Текст книги "Театр Клары Гасуль"

Автор книги: Проспер Мериме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Донья Мария одна.

Донья Мария. Итак, я выдала свою тайну... Выдала без всякой надежды, что отец Эухеньо ответит на мою любовь... и притом в ту минуту, когда я ясно увидела все его равнодушие ко мне... Что я говорю?.. Равнодушие!.. Он священник, благочестивый человек, строгой жизни – значит, у меня нет никакой надежды. Чем ждать его упреков, надо было... Однако... если бы он меня полюбил... если бы он мог меня полюбить!.. Нет, никого он, кроме бога, не любит... Но иногда он говорит так ласково... так нежно... Вот и теперь: вдруг мне показалось, что предо мной уже не священник... Но стоило мне заговорить, как он посмотрел на меня таким ледяным взглядом, что мужество изменило мне... А в тот вечер, когда я танцевала с Франсиской, он был словно упоен нашим весельем, – вот когда мне надо было признаться ему в любви!.. Франсиска! Она танцевала со мной... Да нет! Она его не любит. Если она и влюблена, так непременно в офицера... Правда, он часто говорит с ней... Но нет... Только не о любви... Франсиска не могла бы... Священника! Одна я... Боже! Какой великий грех! Любить священника! Одна я во всем мире способна на такую ужасную, такую преступную любовь... Это-то и успокаивает меня. Негодная! Нашла чем успокаивать себя – преступностью! Зато у меня не будет соперницы... наверно, он уже достал письмо... А вдруг он именно теперь читает? Конечно, оно вызовет в нем гнев, возмущение... Чтобы женщина могла так низко пасть! А может, он смеется надо мной и говорит, пожимая плечами: «Глупое дитя!..» Боже всемогущий! Я им докажу, что я не дитя. Они увидят, что я похрабрее любого воина, что я люблю так, как мои подруги любить не умеют. Или он, или смерть... А ну как он покажет письмо? Оно такое дикое... А конец?.. Что я там написала? Ни слова не помню. Голова кругом идет... «Я... если вы меня не любите... то я...» Сумасшедшая! Зачем я дала ему письмо! Уж лучше бы на словах... Он увидел бы мои слезы, волнение... А тут – бесчувственная, холодная бумага, старательный почерк... точки, запятые! Подумает еще, что я прикидываюсь, будто люблю его... выписываю фразы из романов... Опять назовет меня ребенком. Боже! Убей меня, не то они до того меня доведут, что я сама себя убью... Не написать ли ему хоть одно слово? Извиниться за письмо, объяснить... Нет, это уж будет совсем глупо... Может, он и не читал еще письма. Если бы прочел, так пришел бы сюда или послал бы за мной. Я не перенесу ожидания... я с ума сойду... Сама просила его не читать письмо до вечера, а теперь боюсь: вдруг он окажется чересчур послушным... О, лучше смерть, чем пытка неизвестности, чем всю ночь вертеться в постели, томиться без сна! Отец Эухеньо! Убей меня сразу!..

За сценой слышен разговор, смех.

А, вот идут те, кого я называю подругами! Болтают, смеются. Никогда еще их присутствие не было мне так невыносимо. (Хочет уйти.)

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Донья Мария, донья Ирена, донья Химена, донья Франсиска.

Донья Ирена. Мария! Марикита! Куда ты? Чего ты бежишь от нас?

Донья Xимена. Что с тобой, Марикита? Глаза у тебя красные, словно ты только что плакала. А, догадалась: ты читала роман с печальным концом!

Донья Мария. У меня голова болит.

Донья Франсиска. Бедняжка! Да, лоб горячий. Посидела бы здесь в тени, право! В комнатах душно. Сядем на скамейку, положи голову мне на плечо, а я... (Тихо.) Марикита! Дорогая! Мне столько нужно тебе рассказать! Непременно останься и выслушай меня.

Донья Ирена. Марикита! Рассуди нас с Хименой!

Донья Xимена. Нечего сказать, нашла судью! Что она понимает в этих вещах? Франсиска – еще куда ни шло.

Донья Ирена. Что тут особенно понимать? Пусть только скажет, чтó ей больше нравится.

Донья Франсиска. Да не мучайте ее дурацкими вопросами! Бедный ребенок! Вы же видите, что она больна.

Донья Ирена. Ты хочешь, чтоб тебе никто не мешал самой к ней приставать. Обе вы просто невыносимы – водой вас не разольешь.

Донья Мария(зевая)[3]3
  Довольно обычное действие волнения. Известно, что Али-паша, сдавшись туркам, перед смертью зевал целый час подряд. (Прим. автора.)


[Закрыть]. В чем дело, Ирена?

Донья Ирена. Фи, стыд какой! Зевать людям в нос!

Донья Мария. У меня страшно болит живот.

Донья Ирена. Ты вчера видела в церкви офицеров с «Эсмеральды»? Ну так вот, один из них приглянулся Химене, и она, видите ли, находит, что мундиры моряков красивее мундиров американских драгун. Что ты на это скажешь? Морские офицеры уж так просто одеты, а у американских драгун мундиры зеленые с желтыми нашивками, галуны серебряные, панталоны серые с оранжевым кантом, каски черные с султанами...

Донья Xимена. В таких нарядах они ни дать ни взять канарейки, а у моряков мундиры голубые, с красными нашивками, и белые панталоны... Военным идет строгая одежда. Потом я обожаю шляпы, обшитые золотом, а от кинжалов просто без ума.

Донья Ирена. Эка невидаль! У каждого погонщика мулов, у каждого грузчика тоже есть кинжал. Нет, что может быть красивей сабли, длинной, до земли, – звяк-звяк по камням! Постойте, а шпоры? У драгун такие звонкие шпоры, что когда они входят в церковь, все невольно оборачиваются. Куда морякам до них!

Донья Xимена. Просто офицеры «Эсмеральды» не строят из себя капитанов Матаморов[4]4
  Капитан Матамор – буквально: капитан «Истребитель мавров» (испан.) —хвастун, традиционный комический персонаж испанского театра.


[Закрыть], как драгуны. Но что они храбры, как львы, про то знает весь свет. Моряку столько нужно храбрости!

Донья Ирена. Как будто она не нужна драгуну! По мне, что на лошадь влезть, что плыть на корабле в открытом море, одинаково страшно.

Донья Xимена. А бури, кораблекрушения, битвы? Вот где нужна смелость! Пушки, торчащие из люков, стреляют ядрами: выпалят раз – двадцати человек как не бывало...

Донья Ирена. Вы заметили? С той поры, как Химена отдала свое сердце капитану фрегата, она изучила все морские наименования.

Донья Xимена. Ничего я ему не отдавала, даже и поговорить-то не пришлось, но у него есть рекомендательное письмо к моей тетке. В воскресенье я встречусь с ним у нее. Знаю только, что это очень порядочный молодой человек. Ведь чтоб попасть в морские офицеры, надо быть дворянином.

Донья Ирена. На словах, может, ты и ничего не сказала, зато веером, слава богу, столько наговорила!

Донья Xимена. Господи! Кому бы говорить, а тебе помолчать. Кто знаки делал и глазки строил этому верзиле, капитану дону Рафаэлю Саманьего? Вот так имечко! А капитана «Эсмеральды» зовут дон Хуан де Гарибай, это – баскское имя, было бы вам известно. Он получил крест Алькантары, участвовал в одном знаменитом морском сражении, в Картахене дрался на пистолетах с англичанином и ранил его в руку, а потом...

Донья Франсиска. Однако ты хорошо знаешь его биографию!

Донья Ирена. Не люблю я пистолетов, в них есть что-то грубое. То ли дело шпага, куда изящней! Месяц назад дон Рафаэль дрался на шпагах. Он поразительно ловок.

Донья Франсиска. Вы, должно быть, с военной формы глаз не сводите.

Донья Ирена. Ах, она так идет мужчине! Будь я мужчиной, я бы стала драгунским полковником.

Донья Xимена. А я... если бы я была мужчиной, я бы стала капитаном корабля. Ты видала мальчиков? Их юнгами называют. До чего ж они милы в синих курточках и белых панталончиках!

Донья Франсиска. Значит, кто без нашивок на рукавах, не в треуголке и не в каске, тот уж вам не пара?

Донья Ирена. Вовсе нет... Да вот за примером ходить недалеко: каждый день мы встречаемся с очень красивым мужчиной без всякого мундира.

Донья Xимена. Я знаю, о ком ты говоришь, и вполне с тобой согласна.

Донья Франсиска. О ком же?

Донья Ирена. Что за вопрос! Об отце Эухеньо.

Донья Франсиска. Об отце Эухеньо?

Донья Мария. Об отце Эухеньо!

Донья Xимена. Ни у кого нет таких красивых рук, как у него.

Донья Ирена. А в глазах у него столько благородства и вместе с тем столько доброты!

Донья Xимена. Жаль, он не носит усов – у него рот велик.

Донья Ирена. Для мужчины – не слишком, и притом у него чудесные зубы. Как он за ними следит! Ради этого, я думаю, он и курить бросил... Что ты смеешься, Пакита?

Донья Франсиска. Смеюсь над глубиной ваших наблюдений.

Донья Xимена. Особенно я люблю его за то, что он всегда в хорошем расположении духа. Всегда весел, обходителен – полная противоположность своему предшественнику, покойному отцу Доминго Охеде: тот, бывало, из-за каждого пустяка нас донимал. Отец Эухеньо разрешит нам потанцевать, попеть, посмеяться и всякий раз говорит: «Веселитесь, пока молоды». Стоит игуменье на нас рассердиться – а ведь она старуха сварливая, – он непременно за нас заступится. Такой милый!

Донья Ирена. Вы знаете, что он сделал для доньи Лусии де Ольмедо?

Донья Франсиска. Откуда же нам знать?

Донья Ирена. Весь город говорит. Я узнала об этом вчера, когда была у мамы.

Донья Франсиска. Донья Лусия, дочь аудитора дона Педро? Та, что бежала с драгунским офицером?

Донья Ирена. Та самая. Сначала отец метал громы и молнии, ни о чем другом и думать не хотел, как о том, чтобы поместить Лусию к «Кающимся грешницам», и добился от коррехидора приказа об аресте драгунского офицера, лейтенанта... как его?.. Фадрике Ромеро, что-то в этом роде. Говорят, лейтенант смазлив, черноус, с грехом пополам тренькает на гитаре. Гитарой-то он и прельстил сумасбродку Лусию: ведь он младший в семье, у него гроша за душой нет. Живи на жалованье... Знаете, каково это? Ну, да он малый не промах: узнал про богатство отца и давай дочери клясться в вечной любви.

Донья Франсиска. Да отец Эухеньо тут при чем?

Донья Ирена. Он пошел к отцу, тот в ярости. Он, конечно, прочитал ему проповедь, да так красноречиво, так трогательно, как во время поста. «Вы, говорит, видите, что, лишая счастья дочь вашу, сами становитесь несчастным. Хотите наказать ее за скандал, а сами устраиваете еще больший» – и пошел и пошел! Поучал он его, поучал, пока тот не прослезился. А отец Эухеньо заранее спрятал в соседней комнате похитителя с блудной дочерью. Отворил дверь, тут оба они бух старику в ноги, руки ему целуют, потоки слез проливают: «Батюшка такой, батюшка этакий!..» Наконец каменное сердце аудитора стало мягким, как воск. Поднимает дочь, целует ее, протягивает руку Фадрике и говорит: «Любезный сын мой!» Но это еще что!.. Дон Педро скуп, как жид, а отец Эухеньо так его умаслил, что тот дал за дочерью великолепное приданое. Знаете, почему? Он честолюбив, а отец Эухеньо убедил его, что если свадьба будет бедная, весь город его на смех поднимет... Э, Пакита, что с тобой?.. Ты плачешь?

Донья Франсиска. Меня растрогало его благородство.

Донья Xимена. Велика власть красноречия!

Донья Ирена. До чего же мы чувствительны! Ах! Ах! Ах!

Донья Xимена. Пакита плачет, Марикита, того и гляди, тоже. Совсем как в романах. Ну, Ирена, подружки и без нас поплачут. А я тебе такое расскажу, что ты со смеху умрешь. Прощайте, подруженьки! У вас свои секреты, у нас – свои.

Донья Химена и донья Ирена уходят.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Донья Мария, донья Франсиска.

Донья Франсиска(обнимает донью Марию). Дорогая Мария! Друг мой единственный!

Донья Мария(внимательно смотрит на нее). Не думала я, что ты так чувствительна.

Донья Франсиска. Ах, ты еще не знаешь, что со мной!..

Бьют часы; донья Мария вздрагивает.

Какая ты сегодня нервная! Будь твое сердце занято, как мое, часы напоминали бы тебе о счастье... Нас никто не видит? Смотри, Марикита. Ты не выдашь меня? Письмо!.. (Подходит к дереву и достает письмо брата Эухеньо.)

Донья Мария рассеянно следит за ней. Донья Франсиска пробегает письмо и целует его.

Милое дитя! Дай я тебя поцелую! (Целует донью Марию.) Надо же было заболеть тебе именно сегодня! Когда я сама счастлива и довольна, я хочу, чтобы все, кого я люблю, тоже были счастливы и довольны.

Донья Мария. Мне нездоровится.

Донья Франсиска. Да, последнее время мы замечаем в тебе перемену, но ты так быстро выросла, сформировалась!.. Дай срок, когда-нибудь ты будешь счастлива, как я, и все как рукой снимет.

Донья Мария. А ты очень счастлива?

Донья Франсиска. О да! Больше и желать нечего, разве только, чтобы подольше все оставалось как есть... Марикита! Я так переполнена счастьем, что мне необходимо поделиться с тобой, хотя по твоему хмурому личику я вижу, что ты совсем не расположена меня слушать. Ты моя самая близкая подруга, а одна из повинностей дружбы – выслушивать рассказы обо всех радостях и печалях друга. Тебя здесь считают ребенком, потому что ты моложе всех нас, «взрослых», но ты так умна, так рассудительна, так... (Целует ее.) Я тебя люблю и только тебе доверю мою тайну.

Донья Мария(со вздохом). Раз уж тебе так хочется, я выслушаю тебя. (В сторону.) Авось, время быстрей пролетит за ее рассказами!

Донья Франсиска. Ну, слушай! (Меняя тон.) Знаешь, у тебя такой важный вид, что я робею... Не смотри на меня так... Ты не будешь журить меня, деточка? Старших почитать надо!.. Марикита! Я люблю и любима.

Донья Мария сжимает ей руку.

Что это? Теперь ты начинаешь плакать. Ага, сударыня, попались! Как, и вы туда же? Кто бы мог подумать?.. Верно говорит игуменья: «В наше время дети все понимают». По слезам видно, что сердечко твое кем-то ранено. Уж не драгунским ли капитаном или морским офицером?

Донья Мария. Никем, уверяю тебя! Я больна, потому и глаза у меня на мокром месте, а из-за этого я не...

Донья Франсиска грозит ей пальцем.

Нет, клянусь!.. Но, говорят, любовь приносит несчастье... Я боюсь за тебя, Пакита.

Донья Франсиска(улыбаясь). Кто это тебе сказал, малышка?

Донья Мария. Кто? Да все... Мать игуменья... духовник...

Донья Франсиска. Отец Эухеньо? И ты думаешь, он правду говорит?

Донья Мария. Они говорят о том, чего я не знаю... и я верю им.

Донья Франсиска. Дитя!.. Пойми, дорогая, они обманывают тебя: любовь – высшее благо, без любви жизнь – ад... Донья Марикита! Да вы, как видно, притворщица!.. Но сначала я расскажу, а потом тебя поисповедаю.

Донья Мария. Кого же ты любишь?

Донья Франсиска. О Марикита! Ты бы, конечно, выбрала своего сверстника, молодого офицера, кончающего военную школу. Только бы и думала: как хорошо выйти за него замуж, погулять с ним под руку по набережной!.. Да, это, должно быть, большое удовольствие. Но есть иная любовь... столь же сильная... может быть, даже более сильная, чем при замужестве... когда замужество... (понижает голос) невозможно.

Донья Мария. Как так?

Донья Франсиска. Да, Марикита. Ведь можно любить мужчину... женатого. Вообрази, что по тем или иным обстоятельствам... каким – неважно... он был вынужден жениться... и предположим, он никогда свою жену не любил... Она стара, уродлива и зла... Или представь себе, что молодая, неопытная девушка вышла за старика... Или... Но твоя добродетель подсказывает тебе, что это дурно?

Донья Мария(живо). Мне?.. Ах, Пакита, я думаю, что любовь бывает иногда сильнее всех законов – земных и небесных! Говорят, любовь приходит неожиданно... и, когда почувствуешь ее, тут уж некогда бывает размышлять, что хорошо, что дурно.

Донья Франсиска. Ангелочек! И ты это говоришь! Ну что за прелесть! Дай я тебя поцелую. Скажи, кто тебя научил?

Донья Мария. Не помню... Где-то я слышала... Так что же, ты любишь женатого?

Донья Франсиска. Ты знаешь, я не слишком набожна. Я провела два года в Англии и там убедилась, что нельзя принимать на веру все, что святоши твердят нам здесь про еретиков. В Англии я видела священников, у которых и жены есть и дети, и это не мешает им быть прекрасными священниками.

Донья Мария. Ну и что же?

Донья Франсиска. Ну и что же? Ты все еще не догадываешься? Я вижу, с тобой окольные пути не помогут. Ты сама сказала, что любовь сильнее всех законов – божеских и человеческих. Ты поймешь меня и простишь... Так вот, милый друг, я люблю священника, и священник этот – отец Эухеньо.

Донья Мария. Боже правый! Отец Эухеньо!

Донья Франсиска. Он самый. Некоторое время я боролась, но теперь я готова оплакивать потерянные дни, принесенные в жертву добродетели или, верней, предрассудку. Дорогая моя! Ты знаешь только дружбу да еще, быть может, бредни, которые ты принимаешь за любовь... Но истинная любовь, любовь запретная... О Марикита! Я люблю тебя больше всех женщин на свете!.. Не знаю, чего бы я ни сделала для тебя... Так вот, если бы для спасения этого человека понадобилось... Но что за безумие гадать о невозможном! Нет, ангел мой, найти возлюбленного не значит потерять подругу. Я счастливейшая из женщин: у меня нежный возлюбленный и верная подруга.

Донья Мария(подавлена). Отец Эухеньо!.. Он любит тебя!

Донья Франсиска. Я вижу, твои устои поколеблены, но убеждения твои или, скорей, предрассудки так укоренились в твоей душе, что ты не можешь найти мне оправдания. По-твоему, уж раз священник, значит, не человек. Тебе кажется это кощунством, святотатством. Я сама так думала, пока не уступила чувству, а вот теперь, когда только им и живу, я рада, что могла хоть чем-нибудь пожертвовать для моего Эухеньо. О, зачем я не была раньше более набожна! Тогда б я могла пожертвовать для него боязнью ада, пренебрегла бы спасением души. В этой жертве, в этом стремлении все претерпеть ради любимого человека заключена высшая духовная радость.

Донья Мария. А он любит тебя?

Донья Франсиска. Любит ли он меня? Любит ли он меня? И ты меня спрашиваешь об этом!.. Любит ли он меня? Да в его сердце кровинки нет, которая не была бы моей, нет мгновения в жизни его, когда бы образ мой не стоял перед ним... А между тем, дорогая, я ему с утра до вечера твержу, что он меня не любит, и он в свой черед... Уж и бесим мы друг друга – просто сил никаких нет! Но ссоры эти прелестны, – ради них стоит жить. Знаешь, милая, ему предлагали ехать в Испанию, там его сейчас же посвятили бы в епископы, но из-за меня он отказался.

Донья Мария. И давно вы любите друг друга?

Донья Франсиска. Право, не знаю. Теперь мне кажется, что я с первого взгляда в него влюбилась, а по-настоящему и полутора месяцев не прошло, как мы друг другу признались в любви. С первого же дня он показался мне самым умным человеком из всех, кого я знала. Мне нравилось каждое его слово. Я запоминала самые незначительные его фразы. Все мужчины сразу показались мне неумными, мне становилось весело только в присутствии Эухеньо. Вскоре я заметила, что и он обратил на меня особое внимание. Он говорил со мной чаще, чем с моими подругами, забрасывал меня вопросами, а я всякий раз, как он ко мне обращался, от волнения отвечала ему невпопад. Когда мы собирались по вечерам у игуменьи на уроки музыки, он неизменно садился за моим стулом, и, когда я играла, я все время видела его лицо в зеркале, что висит над фортепьяно. Сколько я делала ошибок! Я бывала зачарована, потрясена, почти в беспамятстве. Мне казалось, что ноты, зеркало – все куда-то плывет. И тогда ко мне подходила ты, моя добрая Марикита, показывала, на чем я остановилась, ободряла меня, затем облокачивалась на мой стул, и в зеркале я видела теперь две головы рядом: твою и Эухеньо. Казалось, вы оба так меня любите, вы бросали на меня такие ласковые взгляды! Бедная Мария! Когда ты пела, – а ведь поешь ты вдесятеро лучше меня, – отец Эухеньо тебя и не слушал; он с нетерпением ждал, когда кончится музыка и он сможет подойти ко мне и поговорить. Тут-то я и заметила, что люблю его, и сперва это меня сильно встревожило. Любить священника! Мужчину, которому запрещено жениться! Но я сейчас же вспомнила про жен священников, которых встречала в Лондоне, потом мне приходили на память женщины, несчастные в семейной жизни... Я не знала ни одной женщины, которая в браке нашла бы свое счастье... И все же я избегала оставаться наедине с отцом Эухеньо, перестала с ним разговаривать, глядела на него лишь украдкой и замечала, что он печален, что глаза его при взгляде на меня становятся влажными и словно молят о чем-то... Мы оба тогда были очень несчастны... И вдруг я узнаю, что он пошел в монахи не по призванию, а что так сложились обстоятельства. Ты не поверишь, дорогая подруженька, как я страдала от одной мысли, что он ушел от мира из-за несчастной любви. Отец Эухеньо любит другую, – этого я не могла перенести! Я еще не знала наверное, люблю ли его, но уже ревновала... Ревность... Какая это жестокая вещь, Марикита! Да не омрачит твою душу эта низкая страсть! Сколько ночей я провела без сна, орошая подушку слезами и кусая простыни от ярости!.. Наконец, я узнала, чтó на самом деле заставило его надеть эту гадкую рясу.

Донья Мария. Что же, любовь?

Донья Франсиска. Его мать опасно заболела... Врачи приговорили ее... Она была очень набожная женщина. Эухеньо тогда было самое большее семнадцать лет. Умирающая мать сказала ему: «Если ты дашь обет посвятить себя богу, я уверена, что ты испросишь исцеление твоей матери». Он не раздумывал и, хотя уже учился на доктора, бросил все, сделался священником, и мать его выздоровела.

Донья Мария(тихо). Какое самопожертвование!

Донья Франсиска. Чем больше я о нем узнавала, тем сильнее к нему привязывалась. Я была убеждена, что и он любит меня, но что возраст и сан удерживают его от объяснения. Я решила поговорить с ним первая и кружным путем подойти к слову «любовь», но когда наступал момент произнести это волшебное слово, смелость мне изменяла, и я не решалась. Наконец, однажды вечером мы танцевали в саду при лунном свете. Он стоял, прислонившись к этому дереву, и смотрел на нас. Во время танцев у меня с головы упал цветок прямо к его ногам. Он сделал вид, что не заметил, а сам будто нечаянно уронил платок, нагнулся и поднял его вместе с цветком. Кончили танцевать, я подхожу к нему и, смеясь, говорю, а сама вся дрожу и слышу, как сердце бьется в груди: «Отец Эухеньо! Вы подняли мой цветок, отдайте мне его!..». Я поняла, что это его огорчило. Он снял с груди цветок и отдал. В этот миг луна спряталась за облачко. И он мне сказал: «Вы бросили цветок, как безделицу, а я его поднял, как сокровище, – зачем же вы его у меня отнимаете?». Он улыбался и как будто бы шутил, но нам было тогда совсем не до шуток. Я ответила: «Раз вам так хочется, я вам его подарю. Возьмите!». Протянула руку, цветок упал, рука моя очутилась в его руке. И тут у меня так закружилась голова, что я чуть не упала, но он поддержал меня. Не помню, что он мне говорил и что говорила ему я, не знаю, сколько времени мы пробыли под деревом, но, расставаясь, мы уже знали, что любим друг друга, и нашли способ видеться... Сказать тебе, какой? Ты еще, пожалуй, рассердишься на меня. Я притворилась, что хочу исповедоваться, пошла в церковь, стала перед ним на колени, и там, в исповедальне, вместо признания в грехах и наставлений бог услышал признания в любви. Мы касались друг друга лишь кончиками пальцев, но его горячее дыхание опаляло мне уста... и в порыве страсти мы целовали решетку... О, если бы я могла тогда броситься в его объятия, я согласилась бы умереть за один этот час блаженства!

Донья Мария. И вы счастливы?.. А если вас застанут?

Донья Франсиска. О, это невозможно! Эухеньо так осторожен! В сад он приходит ночью, и всего один раз я с трудом уговорила его зайти ко мне в комнату. Это было безумие с моей стороны: ты знаешь, моя келья – рядом с кельей игуменьи, там слышно каждое слово. По счастью, мать Моника храпела вовсю, и в этом было наше спасение. Обычно мы встречаемся здесь. Вон кустик душистого вереска[5]5
Mirad estas yerbas...Qué aún estan holladas...  (Прим. автора.)
Взгляни на эти травы...Они еще примяты...

[Закрыть], видишь? Дорогая Марикита! Мы были здесь вчера ночью, я держала его за руку, голова его склонилась ко мне на грудь, я ощущала биение жилки на его виске. Мы были так полны, так потрясены своим счастьем, что не могли говорить, – мы только вздыхали по временам, глядя на звездное небо. Мы видели, как Южный Крест[6]6
  Созвездие, по которому узнают время в зависимости от его движения к горизонту. (Прим. автора.)


[Закрыть] медленно склонялся к горизонту. Порою легкий ветерок, дувший с моря, осыпáл нас апельсинными листьями... Ах, Марикита, как нам было хорошо! Если бы ты знала, какие радости дарит любовь! Не могу понять, почему от этого не умирают... (Прячет голову на груди доньи Марии.) Ах, Мария, Мария!.. Нет, вам, сударыня, рано знать все эти тайны... Ты еще слишком молода, мой дружок. Я на три года старше тебя, а давно ли сама их постигла? Ты можешь подождать, у тебя все еще впереди... Одно меня тревожит: мы без пристанища, кочуем. А что будет, когда пойдут дожди? Уж тогда в сад не выйдешь. Разве что в шалаше садовника...

Донья Мария(с горькой улыбкой). И ты воображаешь, что ты очень предусмотрительна?.. Жестоко ошибаешься! Месяца не пройдет, как все узнается. Увидят, как отец Эухеньо лазает по монастырским стенам... поймают... дознаются про вашу любовь... его заточат куда-нибудь в монастырь траппистов, а тебя – к «Кающимся грешницам». Почему ты не бежишь с ним? Поверь, это самый разумный путь... единственная возможность спастись.

Донья Франсиска. Добрая подружка! Ты пугаешь меня. Но что же делать? Ты забываешь, что у отца Эухеньо почти ничего нет, а у меня только то, что перепадает от щедрот дедушки. Для бегства, помимо любви, нужно еще кое-что, о чем в романах не пишут, – денег, да побольше. К стыду моему, сознаюсь тебе, миленькая моя Марикита: когда я в часовне гляжу на статую пресвятой девы, всю в драгоценных камнях, у меня является неодолимое желание завладеть всеми этими сокровищами и бежать с отцом Эухеньо. Сколько нравоучений я выслушала от него за это!

Донья Мария. Что же ты ко мне не обратилась? Ты знаешь: я богата, у банкира на мое имя положена крупная сумма денег, у меня есть драгоценности, – мне сказали, что они очень дорого стоят.

Донья Франсиска. Какое великодушие! Узнаю мою добрую Марию! Но я не могу принять от тебя такую большую жертву.

Донья Мария. Какая же это жертва?

Донья Франсиска. Эухеньо никогда бы не принял денег от женщины, я его слишком хорошо знаю: он горд и даже несколько высокомерен. Наш план таков: Эухеньо усердно трудится над книгой об отцах церкви, и вот на вырученные деньги...

Донья Мария. Вздор! Одни мои брильянтовые серьги стоят дороже всех его сочинений, вместе взятых.

Донья Франсиска(слегка задета). Я не сомневаюсь, что твои брильянтовые серьги стоят дорого, но книга Эухеньо блещет достоинствами, это будет ценный вклад в науку, он продаст ее за большие деньги... Во всяком случае, нам вполне хватит добраться до Ямайки, там мы и поселимся. Он будет давать уроки испанского и латыни, я займусь вышиванием, буду вести хозяйство. Весело заживем!

Донья Мария. Да, но пока он окончит свой гениальный труд, вас могут поймать... Возьми брильянты и уезжай. Живите счастливо... если можете.

Донья Франсиска. Друг мой! Мы не можем принять такой ценный подарок, но если ты настаиваешь, я попрошу у него позволения взять у тебя взаймы, чтобы нанять судно до Ямайки.

Донья Мария. Мне не нужны брильянты, я никогда их не надену, возьми, я так хочу. Вот ключ от шкатулки, возьми ларчик и беги сегодня же ночью.

Донья Франсиска. Но...

Донья Мария(встает). Говорят тебе, беги и оставь меня!

Донья Франсиска. Как видно, Мария, я оскорбила твою нравственность, ты меня презираешь и хочешь от меня отделаться. Твоя строгая добродетель, твоя набожность беспощадны ко мне, но в тебе еще сохранились дружеские чувства, и ты не захочешь выдать меня. Однако, если ты меня разлюбила, я не приму подарка.

Донья Мария. Напрасно ты думаешь, что я такая добродетельная и богобоязненная. Если ты действительно любишь отца Эухеньо, действительно счастлива с ним... значит, ты поступила правильно.

Донья Франсиска. Голос твой дрожит, ты не можешь скрыть свое возмущение. Что с тобой, Марикита? Скажи мне! Ты сердишься на меня? Ответь!

Донья Мария. Я тебе сказала, что мне нездоровится... У меня отчаянная головная боль, а ты уже целый час толкуешь мне про своего отца Эухеньо, про... Послушай, оставь меня одну и возьми ключ.

Донья Франсиска. Нет, я не могу взять, не спросясь Эухеньо.

Донья Мария. Как хочешь. Но только, ради бога, оставь меня! Каждое твое слово – как нож в сердце.

Донья Франсиска. Мария! Я вижу ясно: ты меня разлюбила.

Донья Мария. Напротив, я и не подозревала, что я тебя так люблю!

Донья Франсиска. Раз тебе хочется побыть одной, Марикита, я уйду... только поцелуй меня, и тогда я поверю в твою любовь.

Донья Мария(подставляет щеку). Теперь ты довольна?

Донья Франсиска. Так я целую Эухеньо! У него такое же нежное дыхание, как у тебя. Но ты сердишься? Прощай! (Уходит.)