Текст книги "Я вернулся за тобой (СИ)"
Автор книги: Полина Довлатова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)
Глава 27
Глава 27
Глава 27
Илья
Паркуюсь чуть дальше от отделения. Специально встаю в тень под дерево, чтобы к тому моменту, когда буду возвращаться, солнце не протопило салон, до градусов парилки в моей бане.
Сегодня оно нещадно палит. Как будто хочет отыграться за последние сутки бешеного ливня. Какой-то сумасшедший неадекватный баланс.
Мысли мигом тянут меня к Аленёнку. Если эта коза мелкая захочет сбежать, то для неё сейчас самый подходящий момент – тепло, сухо, светло, и меня нет поблизости.
Блять, надеюсь, она не такая дура, чтобы попытаться провернуть это ещё раз... Как бы то ни было, чёртову яблоню я срубил, а ворота запер. И ещё я рассчитываю, что того урока, который она получила в бане было достаточно, чтобы втемяшить в её белобрысую голову, что я не собираюсь лезть к ней в трусы.
Во всяком случае насильно...
Достаю из бардачка солнцезащитные авиаторы и, выйдя из машины, направляюсь в сторону обшарпанного двухэтажного здания.
В моём старом РОВД нихрена не изменилось за последние полгода. И в этом нет ничего удивительного. Здесь и через десять лет всё будет по-прежнему. Стабильность, мать её.
Последний ремонт тут был, наверно, ещё в совковые времена. Хотя, отсутствие финансирования к раскрываемости преступлений прямого отношения не имеет. Главное, чтобы в головах у оперативников с ремонтом было всё в порядке, и крыша не подтекала. А за это я могу поручиться.
Возле входа трутся несколько ППСников. По очереди пожимаю каждому руку и вхожу в отдел.
– Ого, какие люди! – вскидывает голову дежурный. – Романов, ты чего забыл в наших краях? Или решил вернуться в родные пенаты?
– Не дождёшься, Севченко, – ухмыляюсь. – По долгу службы я здесь. Климов у себя или на выезде?
– У себя, – кивает за спину. – Оперов только что строил.
– Пропустишь по старой памяти? Или всё, теперь только с пропуском?
– Ну не знаю-не знаю, – задумчиво тянет, – Полгода тебя ни слуху ни духу, а пришёл с пустыми руками... Ни тебе выпить, ни закусить... Отметить как-то в конце концов...
– С ППСниками вечером отметишь, – перекинувшись через стойку, шлёпая сержанту по фуражке и прохожу мимо вглубь отдела.
– Как был говнюком, так и остался, Романов, – улыбаюсь, когда в спину летит голос постового.
Честно говоря, иногда меня пробирает ностальгия. Особенно сейчас, когда иду по знакомому узкому коридору отделения, в котором прослужил долгих семь лет.
Сразу после армейки в опера пошёл. Да у меня и вариантов особо других не было. Одиннадцать классов образования и год службы в армии. Так что делаю что умею.
А Аленёнок-то, кстати, на юридическом учится. Вот это я знатно охренел, конечно. Что она вообще забыла в этой специальности? С таким-то родственничком...
Не знаю, может, Одинцов как брат и не плох, но судя по его криминальной биографии, как человек он гандон редкостный. Обычный вор в законе. Я полгода этого уёбка разрабатывал. И посадил бы обязательно, если бы его не завалили.
Собственно, он был первым и основным делом, которое мне поручили, когда я в Москву перевёлся.
Чёрт, поверить не могу, что Аленёнок его родная сестра. Они вообще не похожи. Она ж такая... беззащитная, наивная немного.
Нет, она охренительно наивная, если поверила, что я друг её брата. Её так любой вокруг пальца разведёт.
Вот прям как я часом ранее, когда сказал, что еду к бабе. У меня перед лицом до сих пор её глаза маячат. Большие такие оленьи глаза, который в тот момент стали ещё шире.
Усмехнувшись, без стука открываю дверь в конце коридора и захожу в прокуренный кабинет капитана.
– Климов, блять, ты хоть иногда форточку открываешь, когда попиросишь?! – отмахиваюсь от табачного дыма, заполнившего помещение.
Сквозь густой “туман” смотрю на сидящего за столом бывшего напарника.
– Я так понимаю, в скором времени ждать новую наколку? – киваю на перебинтованное плечо.
– Я уже даже нашёл рисунок, – ухмыляется, туша окурок об пепельницу. – Заценишь?
– Позже, – качаю головой.
Клим отбитый на голову, честно. На его теле пулевых ранений больше, чем на всех наших оперативниках вместе взятых. Каждое он потом забивает новой татуировкой.
Так, например, пару лет назад на его груди появилось два крыла, потому что Паху под наркозом переглючило, что ему явился ангел.
Усмехаюсь себе под нос, вспоминая эту историю. Нет, конечно, тогда нам всем было не до смеха. Потому что Клима тогда в больничке реально с того света вытащили. Но у меня есть очень большие подозрения, что тем самым “ангелом” была молодая медсестричка, которая его тогда полуживого отчитывала на бегу, пока Паху на каталке до операционной везли.
Он потом, как от наркоза отходить начал, бормотал, что Ангел был слишком сердитым.
– Ты какими судьбами в наших краях? По делу или...
– По делу, – пожимаю протянутую руку не слишком крепко, чтобы не травмировать Пахино плечо. – Ты мне скажи, тебе вот эти рожи нигде не мелькали в последнее время?
Вытаскиваю телефон и показываю ему фотки мудил, схвативших Аленёнка во дворе её дома.
– Не, припомню таких... А чё натворили?
– Сестру Одинцова похитили...
– Да ладно? – хмурится. – И что? Завалили?
– Нет, – качаю головой. – Отбил.
Мышцы неприятно передёргивает. Потому что живая ментовская фантазия тут же подбрасывает яркую картинку, что могли сделать с Алёной эти уроды, если бы я их тогда не догнал.
Блять... я бы эту девчонку вообще нахер запер дома навеки вечные. Почему-то глядя на неё меня всё время не покидает мысль о том, что этот мир для неё в целом слишком опасный.
И работа её ей нихера не подходит. Я сразу представляю, как она расхаживает в переднике на банкете у какого-нибудь жирного кошелька, который салит её взглядом.
И специальность Одинцова тоже выбрала не подходящую. Что она потом с этим дипломам делать будет? По тюрягам разъезжать, да по судам? С зеками и уёбками всякими общаться, типо своего брата?
Раздражённо тяну из заднего кармана пачку сигарет. Открываю решётчатую форточку и прикуриваю.
– Короче, в СИЗО они сейчас Московском чалятся, – после нескольких затяжек возвращаюсь к прежней теме разговора. – Но не понятно, кто такие и что им надо от девчонки. Сами на допросах молчат. В несознанку ушли, мудилы.
– А девку допрашивали? Она-то, наверно, в курсе должна быть.
– Она не в курсе.
– Да врёт, Илья. С таким-то братом, – усмехается. – От осинки не родятся апельсинки.
– Она. Не в курсе! – обернувшись, бросаю резче, чем следует. – Она Одинцова вообще десять лет не видела. Думала, он умер давно. И про дела своего брата нихера не знает.
– Ну если ты так в этом уверен..., – тянет задумчиво.
– Я – уверен! – огрызаюсь.
Я, блять, уверен в этом на сто процентов. Уж кто-то, а Аленёнок определённо не из тех, кто умеет складно врать. Все её мысли у неё на лбу бегущей строкой прописаны. Как и те, которые вертелись в её светловолосой голове, когда я ей сказал, что еду к бабе...
– А ты чё, на неё запал?
Давлюсь табачным дымом, когда в спину мне летит прямой вопрос.
Глава 28
Глава 28
Глава 28
Илья
– Ты чё несёшь вообще? – прокашлявшись, тушу окурок об решётку форточки. – Ей восемнадцать лет, Клим. Она объект наблюдения.
– Ага, – Климов откидывается на спинку скрипучего стула и складывает руки на груди, морщась от боли в перебинтованном плече. – Объект наблюдения. Ну-ну…
– Клим, ты сейчас или переводишь тему, или я тебе во второе плечо стреляю. Для симметрии. Будет тебе новая наколка.
Паха усмехается, поднимая ладони в примирительном жесте, и, слава богу, возвращается к делу.
– Ладно-ладно. По фургону я пробью по своим каналам, без сводок. Номера перекинь мне на телефон. И вот ещё что... – понижает голос, хотя в кабинете нас двое. – Я тут слышал краем, у одного из твоих задержанных нервишки шалят. Молодой совсем, первая ходка светит. В камере не спит, дёргается. Такого дожать – дело техники.
– Кто ведёт?
– Сазонов из следственного. Но ты ж понимаешь, официально тебя там нет.
– Меня там и неофициально нет, – киваю. – Просто держи в курсе. Мимо сводок, напрямую мне.
– Само собой, – Клим протягивает руку, и я жму её, стараясь не дёрнуть раненое плечо. – Но ты это, Илюх... Аккуратнее там. С объектом наблюдения.
– Пошёл ты.
– И тебе не хворать, – довольная ухмылка провожает меня до самой двери.
В машине первым делом опускаю все стёкла. Солнце своё дело сделало – салон протопило так, что дышать нечем, несмотря на тень. Сажусь, кладу руки на руль и пару секунд просто сижу, глядя перед собой.
«А ты чё, на неё запал?»
Дурак ты, Паха. Вот что я тебе скажу. Дурак и провокатор.
Завожу двигатель и выруливаю на трассу.
Дорога пустая, солнце лупит в лобовое, и думать о работе получается ровно до первого поворота. Потому что дальше руки, лежащие на руле, начинают вспоминать. Сами. Без моего разрешения.
Как вчера в парилке под моими пальцами дрожал её живот. Мягкий, горячий, с реактивным сердцебиением, которое чувствовалось даже через кожу. Как она вцеплялась ногтями мне в плечи. Как мурашки бежали по её рёбрам ровно там, где я проводил костяшками.
Сжимаю руль до белых пальцев.
Дистанция, Романов. Дис-тан-ци-я. Она ребёнок. Ей восемнадцать. Ты при исполнении. Ты, блять, опер, который должен вести наблюдение и поддерживать легенду, а не изучать на ощупь, какая у объекта наблюдения кожа под бельём.
Охренительно мягкая. Вот какая.
Да твою же мать.
Врубаю радио на полную и остаток дороги слушаю какую-то попсовую дрянь, лишь бы не слушать себя.
К дому подъезжаю уже в сумерках. Открываю ворота с брелока, загоняю джип на участок и первым делом окидываю взглядом двор.
Пенёк от яблони сиротливо торчит у забора. Сарай заперт. Окна целые, дверь закрыта. В гостиной горит свет.
Никуда не делась. Хорошо.
То, что у меня при виде этого светящегося окна что-то отпускает в грудной клетке – это нормально. Это профессиональное. Объект на месте, операция не сорвана. Точка.
Поднимаюсь на крыльцо, открываю дверь – и практически сразу напарываюсь на неё. Стоит в проёме гостиной, руки на груди, подбородок задран. На лице – арктика. Антарктида. Вечная мерзлота.
– Нагулялся? – интересуется таким тоном, что у меня за шиворотом холодает.
Опа.
– А ты меня, я смотрю, ждала, – стягиваю кроссовки. – Скучала?
– Вот ещё, – разворачивается и уходит вглубь дома, демонстрируя мне прямую, как штык, спину.
Так. Интересное кино.
Прохожу за ней на кухню – и останавливаюсь на пороге.
На столе одна тарелка. Использованная. На ней – следы её ужина: хлебные крошки, шкурка от колбасы, огуречные хвостики. Рядом – стакан. С водой.
Перевожу взгляд на плиту. Холодная. Комфорки чистые, ни следа готовки. Чайник трогаю ладонью – ледяной.
И вот тут до меня доходит. Медленно, но доходит, и от этого понимания внутри становится погано.
Она весь день просидела здесь одна. Голодная. Потому что плита газовая, а к газовой плите она не подойдёт даже под дулом пистолета – я вчера имел счастье наблюдать, как её колотит от одной спички. Она даже чай себе согреть не смогла. Весь её ужин – то, что можно достать из холодильника и порезать: хлеб, нарезка, огурцы. Холодное. Всухомятку. Запивая водой из-под крана.
А тарелку оставила на столе демонстративно. Специально. Чтобы я увидел и понял: она прекрасно поужинала без меня, пока я «по своим личным делам» катался.
Хотела уколоть. И укололи – только не тем местом, которым целилась.
– Ты почему не поела нормально? – спрашиваю, и голос выходит жёстче, чем я планировал.
– Я поела, – она стоит у окна, ко мне спиной, и старательно разглядывает темноту за стеклом.
– Я видел, чем ты поела.
– Не понимаю, о чём ты.
– О том, что жевать бутерброды с водой из-под крана целый день – это не «поела». Это херня, а не еда.
– Какая тебе разница? – разворачивается, и глаза у неё уже не арктические, а горящие. – Ты вообще-то уезжал. По делам. Личным, – последнее слово выплёвывает так, что становится понятно: вот оно. Вот из-за чего Антарктида.
Звездец, как интересно...
Молча открываю холодильник, достаю кастрюлю с картошкой, которую сварил ещё утром, свинину, сковородку из шкафа – ту самую, которую она вчера так и не нашла. Чиркаю спичкой, поджигаю комфорку. Краем глаза замечаю, как Алёна при звуке чиркающей серы каменеет и отступает к дверному проёму, но из кухни не уходит. Стоит на пороге. На безопасном, по её меркам, расстоянии.
Смотрит.
Режу мясо, кидаю на раскалённую сковородку. Кухню заполняет шипение и запах жареной свинины, и я слышу – реально слышу – как у неё урчит желудок. Через всю кухню.
– Я не голодная, – заявляет это чудо, скрестив руки.
– Ага.
– Я поужинала.
– Я помню. Хлеб, колбаса, огурцы. Меню, достойное узника Бутырки.
– Тебе-то что?! – вспыхивает моментально, как спичка. Щёки алые, глаза сверкают. – Какое тебе вообще дело, что я ем? Ты мне кто? Нянька? Ты уехал на весь день, между прочим! Даже не сказал, когда вернёшься! Я тут сидела одна, взаперти, без телефона, без... – осекается, прикусывает губу.
Вот. Вот сейчас мы говорим уже не о еде. И оба это понимаем.
– Без чего? – переворачиваю мясо, не глядя на неё.
– Без ничего. Проехали.
– Нет уж, договаривай, Аленёнок. Без чего ты тут сидела?
– Не называй меня так!
– Без меня, что ли, скучно было? – поворачиваю голову и ловлю её взгляд.
Попал. Вижу, что попал, потому что её лицо в секунду становится совсем пунцовым – даже уши краснеют, – и она отводит глаза так резко, что чуть шею себе не сворачивает.
– Ты себе льстишь, – цедит куда-то в сторону. – Мне абсолютно всё равно, где ты был. И с кем.
«И с кем».
Так-так-так.
Я медленно убавляю огонь под сковородкой. В голове со щелчком складывается пазл: ледяное «нагулялся» с порога, демонстративная тарелка, «личные дела», выделенные интонацией, и вот это «и с кем», которое она сейчас пытается затолкать обратно в рот, да поздно.
Она поверила. Про женщину. Поверила – и весь день, сидя тут голодная, это пережёвывала.
Аленёнок, мать твою, ты сейчас серьёзно?
Мне бы заржать. По-хорошему, мне бы сейчас заржать, отпустить какую-нибудь скабрезность и закрыть тему. Но почему-то не ржётся. Потому что где-то под рёбрами от этого её «и с кем» разливается что-то тёплое и абсолютно, категорически неуместное.
Ей не всё равно. Этой мелкой козе с оленьими глазами не всё равно, где я был и с кем.
Приплыли, Романов.
Молча накладываю в чистую тарелку картошку, мясо. Ставлю на стол. Наливаю в чашку чай – свежий, горячий, с двумя ложками сахара, как она пьёт. Я видел, как она пьёт. Я вообще, как выясняется, слишком много про неё вижу и запоминаю.
– Сядь и ешь.
– Я же сказала, что не...
– Алёна, – поворачиваюсь к ней всем корпусом. – Сядь. И. Ешь. Пока я тебя не усадил и не накормил с ложки, как в детском саду. Ты меня знаешь, мне не сложно.
Пару секунд она испепеляет меня взглядом – гордость борется с желудком. Желудок предательски урчит снова, громко, на всю кухню, и Аленёнок, побагровев окончательно, плюхается на стул.
– Ненавижу тебя, – сообщает и берётся за вилку.
– Приятного аппетита.
Ест она так, что становится ясно: «поужинала», ага. Сметает полтарелки за пять минут, обжигается картошкой, дует на неё, снова обжигается. Я сижу напротив со своей порцией и стараюсь не пялиться. Получается хреново.
– Чайник, кстати, – говорю, глядя, как она обеими ладонями греется о чашку, – электрический куплю. Завтра.
Вилка замирает над тарелкой.
– Зачем? – настороженно.
– Затем, что газовый ты не поставишь, а сидеть весь день без горячего чая – дебилизм. Электрический – воткнула в розетку, кнопку нажала, готово. Без огня.
Она молчит. Долго. Смотрит в чашку, и я вижу, как у неё дёргается что-то в лице – не пойму что, но точно не злость уже.
– Спасибо, – выдавливает наконец. Тихо. В чашку.
– Ешь давай, остынет.
Едим молча. За окном стрекочут кузнечики, над лампой вьётся мошка, залетевшая в приоткрытую форточку. Алёна доедает, относит тарелку в раковину, моет – старательно, спиной ко мне, и по этой спине видно, что вопрос, который её жрал весь день, так и вертится у неё на языке. Вон, аж лопатки свело.
Не спросит. Гордая.
– У неё, кстати, всё хорошо, – говорю я, откидываясь на спинку стула.
– У кого? – оборачивается слишком быстро.
– У женщины, к которой я ездил.
Тарелка в её руках звякает об раковину. Алёна поворачивается обратно к крану и начинает тереть несчастную тарелку с таким остервенением, будто на той несмываемый след преступления.
– Меня это не интересует.
– Да я вижу.
– Вообще не интересует!
– Угу. Тарелку не продырявь.
Она со стуком ставит тарелку на сушилку, вытирает руки полотенцем – дёргано, резко – и, гордо задрав подбородок, шествует мимо меня к выходу из кухни.
– Спокойной ночи, – бросает ледяным тоном.
– Через полчаса ложимся, – говорю ей в спину.
Останавливается.
– Что?
– Что слышала. Спим вместе, порядок не менялся. Иди мойся первая.
Секунду она стоит, явно решая, устроить бой или нет. Потом фыркает что-то неразборчивое – я улавливаю только «козёл» и «надзиратель» – и топает по лестнице наверх. Наверху хлопает дверь.
Я остаюсь сидеть на кухне. Достаю сигарету, кручу в пальцах, но не прикуриваю – она просила не курить в доме, точнее не просила, а бледнела, что одно и то же.
Значит, так, Романов. Подведём итоги дня.
Объект наблюдения устроил тебе сцену ревности с ледяным приёмом и демонстративной тарелкой. Объект наблюдения весь день голодал, представляя тебя с бабой, и теперь драит посуду с лицом обманутой жены. А ты, старший оперуполномоченный при исполнении, сидишь на своей кухне, лыбишься, как дебил, в тёмное окно и чувствуешь себя от всего этого преступно, недопустимо хорошо.
Твою мать...
Аленёнок, кажется, у нас с тобой проблемы посерьёзнее, чем твой брат.
Убираю сигарету обратно в пачку и мысленно делаю зарубку на завтра: электрочайник. Обязательно. И еды ей нормальной, творога какого-нибудь, фруктов – вон, одни кости торчат.
А про женщину, к которой я ездил... Про Клима с его простреленным плечом и вопросами не в бровь, а в глаз... Про это она не узнает.
Пусть пока поревнует. Ей идёт.
Глава 29
Глава 29
Глава 29
Алёна
Проснувшись утром, я первым делом утыкаюсь взглядом в пустую половину кровати. Простынь смята, подушка ещё хранит вмятину от его головы, а из-за приоткрытого окна доносится размеренный стук топора.
Лежу и слушаю. Удар. Треск. Удар.
И зачем-то улыбаюсь в потолок, как идиотка.
Так, стоп. Одинцова, ты чего?
Резко сажусь на постели и провожу ладонями по лицу, пытаясь стереть с него эту глупую улыбку.
Давай разберём по фактам, как нас учили на семинарах. Факт первый: этот мужчина удерживает тебя в своём доме против воли. Факт второй: он преступник, у которого, по его же словам, «на три пожизненных заработано». Факт третий: вчера ты весь день просидела голодная, представляя, как он развлекается с какой-то женщиной, и у тебя внутри всё горело так, что хотелось перебить посуду.
Вывод?
Вывод: у тебя, Одинцова, стокгольмский синдром в терминальной стадии. Поздравляю. Ревнуешь собственного тюремщика. Психиатры о таком диссертации пишут.
Стук топора за окном прерывается, и я, сама не замечая как, оказываюсь возле подоконника.
Илья во дворе. Складывает наколотые дрова в поленницу возле бани. Без футболки, естественно. Он вообще когда-нибудь одетый бывает? Солнце ещё низкое, утреннее, и его спина в этом свете кажется отлитой из бронзы. Мышцы под кожей перекатываются, когда он наклоняется за очередным поленом...
Отлипаю от окна с таким усилием, будто меня к нему приклеили.
Всё. Душ. Холодный. Опять.
Когда я спускаюсь на кухню, на столе уже стоит завтрак – яичница с помидорами, хлеб, и – я не верю своим глазам – новенький электрический чайник. Белый, блестящий, с ещё не отклеенной наклейкой на боку.
Он уже успел съездить в магазин. С утра пораньше. Ради чайника.
В горле почему-то образуется ком, и я стою и смотрю на этот дурацкий чайник так, будто мне подарили кольцо с бриллиантом.
– Кнопка сбоку, – раздаётся за спиной, и я подпрыгиваю. Илья проходит мимо меня к раковине, моет руки. – Вода закипит – сама отключится. Справишься, надеюсь? Или инструкцию зачитать?
– Справлюсь, – отвечаю тихо.
– Ну и славно.
И всё. Никаких «пожалуйста», никаких «я подумал о тебе». Купил, воткнул в розетку, объяснил, где кнопка. Как будто это самая обычная вещь на свете.
А у меня внутри от этой обычности почему-то тепло растекается. Медленно так. От груди и ниже.
Мы завтракаем молча. Точнее, я делаю вид, что завтракаю, а сама исподтишка разглядываю его руки. Как он держит вилку. Как перекатываются жилы на предплечье, когда он тянется за хлебом. Вчера ночью эта рука опять лежала поперёк моего живота. Я проснулась среди ночи и минут двадцать лежала, боясь пошевелиться. Не от страха. От того, что если пошевелюсь – он её уберёт.
– Аленёнок.
– А? – вскидываю голову.
– Ты мне сейчас в тарелке дырку просмотришь. О чём думаем?
– Ни о чём, – отвечаю слишком быстро.
– Угу, – тянет с этой своей невыносимой ухмылкой, от которой на щеках проступают ямочки. – «Ни о чём» у тебя на лбу написано. Бегущей строкой. Крупным шрифтом.
– Хватит читать мой лоб! – вспыхиваю моментально. – Это... это вторжение в частную жизнь!
– Статью назовёшь? – выгибает бровь.
Открываю рот. Закрываю. Потому что статьи про чтение по лицу в Уголовном кодексе, к моему огромному сожалению, нет.
– Вот и я о том же, – довольно кивает и поднимается из-за стола.
Козёл. Самодовольный, невыносимый козёл.
И тут я вспоминаю. Его же собственные слова, сказанные вчера утром на крыльце: «Тебе нужно учиться защищаться, Аленёнок». Вот. Вот отличный способ и тему сменить, и... В общем, и тему сменить.
– Ты вчера говорил, что мне нужно учиться защищаться, – выпаливаю ему в спину.
Илья оборачивается. Смотрит с интересом.
– Говорил.
– Ну вот. Учи. Тебе надо – ты и учи.
– Мне надо? – переспрашивает, и уголок его рта ползёт вверх.
– Тебе, – упрямо задираю подбородок. – Ты же сам сказал, что меня в секунду заломали и в фургон засунули. Значит, пока я тут сижу, могу хотя бы научиться... ломать людям что-нибудь. В целях самообороны. Статья тридцать седьмая УК РФ, между прочим, необходимую оборону никто не отменял.
Романов смотрит на меня несколько секунд. Внимательно так. Оценивающе. А потом кивает.
– Вечером. Когда жара спадёт. И надень штаны, которые не жалко.
К вечеру я успеваю сто раз пожалеть о своей идее.
Потому что «тренировка» в моём представлении – это когда тебе издалека показывают, куда бить, а ты повторяешь. А в представлении Романова – это когда...
– Стоишь как шкаф, – он обходит меня по кругу, сложив руки на груди. Солнце уже садится, и его тень падает на меня целиком, накрывая с головой. – Ноги на ширину плеч. Колени мягче. Вес на подушечки стоп. Если стоишь как вкопанная – тебя снесут первым же толчком.
Переминаюсь, пытаясь встать как надо.
– Не так.
Он подходит сзади. Вплотную. И я перестаю дышать, потому что его ладони ложатся мне на бёдра и разворачивают их. Просто берут и разворачивают, как будто я манекен в том сельском магазине.
– Вот так. Чувствуешь разницу?
Чувствую. Только совсем не ту, о которой он спрашивает. Я чувствую его пальцы через тонкую ткань спортивных штанов. Все десять. И жар его тела за своей спиной. И дыхание, которое шевелит волоски на моей макушке.
– Д-да, – выдавливаю.
– Заикаешься, – отмечает спокойно. – Волнуешься?
– Нет!
– Ну-ну. Ладно. Показываю самое простое. Тебя хватают сзади за плечо. Что делаешь?
– Кричу?
– Молодец. А ещё?
– Э-э... вырываюсь?
– Вырываешься, – повторяет он с такой интонацией, что сразу ясно: ответ неправильный. – Аленёнок, ты видела свои руки? Ты ими вырвешься максимум из объятий бабы Вали. Запоминай. Сила тебе не поможет – её нет. Поэтому бьёшь туда, где больно любому, даже самому здоровому кабану. Глаза. Горло. Нос снизу вверх, основанием ладони. Пах. Всё. Это твой арсенал. Остальное – не для твоей весовой категории.
Он встаёт передо мной и постукивает себя пальцем по кадыку.
– Вот сюда. Ребром ладони или костяшками. Давай. Бей.
– В смысле... по-настоящему? – округляю глаза.
– Нет, блять, понарошку. Конечно по-настоящему. С меня не убудет, поверь.
Замахиваюсь. Бью. Моя ладонь встречается с его подставленной рукой – он перехватывает удар так буднично, будто ловит комара.
– Это что было? – интересуется он. – Ты муху отгоняла?
– Я ударила!
– Ты погладила. С такой скоростью ты даже до горла не дотянешься – тебя раньше в бараний рог скрутят. Резче. Не от плеча, от корпуса. Развернись бёдрами. Ещё раз.
Бью ещё раз. И ещё. И ещё. Он перехватывает каждый удар, комментируя в своей манере: «мимо», «медленно», «уже теплее», «вот, уже похоже на что-то, кроме припадка».
Через двадцать минут у меня горят ладони, взмокла спина, а из хвоста выбились волосы и лезут в глаза. Зато удар – я сама чувствую – стал злее.
– Так, стоп, – командует Романов. – Теперь захват. Самое первое, что с тобой сделают – схватят сзади и потащат. Как тогда, у подъезда.
Я невольно вздрагиваю. Перед глазами на секунду мелькает тёмный двор, фургон, ладонь на моём рту...
– Эй, – его голос вытаскивает меня обратно. Он смотрит внимательно, чуть прищурившись. – Ты здесь?
– Здесь, – сглатываю.
– Вот и оставайся здесь. Для того и учимся, чтобы больше никогда... – он не договаривает. Сжимает челюсть так, что под скулами прокатываются желваки, и продолжает уже другим тоном: – Короче. Хватаю – ты работаешь. Пятка по подъёму стопы, затылком в нос, локтем в солнечное сплетение. Что дотянется, тем и бей. Готова?
Кивнуть я успеваю. Приготовиться – нет.
Потому что в следующую секунду меня сгребают поперёк туловища и отрывают от земли. Его руки стальным обручем сжимаются под моей грудью, спина впечатывается в его торс, и я болтаю ногами в воздухе, как жук, перевёрнутый на спину.
– Работай, – командует над ухом.
Дёргаюсь. Бесполезно. Пытаюсь ударить пяткой – попадаю в пустоту. Извиваюсь всем телом и понимаю с ужасом, что от этих извиваний становится только хуже. Потому что я елозю по нему всей спиной. Всей. Спиной. И его дыхание над моим ухом становится чуть тяжелее.
– Алёна. Я сказал работай, а не танцуй.
– Я... п-пытаюсь!
– Плохо пытаешься. Локоть. Где твой локоть?
Локоть. Точно. Бью локтем назад – и на этот раз попадаю во что-то твёрдое. Хватка на секунду ослабевает – ровно настолько, чтобы я успела вывернуться и отскочить на два шага, тяжело дыша и сдувая с лица налипшие волосы.
– Ну вот, – Романов потирает бок и смотрит на меня с чем-то подозрительно похожим на одобрение. – Уже не безнадёжно.
И от этого «не безнадёжно» я расцветаю так, будто мне вручили красный диплом. Господи, как мало мне надо.
– Ещё раз, – требую я.
– О как. Понравилось?
– Хочу закрепить материал.
– Отличница, – хмыкает он. – Ладно. Последнее на сегодня. Что делать, если тебя уже уронили.
– Уронили?..
Договорить я не успеваю.
Мир резко кувыркается. Подсечка – мягкая, аккуратная, я даже испугаться не успеваю – и я лечу спиной на траву, а он падает сверху, в последний момент придержав мой затылок ладонью, чтобы я не ударилась головой.
Трава холодная и влажная от вечерней росы. А он – горячий. Он нависает надо мной, удерживая мои запястья прижатыми к земле над головой, и его колено вклинивается между моих ног, и...
И я забываю всё.
Всё, чему он учил меня последний час. Куда бить. Как выворачиваться. Как дышать – вот это в первую очередь.
– И что ты будешь делать? – спрашивает он.
Голос у него уже не тренерский. Ниже. Глуше.
– Я... – облизываю пересохшие губы, и его взгляд тут же падает на мой рот. Прилипает. – Я не знаю...
– Плохо, – говорит он. Но не отстраняется.
Мы просто лежим. Он – сверху, я – вжатая в траву его весом. Его пальцы кольцами сжимают мои запястья, и я чувствую, как под ними колотится мой пульс. Бешено. Позорно. Выдавая меня с потрохами.
Сумерки сгущаются. Где-то стрекочут кузнечики. Пахнет скошенной травой, вечерней сыростью и им – этим его мускусным запахом, от которого у меня внутри всё скручивается в горячий тугой узел.
Его лицо в двадцати сантиметрах от моего. Серо-голубые глаза с серыми крапинками кажутся сейчас почти чёрными – зрачки расползлись, съедая радужку. Он смотрит на меня так, что у меня немеют кончики пальцев. Смотрит на губы. Потом в глаза. Потом снова на губы.
Сердце барабанит так, что, наверно, слышно в соседнем посёлке.
Сейчас. Сейчас что-то произойдёт. Я не знаю что, но воздух между нами звенит, как натянутая струна, и если он опустится ещё хоть на сантиметр...
Хочу, чтобы опустился.
Осознание бьёт меня как током. Я хочу. Хочу, чтобы этот грубый, невыносимый, опасный мужчина, который держит меня взаперти, и о котором я не знаю ничего, кроме имени с армейского жетона...
Он резко выдыхает через нос. Жёстко, как будто злится. И одним движением поднимается на ноги, оставляя меня лежать на траве.
– На сегодня хватит.
Голос – как дверью хлопнули.
– Через полчаса ужин. И душ прими, ты вся в траве.
Разворачивается и уходит в дом, на ходу подхватывая с перил свою футболку. Дверь за ним закрывается – не хлопает, но как-то очень окончательно.
А я остаюсь лежать на остывающей траве. Смотрю в темнеющее небо, на котором проступают первые звёзды, и слушаю, как бешено, гулко, совершенно неприлично колотится моё сердце.
Запястья горят там, где были его пальцы. Между лопаток – трава. А внизу живота – тяжёлое, тянущее, незнакомое, чему я даже названия подобрать не могу. Точнее, могу. Просто боюсь.
Поднимаю руки и смотрю на свои запястья в сумерках. На них наверняка останутся лёгкие следы. И самое ужасное – где-то на самом дне себя, в том месте, куда я стараюсь не заглядывать, я этому рада.
Молодец, Одинцова. Просто блестяще. Попросила научить тебя защищаться – от кого, спрашивается? От него? Так вот новость: от него никакие приёмы не помогут.
Потому что от человека, к которому тебя тянет, как к магниту, не существует самообороны.
Я сажусь на траве, обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом.
Кажется, у меня очень большие проблемы. И зовут их Илья Романов.
