улицы Кальяо... Может быть, мне не следовало бы даже пересказывать, ваше высочество, то, что болтают люди столь низкого звания... Может быть, вы даже не соизволите меня выслушать, но раз вы сами, ваше высочество, приказали мне рассказать то, что мне известно, я могу передать вашему высочеству только то, что рассказали мне.
Вице-король. Ах ты, господи! Да говори же наконец! Что тебе рассказали?
Мартинес. Так вот этот самый приказчик по имени Луис Лопес, принадлежащий, между прочим, к очень порядочной семье, сказал мне, когда у нас зашел разговор о шелках, что он отпустил как-то восемь локтей малинового атласа капитану Эрнану Агирре, а тот заплатил за него, не торгуясь, по десять дукатов за локоть.
Вице-король. Ишь ты!
Мартинес. Так вот, монсеньор, Луис Лопес утверждает, будто видел на сеньоре Перичоле платье из этого самого малинового атласа. Помните, какое было на ней платье в воскресенье вечером? Это оно и есть. Однако вполне вероятно, что Луис Лопес ошибся... тем более что капитан сказал: «Я не торгуюсь, потому что беру атлас для своей любовницы».
Вице-король. Для любовницы?
Мартинес. По-моему, это – лишнее доказательство, что приказчик ошибся... Я его сразу оборвал и прямо сказал, что я думаю об этих враках... Но если бы я придал им веру, он бы мне и не то еще порассказал.
Вице-король. А что бы он рассказал?
Мартинес. Всякие сплетни, уж и не знаю, где он их подбирает... Да вот хотя бы: будто бы как-то ночью дозорный сержант задержал на Дворцовой улице мужчину в плаще, накинутом прямо на рубашку. Штаны он, правда, держал в руках. Сперва его приняли за вора, но когда его привели в кордегардию, дежурный лейтенант опознал в воре капитана Агирре. Но это еще ничего не доказывает.
Вице-король. Когда это было?
Мартинес. Он говорил, будто в ночь с пятницы на субботу... В ту ночь, когда мы так долго прождали... Впрочем, на Дворцовой улице живут дамы, которых никак не назовешь недотрогами... Я предполагаю, что капитан ухаживает за сеньорой Беатрисой... Ах нет, не может быть, я ошибся: ведь уже недели две, как она уехала в Кито... Ну, не за нею, так за кем-нибудь еще.
Вице-король. Это все?
Мартинес. Увы, монсеньор! Вашему высочеству прекрасно известно, что злословие не останавливается на полпути: стоит только пустить о ком-нибудь сплетню, и сейчас же найдутся охотники почесать языки... Но то, что мне осталось еще досказать, так несуразно, что я боюсь, как бы вам, ваше высочество, не наскучило слушать.
Вице-король. Не бойся, не наскучит. Я слушаю.
Мартинес. Во время последнего боя быков... По правде сказать, сплетня продумана до мельчайших подробностей, но, по сути, это вопиющая нелепость... Может быть, ваше высочество, вы изволили обратить внимание во время последнего боя быков на веселого малого, рослого, складного, легкого, как пантера, отважного, как лев, на некоего чоло[5]5
Чоло – сын мулата. Мулатами называют детей индианки и негра или негритянки и индейца. (Прим. автора.)
[Закрыть] по имени Рамон, одного из самых искусных лимских матадоров?
Вице-король. Ну и что же?
Мартинес. Говорят... но ведь вам известно, что клеветники болтают все, что взбредет на ум... Так вот, клеветники говорят, будто некоторые из этих господ имеют наглость притязать на благоволение высокопоставленных дам... и, что еще нелепее, утверждают, будто многие дамы забывают то высокое положение, которым они обязаны своему рождению или другим обстоятельствам, и благосклонно принимают домогательства этих негодяев. Я боюсь утомить вас, ваше высочество, мне сдается, что вы нездоровы.
Вице-король. Да, у меня очень болит нога.
Мартинес. Итак, досужие и злые люди, которых в Лиме, слава богу, немало, утверждают, будто Рамон бросал пламенные взгляды на красавицу актрису. Кроме того, было замечено, что этот матадор, достаточно искушенный во всех тонкостях своего ремесла, вместо того чтобы заманить быка к ложе вашего высочества и убить его там, как это полагается всякому знающему свое дело матадору... так вот, этот самый Рамон занял позицию перед ложей сеньоры Перичолы, оказав ей этим особое внимание. Надо признаться, есть люди, которые во всем видят дурное, даже в самых безобидных поступках. Вот хотя бы поступок сеньоры Перичолы во время этого же боя быков был очень дурно истолкован, а, в сущности, в нем нет ничего дурного. В тот момент, когда черный с белыми подпалинами бык, самый свирепый из всех, был повержен Рамоном, жемчужное ожерелье сеньоры упало на арену. Рамон его поднял и надел на шею, а перед тем почтительно прикоснулся к нему губами. Я-то уверен, что ожерелье упало случайно, а сеньора, со свойственной ей щедростью, оставила его матадору, но только он его почему-то не продал, хотя на его месте всякий другой матадор поспешил бы выручить за него деньги и пропить их в кабачке. Он же, наоборот, всем назло расхаживает в ожерелье по городу, важный, как павлин. Вы только представьте себе, ваше высочество, какая пища для сплетен! И чего только не придумают люди! По их словам, сеньора Перичола свесилась через барьер, сама сорвала с шеи ожерелье, бросила его матадору и крикнула: «Браво, Рамон!» Сеньора Ромер, из Большого театра, сидевшая в той же ложе, уверяет, – несомненно, из зависти, – будто сеньора Перичола крикнула: «Браво, мой Рамон!» Я сидел далеко и не слышал, но готов пари держать, что она солгала: она ведь презлющая. Да вот хотя бы, она осмеливается утверждать, что на последнем представлении Дочери воздуха венок, упавший к ногам сеньоры Перичолы, был брошен чоло Рамоном. Мало того, сеньора Ромер рассказывает, будто Рамон заходит в уборную сеньоры Перичолы и даже бывает у нее в гостях. Он, пройдоха, так дерзок, что с него это станется. Несмотря на темный цвет кожи, он мнит себя Адонисом. Он играет на гитаре, но в случае чего может пустить в ход нож. Когда Перичола поет, никто рядом с ним не смеет ни кашлянуть, ни высморкаться... Для актрисы он незаменимый поклонник. Сеньора Ромер рассказывает еще, что сеньора Перичола часами сидит, запершись с ним вдвоем, особенно в те дни, когда вы, ваше высочество, на охоте или когда вам, к несчастью, нездоровится.
Вице-король. Больше вы ничего не слышали?
Мартинес. Была бы только охота слушать, рассказам конца не будет. Но я ведь не придаю им значения и полагаю, что вы, ваше высочество...
Вице-король. Господин Мартинес! Вы наглец.
Мартинес. Монсеньор!
Вице-король. Дерзкий, бесстыдный лгун!
Мартинес. Монсеньор! Я передал вам то, что слышал от других.
Вице-король. Вот в этом-то, сударь, и сказывается ваша непочтительность. Вы осмеливаетесь нагло выдавать за святую истину пошлые закулисные сплетни! Зачем вы третесь за кулисами? Разве там ваше место? Разве я за то плачу вам жалованье, чтобы вы вместе с комедиантами занимались интригами? Вы бездельник, лентяй... и к тому же еще лгун. В том, что вы не постеснялись сказать мне в лицо, нет ни слова правды. Да как вы, негодный, смеете меня уверять, будто мой соперник – какой-то матадор, ничтожный чоло!..
Мартинес. Да нет, монсеньор... Я не говорю...
Вице-король. Я знаю Перичолу. Она прекрасная девушка и любит только меня. Вы лжец, бесстыдный лжец, во всем, что вы сказали, нет ни крупицы правды.
Мартинес. Ваше высочество! Благоволите припомнить...
Вице-король. Замолчите! Я вытащил вас из грязи, взял к себе на службу. Я хотел устроить ваше счастье. Вы не достойны моих милостей. Мне следовало бы с позором выгнать вас вон, но по мягкости характера я дам вам место. Я назначаю вас сборщиком налогов в провинцию... как ее? Ну, словом, туда, где полковник Гарсия Васкес. Отправляйтесь немедленно. Если к утру вы не покинете Лимы, я препровожу вас под конвоем четырех драгунов в Кальяо, откуда вы выйдете только после моей смерти.
