Текст книги "Я вернулся за тобой (СИ)"

Автор книги: Полина Довлатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Глава 42

Глава 42

Глава 42

Алёна

– Собирайся, малявка. Через час выезжаем.

Миша заходит в мою комнату без стука – сразу после того, как охранник отпирает дверь снаружи. Свежий, гладко выбритый, в костюме, который сидит на нём так, будто он в нём родился. От него пахнет тем самым дорогим парфюмом – красивым, сложным, чужим.

– Куда? – я сижу на краю огромной кровати, в новой одежде, которую вчера привезла молчаливая Вера. Всё по размеру. Всё дорогое. Всё не моё.

– В банк, – говорит он легко. – Помнишь, я тебе про счёт рассказывал? Надо его закрыть, оформить всё как положено. Паспорт твой мои ребята вчера забрали с твоей квартиры, так что документы в порядке. Съездим, подпишешь пару бумажек – и всё, свободна. Дела на десять минут.

– А зачем закрывать? – спрашиваю я. – Разве нельзя просто...

– Мы уезжаем, Алён, – терпеливо, как ребёнку. – Навсегда. Деньги должны уехать с нами. Не оставлять же их этой стране, – усмехается. – Всё, десять минут на сборы. Внизу жду.

Дверь закрывается.

Я сижу и смотрю на свои руки.

Паспорт.

Мои ребята вчера забрали с твоей квартиры.

У них есть ключи от моей квартиры? Или им ключи не нужны? Я не давала... меня никто не спрашивал...

Прекрати, Одинцова. Он твой брат. Он всё делает быстро и жёстко, потому что времени нет, потому что за вами охотятся, потому что...

Потому что.

Я встаю и иду одеваться.

В машине нас четверо. Водитель, Миша, я – и широкий мужчина в тёмном, который сидит на переднем пассажирском и всю дорогу молчит. Ещё одна машина идёт следом – я вижу её в зеркале заднего вида. Тоже чёрная. Тоже тонированная.

Кортеж. Для безопасности.

Я смотрю в окно на пролетающую мимо область – поля, перелески, посёлки, – и ловлю себя на том, что высматриваю среди деревьев бревенчатые дома. Дурацкая привычка последних суток. Как будто где-то там, за очередным поворотом, мелькнёт знакомый забор, пенёк от яблони, дым над баней...

Хватит.

Я сжимаю в кулаке цепочку на шее – я так и не сняла её, я малодушная, слабая, глупая – и заставляю себя смотреть на брата.

Миша работает. Даже здесь, в машине: листает что-то в телефоне, отвечает на сообщения, один раз коротко говорит с кем-то – три слова, отбой. Лицо у него сосредоточенное, деловое. Красивое, взрослое лицо с папиной морщинкой между бровей.

– Волнуешься? – он ловит мой взгляд, убирает телефон. Улыбается.

– Немного. Я никогда... я в банке только карточку студенческую оформляла.

– Ничего сложного. Подпишешь, где скажут. Я рядом буду.

Я рядом буду. Раньше от этих слов у меня внутри теплело. Сейчас – не знаю. Сейчас они почему-то звучат не как «я тебя защищу», а как «я прослежу».

Прекрати. Одинцова. Прекрати.

Банк – большой, стеклянный, в центре Москвы. Не тот, куда ходят студентки за карточками, – тот, где на входе охрана в костюмах и ковры глушат шаги.

Мы идём через зал: Миша чуть впереди, я – за ним, и двое его людей – по бокам от меня. Чуть сзади. На полшага. Ровно на таком расстоянии, чтобы со стороны это выглядело солидно.

А изнутри...

Я вдруг сбиваюсь с шага.

Изнутри это ощущается знакомо. Один справа, другой слева, чуть сзади, отрезая пути в стороны. Так меня вели к фургону. Тогда – за локти, грубо. Сейчас – никто не касается, все вежливы, и всё равно тело помнит эту геометрию. Геометрию конвоя.

«Оценивай обстановку, Аленёнок».

Замолчи. Замолчи, замолчи. Это охрана. Это для безопасности. Меня охраняют, а не конвоируют, это разные вещи, это совсем разные...

– Алён? – Миша оборачивается. – Ты чего застыла?

– Ничего, – я улыбаюсь. – Каблуки непривычные.

Вера купила мне туфли. На каблуках. Я в них как на ходулях – я два месяца прожила в кроссовках и босиком по траве...

Не думать про траву.

В кабинете для VIP-клиентов нас встречает менеджер – женщина лет сорока, в форменном шейном платке, с профессиональной улыбкой. Кофе, конфеты в вазочке, кожаные кресла.

Дальше начинается скучное: бумаги, паспорт, «распишитесь здесь и здесь», сверка подписи. Я подписываю. Рука почти не дрожит. Миша сидит рядом, вальяжно откинувшись, – но я вижу, что он не вальяжный. Я теперь вообще много чего вижу – спасибо одному оперативнику с его тренировками. Я вижу, что нога у Миши слегка подрагивает, отбивая невидимый ритм. Что взгляд то и дело срезается к папке в руках менеджера. Что улыбается он ртом, а глаза – считают.

– Так... – менеджер листает документы, и её улыбка становится чуть более официальной. – Алёна Андреевна, тут вот какой момент. Вклад у вас накопительный, срочный, сумма... – она смотрит в бумаги и делает крошечную паузу, – существенная. При досрочном расторжении на такие суммы у нас предусмотрена дополнительная процедура проверки. Служба финансового мониторинга, вы понимаете. Это стандартно.

– Сколько времени? – спрашивает Миша. Голос ровный.

– Сутки. Завтра к десяти утра всё будет готово, деньги подготовят к выдаче. Вам нужно будет подъехать ещё раз, Алёна Андреевна. Лично, с паспортом.

– Мы рассчитывали сегодня, – говорит Миша. Всё ещё ровно. Но я сижу рядом и вижу то, чего не видит менеджер: как белеют крылья его носа. Как под скулой начинает ходить желвак. Как пальцы правой руки – той, с перстнем – медленно сжимаются на подлокотнике кресла.

– К сожалению, регламент, – разводит руками женщина. – Сумма попадает под обязательный контроль. Если бы речь шла о меньших объёмах...

– Я понял, – обрывает Миша. И улыбается ей – широко, обаятельно, мгновенно. Переключился, как выключателем щёлкнул. – Конечно. Регламент есть регламент. Завтра в десять.

Он встаёт, застёгивает пиджак, подаёт мне руку – галантно, красиво. Я поднимаюсь, опираясь на его ладонь.

Ладонь у него ледяная.

И вот тут – впервые за эти два дня – мне становится страшно.

По-настоящему. Не тревожно, не «что-то царапает» – страшно. Тем самым страхом, который я уже знаю. Который живёт у меня в теле с той ночи, с брезента, с запаха солярки. Он поднимается от ледяной Мишиной ладони вверх по моей руке и разливается по груди.

Потому что я только что видела, как мой брат разозлился. Не на угрозу. Не на врага. На задержку в выдаче денег.

Моих денег. Которые он «копил для меня».

Люди так не злятся из-за чужого подарка, Одинцова. Так злятся из-за своего.

Я запрещаю себе эту мысль. Выталкиваю её, захлопываю за ней дверь, наваливаюсь на эту дверь всем телом. Но мысль уже внутри. Она уже прошла.

В машине тихо.

Миша смотрит в окно. Желвак под его скулой всё ещё ходит – медленно, ритмично, как маятник. Широкий на переднем сиденье говорит с кем-то по телефону, коротко: «Перенос на завтра. Десять ноль-ноль. Да. Понял». И отключается.

Перенос на завтра. Как будто речь о доставке мебели.

Я собираюсь с духом минут десять. Репетирую фразу. Облизываю губы. И наконец – тихо, осторожно, глядя на свои сцепленные на коленях пальцы:

– Миш... а может, не надо их закрывать? Ну, деньги эти. Раз ты их мне собирал, значит, они мои, да? Так пусть... пусть лежат. Я всё равно не собиралась их тратить, мне не нужно столько, я...

– Малыш.

Одно слово. Он даже головы не поворачивает – продолжает смотреть в окно, на пролетающую мимо Москву.

– Не забивай себе голову. Я сказал – надо, значит, надо.

– Но я просто подумала, что если завтра опять проверка какая-нибудь, или...

– Алёна.

Теперь он поворачивается.

И смотрит на меня.

Я не могу описать этот взгляд. В нём нет злости. Нет угрозы. В нём вообще ничего нет – и это самое страшное. Так смотрят не на сестру. Так смотрят на вещь, которая вдруг заговорила.

Секунда – и взгляд теплеет. Миша улыбается, протягивает руку, поправляет прядь у меня за ухом – нежно, по-братски.

– Ты же не будешь спорить со старшим братом? – говорит он тихо. Почти ласково. – Ты никогда не спорила, малявка. Ты всегда была умницей.

И от этой ласковости у меня по спине ползёт холод. Ледяной, липкий, от копчика до затылка.

Потому что с Ильёй я спорила. Орала на него. Била его кулаками в грудь. Сбегала от него дважды. Наставляла на него пистолет. И ни разу – ни одной секунды – мне не было так страшно, как сейчас, от одной тихой ласковой фразы родного брата.

Илья рявкал – и это значило «я боюсь за тебя».

Миша говорит ласково – и это значит «сиди тихо».

– Не буду, – говорю я. И слышу свой голос со стороны – тонкий, послушный, чужой. – Конечно, не буду, Миш.

– Вот и умница.

Он снова отворачивается к окну. А я вжимаюсь лопатками в кожаное сиденье и смотрю на свои ладони.

Они ледяные. Обе.

В особняке время течёт, как кисель.

Обед я почти не ем – вожу вилкой по тарелке, и никто не говорит мне «ты помидор уже пять минут возишь, он сдох давно». Никто вообще ничего не говорит. Миша обедает быстро, деловито, дважды выходит с телефоном. Прислуга скользит бесшумно. В этом доме всё бесшумное – люди, двери, даже собственные мысли начинаешь думать шёпотом.

После обеда я поднимаюсь к себе – дверь за мной вежливо запирают, – лежу на шёлковом покрывале и смотрю в лепной потолок.

И считаю.

Не овец. Факты.

Факт первый: паспорт мой забрали из квартиры без моего ведома – и мне его не отдали. Он «у Миши, так надёжнее».

Факт второй: телефона у меня нет третий день. «Позже. Опасно».

Факт третий: из комнаты меня выпускают только вниз, к столу, и только когда за дверью охранник.

Факт четвёртый: единственное, что от меня потребовалось за эти два дня, – подпись. И завтра потребуется вторая.

Хватит, Одинцова. Хватит!

Я переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в лавандовую подушку. Он твой брат. Он вынес тебя из огня. У него шрам между лопаток. Люди, которые выносят тебя из огня, не…

«Твой брат жив, но он не тот, кем ты его помнишь».

Голос Ильи. Опять. Он живёт у меня в голове, этот голос, – хриплый, ровный, ненавистный, – и я не могу его выселить.

«Спроси себя: почему его "убивали" взрывом? Кто сажает вместо себя в машину живого...»

– В машине никого не было, – шепчу я в подушку. – Он сам сказал. Муляж. Никто не пострадал.

А экспертиза сказала: ДНК. Кости. Зубы. Чужой человек.

Кто-то из них врёт. Один из двоих. Врёт либо оперативник, который врал мне две недели профессионально, с блинами и цепочками. Либо брат, который...

Который что, Одинцова? Договаривай. Который молчал одиннадцать лет, а счёт открыл. Который «реставрировал» перстень так, что лев стал крупнее. Который злится из-за задержки твоих денег так, что белеет нос. Который смотрит на тебя, как на заговорившую мебель.

Я сажусь на кровати. Резко. Сердце колотится.

Нет. Нет-нет-нет. Стоп. Я не буду это додумывать. Я не могу это додумывать, потому что если я додумаю... если там, в конце этой мысли, правда... то у меня не останется вообще ничего. Совсем. Ни Ильи, ни Миши, ни одного человека на всей земле. Я не выдержу. Я не настолько сильная, что бы я там о себе ни рассказывала.

Поэтому – стоп. Завтра банк. Подпись. А потом я поговорю с Мишей. Спокойно, по-взрослому. Скажу, что не хочу уезжать. Что у меня учёба, жизнь, что я приеду к нему в гости, куда угодно, но жить я хочу свою жизнь. Он поймёт. Он же брат.

Он поймёт.

Правда же?

Вечером я не выдерживаю четырёх стен и стучу в дверь изнутри. Охранник открывает – молодой, вежливый, с пустым лицом. Уже знакомый.

– Можно мне в сад? – спрашиваю я. – Просто погулять. Полчаса. Душно очень.

– Михал Андреич не велел, – отвечает он. Ровно, без злобы, без сочувствия. Как автоответчик.

– Я же не за забор. Просто по дорожкам. Вы можете пойти со мной, если...

– Не велел, – повторяет он. – Ужин в восемь. Я провожу.

Дверь закрывается. Щёлкает замок.

Я стою посреди комнаты.

Не велел.

Вот и всё. Вот и вся формулировка. Три недели назад меня запирал чужой мужчина – и я лезла через яблоню, обдирая ладони, потому что «никто не имеет права меня удерживать». А он, между прочим, брал меня с собой в магазин. Учил стрелять. Отдал мне в руки заряженный пистолет – мне, человеку, который от него сбегал. Он запирал ворота – но не меня.

А здесь меня не выпускают в сад.

Зеркало вывернулось наизнанку, Одинцова. Там тебя запер чужой – и оказался самым родным. Здесь тебя запер родной – и с каждым часом он всё более чужой.

За ужином я делаю то, чему меня учили.

Ем – через силу, но ем: силы нужны, это я усвоила ещё в том доме. Улыбаюсь, когда надо улыбаться. Поддакиваю Мишиным историям. А сама – считаю.

Двое в холле. Один у главного входа. Периметр – я видела из окна – обходят двое, по очереди, круг занимает минут семь. У ворот – будка, там ещё один. Смена – я заметила ещё вчера – в полночь и в шесть. После полуночи, минут через сорок, тот, что под моим окном, уходит курить за угол дома – вчера уходил дважды, по пять-семь минут.

Я ловлю себя на этом – на том, как привычно, как гладко голова раскладывает чужую охрану по полочкам, – и мне становится одновременно жутко и... спокойно. Как будто где-то внутри меня, под страхом и растерянностью, работает маленький ровный механизм. Его механизм. Его школа.

«Не стоит недооценивать противника, Аленёнок».

Я не знаю, зачем я это делаю. Я не собираюсь сбегать. Куда мне бежать? От кого? Это мой брат. Это охрана. Это для безопасности.

Я просто считаю. На всякий случай. Потому что один невыносимый человек вбил мне в голову, что оценивать обстановку – это как дышать. Делаешь всегда, пригодится – не пригодится, вопрос десятый.

После ужина мы пьём чай в гостиной. Миша что-то рассказывает – про страну, куда мы едем, про море, про дом с террасой, – а я киваю и смотрю на журнальный столик.

На столике, среди журналов и вазочки с конфетами, лежит коробок спичек. Простой, хозяйственный. Наверное, для камина – здесь есть камин, огромный, мраморный, ни разу при мне не топленный.

Я смотрю на этот коробок.

Раньше я бы отвела глаза. Раньше у меня от одного его вида начали бы неметь пальцы. А сейчас я смотрю – и слышу в голове ровный, командный голос:«Огонь делает то, что я ему говорю. Не он решает. Я решаю».

Когда Миша отворачивается к окну, отвечая на очередной звонок, моя рука сама – я не приказывала, честное слово, не приказывала – накрывает коробок и убирает его в карман кофты.

Зачем?

Не знаю.

Просто так. Просто чтобы был. Просто потому что маленькая коробочка с огнём в моём кармане – это почему-то не страшно, а наоборот. Это как будто кусочек той жизни, где огонь был ручным. Где у огня был хозяин.

Где у меня был...

Не сметь.

Перед сном Миша заходит ко мне – «поцеловать на ночь», как он говорит. Садится на край кровати. От него пахнет коньяком и этим его парфюмом.

– Устала? – спрашивает.

– Немного.

– Потерпи, малявка. Последний рывок. – Он смотрит на меня долго, внимательно, и в полумраке комнаты его глаза кажутся совсем тёмными. – Завтра всё закончится. Съездим в банк, заберём – и всё. И заживём. Ты и я. Как раньше.

Он улыбается.

И от этой улыбки – тёплой, широкой, той самой, из детства, – у меня стынет кровь. Потому что теперь я вижу. Теперь, после двух недель с человеком, у которого каждая эмоция была настоящей – грубой, злой, неудобной, но настоящей, – я вижу разницу.

Эта улыбка – надетая. Как пальто. Как перстень с крупным львом.

– Как раньше, – эхом повторяю я.

Как раньше не будет никогда, Миша. Потому что «раньше» – это когда тебе было четырнадцать, и ты шагнул в огонь. Я не знаю, куда делся тот мальчик. Но человек, который сидит на краю моей кровати и улыбается мне надетой улыбкой, – это не он.

– Спи, – Миша целует меня в макушку и встаёт. – Завтра в девять выезжаем. Будь готова.

Дверь тихо закрывается у него за спиной.

Я лежу в темноте, сжимаю в одной руке цепочку, в другой – коробок спичек через ткань кармана кофты, которую так и не сняла, и слушаю дом.

Шаги охранника под окном. Хруст гравия. Далёкий Мишин голос из кабинета – опять телефон, опять рублеными фразами, – и я уже не уговариваю себя, что «так говорят о делах». Я знаю, как звучат приказы. Я слышала, как их отдают – и как их получают.

И я иду.

Сама не понимаю зачем – просто тело поднимается с кровати и несёт меня к двери. Я хотела спросить про телефон. Да. Вот зачем. Спросить, можно ли уже позвонить Насте, она же с ума сходит, наверное...

Я стучу – тихо. Никто не отвечает. Охранника нет – я слышала минуту назад, как он спускался, его звали вниз. Дверь... я дёргаю ручку – и она поддаётся. Не заперли. Забыли? Или он ещё вернётся...

Я выхожу в коридор – босиком, неслышно, с носка на пятку, вес на подушечки стоп, спасибо, Илья Сергеевич, чтоб тебя, – и иду к лестнице. Мишин кабинет – внизу, справа от гостиной. Дверь приоткрыта, из щели падает жёлтая полоса света, и голос теперь слышен ясно.

Я замираю на площадке лестницы. В тени.

Я не собиралась подслушивать. Честное слово, не собиралась. Я просто хотела спросить про телефон.

– ...бабло завтра заберём – и в ту же ночь уходим, – говорит Миша. Буднично. Спокойно. Так говорят «завтра заберём костюм из химчистки». – Да. Десять утра, потом сразу к тебе. Окно держи до трёх ночи, дальше не смогу... Что?.. Сестра? Поедет.

Пауза.

Я стою в темноте, вцепившись в перила, и не дышу.

– Куда она денется, – говорит Миша, и я слышу в его голосе усмешку. – Как это – «а если не захочет»?

Пауза. Короткая.

– Слышь. – Голос падает на полтона, и от этого нового голоса у меня по коже – мороз. – Она – моя сестра. Моя. Что я решил – то она и захочет. А если будет капризничать, придётся показать, кто в доме хозяин. Быстро поймет, что рядом со мной лучше быть послушной. Всё, отбой.

Тишина.

Скрип кресла. Звяканье – стекло о стекло, наливает.

А я стою на тёмной лестнице чужого мраморного дома, босиком, в кофте с коробком спичек в кармане, и внутри меня очень медленно, очень тихо рушится последнее.

Не с грохотом. Без слёз. Просто – оседает, как дом, у которого выгорели перекрытия.

А если будет капризничать, придётся показать, кто в доме хозяин.

Вот и всё, Одинцова. Вот и весь завтрашний «спокойный взрослый разговор». Вот и всё твоё «он поймёт». В этом плане нет графы «а если она не захочет». В этом плане вообще нет тебя – тебя как человека. Есть подпись в банке завтра в десять. И багаж, который повезут через границу до трёх ночи.

«Приказано тебя не трогать».

Фраза из фургона всплывает сама – и впервые за три недели ложится рядом с этим голосом. С этим «моя». Идеально ложится, шов в шов, как будто их произнёс один и тот же...

Нет.

НЕТ. Я не буду это додумывать. Не сейчас. Не здесь, на этой лестнице, босиком, в трёх метрах от него. Если я додумаю это сейчас – я закричу. Или упаду. Или и то и другое, и тогда всё закончится очень быстро и очень плохо.

Дыши, Алёна. Носом вдох. Ртом выдох. Раз. Два.

Я отступаю назад – с носка на пятку, беззвучно, по стеночке, – поднимаюсь к себе, прикрываю дверь и сажусь на пол. Спиной к кровати. В темноте.

Сердце колотится так, что отдаёт в горло, в виски, в кончики пальцев. Но голова – и это самое странное – голова холодная. Ясная. Впервые за трое суток – совершенно ясная.

Так. Раскладываем по полочкам. Как учили.

Меня не спасли. Меня забрали. Не как сестру – как ключ от сейфа. Завтра в десять утра я поставлю подпись, и после этого я стану... кем я стану после этого, я додумывать тоже не буду. Не сегодня.

Из дома мне не выйти – заперто, охрана, семь минут круг, смена в полночь и в шесть. Телефона нет. Паспорт у него. Денег – две смятые купюры из кармана чужой кожаной куртки, я так и не потратила их, они лежат в кроссовке, я их спрятала, сама не зная зачем...

Я одна.

Совсем одна, в мраморном доме за высоким забором, и единственный человек, который знал, где меня искать, – это человек, которому я сказала, что он хуже тех, в масках.

Я подтягиваю колени к груди и утыкаюсь в них лбом.

Илья.

Имя проходит через меня, как ток. Я запрещала его себе трое суток – а сейчас разрешаю, потому что хуже уже не будет.

Илья, который врал мне с первой секунды. Который снимал меня на длинный объектив и докладывал по ночам. Который знал про Мишу и молчал.

И который перекрыл собой дверь и сказал: «За этим забором тебя ищут люди твоего брата». Который кричал «не смей» так, что звенело стекло. Который срубил яблоню, выкинул свечи, купил чайник, научил меня дышать, стрелять, падать, считать охрану и не бояться огня.

Он врал мне про всё, кроме одного.

Кроме опасности.

Про опасность он говорил правду. Каждое слово. Я проверила – вот этим вот способом, самым дорогим из возможных.

«Ты хуже тех, в масках», – сказала я ему.

А теперь я сижу на полу в доме у того, кто отдавал приказы тем, в масках. И додумывать эту фразу до конца я тоже не буду. Не сегодня. У меня лимит на разрушенные миры – один в сутки, и на сегодня он исчерпан.

Я поднимаю голову.

За окном – сад, фонари, охранник дошёл до угла, развернулся, пошёл обратно. Всё по расписанию. Через час – смена. Через сорок минут после смены – перекур за углом.

Я достаю из кармана коробок. Маленький, лёгкий. Трясу – спички шуршат внутри, сухо и уютно.

Пальцы не немеют.

Представляете – не немеют. Я держу в руках коробок спичек, одна, ночью, запертая, преданная всеми, кем только можно, – и пальцы не немеют, и ледяная волна не ползёт по позвоночнику, и чёрные точки не летят.

Потому что в голове – голос. Ровный, командный, невыносимый:

«Страшно не то, что в руке. Страшно, когда никто не держит руку».

– А если руку держать некому? – шепчу я в темноту. – Что тогда, Илья Сергеевич?

Темнота не отвечает.

Но я почему-то знаю ответ. Он сам мне его вбил – тренировками, банками на заборе, захватами на мокрой траве.

Тогда держишь сама.

Я убираю коробок обратно в карман, забираюсь на кровать не раздеваясь и лежу с открытыми глазами.

Завтра в десять – банк. Подпись. А потом ночь, до трёх, «окно».

У меня есть сутки, чтобы что-то придумать. У меня есть две купюры, коробок спичек, цепочка на шее и всё, чему меня научил человек, которого я послала к чёрту.

Не густо, Одинцова.

Но ты и не с таким справлялась. Сама.

...Хотя, если совсем честно – в самой глубине, там, куда я даже сейчас боюсь заглядывать, – я лежу и слушаю ночь. Гравий под окном. Далёкий лай собак. Шум редких машин за забором.

И жду.

Глупо, по-детски, вопреки всему – жду. Что где-то там, в темноте, хлопнет дверца знакомого джипа. Что тяжёлые шаги. Что грубый голос рявкнет: «Набегалась?»

Ты же волк, Илья. Ты сам говорил.

А волки своих оленят не бросают. Даже если оленёнок сбежал. Даже если наговорил такого, что до сих пор горло жжёт.

Найди меня. Пожалуйста.

Я досчитаю до ста и перестану ждать. Честное слово.

Раз. Два. Три...

Илья

– Есть, – голос Клима в трубке хриплый, не злой и не весёлый – охотничий. – Камеры банка, Илюх. Сегодня в одиннадцать двадцать – она. Живая, целая, идёт своими ногами. Одинцов рядом, двое сопровождающих. Досрочное закрытие завернули на проверку – повторная явка завтра, в десять ноль-ноль, отделение на Рябиновой. И вот ещё что... По агентуре прошло: у Льва на завтрашнюю ночь заказан «коридор» через границу. Оплачен. На двоих.

На двоих.

Я смотрю на часы. Двадцать три пятнадцать. До «десяти ноль-ноль» – меньше одиннадцати часов. ОМОН, согласования, начальство, бумаги – это сутки минимум, а суток нет. К банку официальная машина не успеет.

Значит, успею я. К дому. Клим уже сузил область до трёх посёлков – к утру будет адрес.

– Клим. Адрес – и я выдвигаюсь.

– Илья, один не...

– Адрес, – повторяю я и отключаюсь.

Смотрю в тёмное окно. Где-то там, за сотней километров ночи, за высоким забором, в чужом доме спит – или не спит – маленькая упрямая коза с оленьими глазами. Которая считает, что я хуже всех на свете.

Ничего, Аленёнок. Переживу.

Держись. Считай охрану, дыши и не лезь никуда сама – хотя кому я это говорю.

Волк уже идёт.