Текст книги "Я вернулся за тобой (СИ)"
Автор книги: Полина Довлатова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)
Ключ.
– Держи, – говорит он, глядя куда-то в лобовое стекло, на пенёк. – От дома. Ворота – с брелока, брелок на связке. Ходи куда хочешь, когда хочешь. Хоть в лес, хоть в Москву, хоть на луну. – Пауза. Желваки. – Яблоню, так и быть, посажу новую. Весной. Только чтоб без фокусов – лазить по ней будешь исключительно за яблоками.
Я сжимаю ключ в кулаке. Он тёплый – от его кармана, от его тела.
Первый раз в жизни мне дают ключ от дома. Не от съёмной однушки с облупленными стенами. От дома.
– А если я захочу уйти? – спрашиваю я тихо. Не потому что хочу. Потому что должна спросить. Потому что мне нужно услышать.
Он поворачивает голову. Смотрит на меня – тяжело, серьёзно, без единой ямочки.
– Тогда уйдёшь, – говорит он. – Через ворота. Днём. Попрощавшись. И я не буду тебя запирать, ловить в лесу и тащить в баню. – Пауза. Уголок рта дёргается. – Я просто поеду за тобой. Куда бы ты ни ушла. У меня, знаешь ли, семь лет стажа. Я умею идти по следу.
– Это называется преследование, – говорю я. – Статья...
– Статью знаю, – перебивает он. – Согласен на статью.
И я смеюсь – впервые за эти дни по-настоящему, легко, – и вылезаю из машины, и иду к крыльцу. Сама. Своими ногами. Со своим ключом.
Ключ входит в скважину с первого раза.
Мы даже не доходим до ужина.
То есть мы честно пытаемся: он затаскивает сумки, я открываю окна – проветрить, дом стоял закрытым, – мы сталкиваемся в коридоре, расходимся, сталкиваемся на кухне, и воздух между нами густеет с каждой минутой, как перед грозой. Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Три дня больницы, палаты на разных этажах, медсестра Люда, обходы, – три дня мы не касались друг друга дальше ладоней и макушек.
На четвёртом столкновении – у лестницы – он просто останавливается. И смотрит. Сверху вниз, с высоты своих двух метров, и глаза у него уже тёмные, почти чёрные, только ободок светится.
– Одинцова, – говорит он низко. – Ты мне сейчас дырку в футболке просмотришь.
– У тебя спина, – говорю я. Голос предательски садится.
– У меня спина, – соглашается он. – А всё остальное у меня в полном порядке. И оно, знаешь ли, соскучилось.
– Илья, тебе нельзя...
– Мне нельзя лежать на спине и таскать мешки, – он делает шаг, и я упираюсь лопатками в перила, и его руки ложатся на перила по обе стороны от меня – капкан, знакомый, родной капкан. – Всё остальное – можно. Врача я допросил. С пристрастием.
– Ты допрашивал врача про...
– Я опер, Аленёнок. Я всё выясняю заранее. – Его лицо опускается к моему, дыхание касается губ, и у меня подгибаются колени. – Вопрос один. Ты – хочешь?
И вот тут я делаю то, чему научилась у него.
Я не отвечаю словами. Я поднимаюсь на цыпочки, обхватываю ладонями его лицо – колючее, родное, со шрамом под щетиной – и целую. Сама. Первая. Глубоко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй все три дня, весь дым, весь страх, всё «я думала, ты не подойдёшь», всё «ты пришёл за мной».
Он выдыхает мне в губы – со стоном, как человек, которого наконец отпустили с поста, – и подхватывает меня под бёдра.
– Наверх, – рычит он. – Держись за шею. За шею, не за спину!
– Я помню про спину!
– Вот и помни. Всю ночь помни.
В спальне – нашей спальне, я говорю это теперь вслух, про себя и как хочу, – он садится на кровать, а я стою перед ним, и мы раздеваем друг друга медленно, как в первый раз. Потому что это и есть первый раз – первый настоящий, без легенд, без папок в комоде, без недоговорённостей размером с товарный состав. Первый раз, когда я знаю о нём всё – и хочу его ещё сильнее.
Я стягиваю с него футболку – осторожно, через здоровое плечо, – и целую всё, до чего дотягиваюсь: ключицы, жетон на цепочке, шрам на подбородке, ямочки, которые появляются, когда он усмехается моей осторожности. Его руки снимают с меня одежду – вещь за вещью, неторопливо, и его взгляд идёт по мне следом за руками – тяжёлый, тёмный, осязаемый, и я больше не дёргаюсь прикрыться. Ни разу. Руки спокойно висят вдоль тела.
– Смотри-ка, – отмечает он хрипло. – Научилась.
– У меня был хороший инструктор.
– Лучший, – поправляет он. И тянет меня на себя.
Мы устраиваемся так, чтобы его спина ничего не касалась: он полусидит, откинувшись на гору подушек здоровым плечом, а я – сверху. Как тогда, в то утро, когда я не умела и пряталась. Только теперь я не прячусь.
Теперь я смотрю ему в глаза.
Я опускаюсь на него – медленно, сама, задавая темп, и он выдыхает сквозь зубы, и его пальцы впиваются в мои бёдра, – но не командуют. Впервые не командуют. Держат – и следуют. Потому что сегодня веду я. Маленькая, худая – веду двухметрового волка, и он позволяет, и в его почти чёрных глазах я вижу такое, от чего у меня внутри всё плавится и звенит.
– Вот так... – хриплю я его же интонацией, его же словами, и вижу, как он усмехается – узнал, – и как усмешка тут же тонет в стоне, когда я двигаюсь. – Не молчи. Хочу тебя слышать.
– Обнаглела... – выдыхает он. – Совсем обнаглела, Одинцова...
– У меня был хороший...
– Договоришь потом!
И мир сужается до этой кровати, до его рук, до нашего общего рваного дыхания. Я двигаюсь – сначала медленно, тягуче, глядя, как под моими ладонями ходит его грудь, как дёргается кадык, как он держится и не хочет держаться, – потом быстрее, потому что волна уже идёт, уже поднимается изнутри, оттуда, где мы – одно. Его ладонь скользит между нами, находит точку, от которой у меня выламывает позвоночник, – и всё, я пропадаю, я лечу, я кричу его имя в потолок нашего дома, не пряча голос ни в ладонь, ни в подушку, – некого стесняться, некому докладывать, мы одни на всём свете, – и он срывается следом, с рычанием, притиснув меня к себе так, что я слышу его сердце всей кожей.
Потом я лежу на нём – щекой на груди, как в первую ночь, как всегда, как всю жизнь теперь, – и его пальцы лениво перебирают цепочку на моей шее.
– Живой? – спрашиваю я в темноту.
– Не знаю, – отвечает он моими же словами. – Проверь.
И мы смеёмся – оба, тихо, в темноту, в наш дом, – и его грудь вздрагивает под моей щекой, и мне так хорошо, что почти страшно.
Почти. Потому что бояться я тоже разучилась. Почти.
Утром я встаю первой.
Он ещё спит – на боку, из-за спины, лицо в подушке, рука тянется через мою половину, как будто и во сне держит периметр. Я выбираюсь тихо – с носка на пятку, спасибо, инструктор, – накидываю его футболку и спускаюсь на кухню.
Солнце лежит на полу квадратами. За окном орут птицы. На плите – той самой, газовой – стоит чайник. Настоящий, металлический. А рядом, на полочке, – коробок спичек.
Я смотрю на него.
И понимаю, что время пришло.
Не потому что надо кому-то что-то доказывать. Не назло страху и не ради галочки. А потому что я хочу чаю. Настоящего, из настоящего чайника, на настоящем огне, в своём доме. Простое человеческое желание – и я больше не согласна, чтобы между мной и этим желанием стояла девочка в пижаме с зайцами на вершине горящей лестницы.
Я ей больше не нужна там, наверху. Её оттуда вынесли. Дважды.
Я беру коробок. Он лёгкий, шершавый, спички шуршат внутри – сухо и уютно.
За спиной – ни звука, но я знаю, что он там. Проснулся, спустился, встал в дверном проёме – я чувствую его затылком, лопатками, всей кожей, я всегда теперь буду его чувствовать. Он не подходит. Не говорит ни слова. Не подстилает соломку.
Стоит и смотрит. И только костяшки его пальцев, я знаю, сейчас белые на дверном косяке.
Я поворачиваю вентиль. Газ шипит – тихо, ровно.
Достаю спичку.
Пальцы не дрожат. То есть дрожат – чуть-чуть, самую малость, по-человечески. Сердце стучит быстро – но это просто сердце, просто стучит, никакой ледяной волны, никакого обруча, никаких чёрных клякс.
Вдох носом.
Чирк.
Пламя вырастает над моими пальцами – маленькое, жёлтое, послушное. Моё. Я подношу его к конфорке – и газ занимается с мягким «пух», и синий венчик расцветает под чайником, ровный, аккуратный, домашний.
Я гашу спичку. Кладу коробок на место. Ставлю чайник.
И только потом оборачиваюсь.
Илья стоит в дверях – в одних штанах, взъерошенный, с бинтом через плечо, – и смотрит на меня. И лицо у него такое, какого я не видела никогда: без брони, без ухмылки, без ничего. Голое. Открытое настежь.
– Видел? – спрашиваю я.
– Видел, – говорит он. Хрипло.
– И?
Он молчит секунду. Две. Отлепляется от косяка, подходит – три шага через всю кухню, – и опускает ладони мне на плечи. Тяжёлые. Тёплые. Мои.
– Горжусь, – говорит он.
Одно слово. Больше ничего не нужно. Ни фанфар, ни речей, ни объятий до хруста – хотя объятия следуют через секунду, осторожные из-за спины и намертво из-за всего остального.
Мы стоим посреди нашей кухни, обнявшись, и за нашими спинами на плите горит огонь. Ровный. Синий. Ручной.
Огонь, который делает то, что говорю ему я.
Чайник закипает, свистит, и мы пьём чай на крыльце – он с пирожком, я с двумя ложками сахара, – и солнце поднимается над лесом, и где-то у бабы Вали орёт радио, и жизнь впереди – огромная, непонятная, вся.
В ней будет много всего. Будет суд – долгий, тяжёлый, и я пойду на него, потому что я Одинцова и я не прячусь. Будет университет, третий курс, уголовный процесс – теперь я знаю о нём столько, что могу сама лекции читать. Будет февраль – и чей-то день рождения, к которому я уже присматриваю подарок. Будет весна – и яблоня, которую он обещал. Я прослежу.
А сейчас – сейчас просто утро. Крыльцо. Чай. Его плечо рядом с моим.
Той ночью, три недели и целую жизнь назад, я ехала с работы домой. В съёмную однушку на окраине, к заповеди брата вместо семьи и списку страхов вместо будущего.
Домой я тогда так и не доехала.
Меня украли по дороге – сначала одни, потом другой, – завязали глаза, увезли неизвестно куда, и весь мой мир, старательно собранный по кирпичику, разлетелся вдребезги.
А когда я открыла глаза – оказалось, что я дома.
Не там, куда ехала. Там, куда должна была приехать.
Бабушка в детстве любила повторять одну фразу – я в тогда думала, что это просто красивые слова:
«Всё будет так, как должно быть. Даже если будет иначе».
Илья допивает чай, ставит кружку на ступеньку и смотрит на меня – со своей невыносимой, единственной на свете ухмылкой.
– Чего лыбишься, Одинцова? На лбу опять что-то написано. Дай прочитаю.
Я поворачиваюсь к нему. Подставляю лоб.
Читай, волк. Там теперь всегда будет написано одно и то же.
ЭПИЛОГ
ЭПИЛОГ
ЭПИЛОГ
Два с половиной года спустя. Февраль.
Алёна
За окном идёт снег.
Крупный, медленный, кинематографичный – такой, будто кто-то наверху вытряхивает подушку и никуда не торопится. Он лежит на заборе, на поленнице, на крыше бани. И на яблоне.
Я стою у окна, обеими руками обнимая живот – своё персональное девятимесячное пузо, которое давно живёт отдельной жизнью и по утрам пинается, как маленький Романов, – и смотрю на эту яблоню.
Она молодая, тонкая, по колено в сугробе. Илья посадил её позапрошлой весной, как обещал. Стоял над саженцем с лопатой, мрачный, как на разминировании, и бурчал:«Лазить будешь исключительно за яблоками. Исключительно, Одинцова. Я запомнил, какая ты верхолазка».
Я, разумеется, полезла. Один раз. Прошлым летом, на первом месяце, о котором сама ещё не знала, – за самым верхним яблоком, потому что нижние были не такие красивые. Скандал был эпический. С матом в три этажа, с «ты совсем дура?!», с торжественным конфискованием стремянки в запертый сарай. А через две недели, когда я показала ему две полоски, он молча сел на ступеньку крыльца, посмотрел на яблоню, потом на меня – и сказал:«Так. Дерево спилю».
Дерево отстояли. С трудом. Через адвоката – то есть через меня.
Молодец, Одинцова. То есть – Романова. Уже полтора года как Романова, а до сих пор спотыкаюсь.
Предложение он мне сделал, к слову, в своём фирменном стиле. Никакого кольца в бокале, никаких лепестков роз. Просто однажды вечером положил передо мной на кухонный стол бланк заявления в ЗАГС – казённый, бледный, с полями для галочек – и сказал:
– Подпись здесь и здесь.
Я тогда смотрела на этот бланк, наверное, минуту. А потом начала смеяться и реветь одновременно – мой фирменный жанр, – потому что последний раз мне вот так говорили «подпишешь, где скажут» в банке, под конвоем, и та подпись должна была меня уничтожить. А эта – эту я поставила сама. Своей рукой. По любви. Красивым почерком отличницы, между прочим, – в отличие от его каракулей, из-за которых регистраторша дважды переспросила фамилию.
Баба Валя на свадьбе ревела в три ручья и всем рассказывала, что «сразу поняла, что невеста, ещё когда он её из лесу на руках нёс». Клим был свидетелем, произнёс тост из двух слов – «ну, наконец-то» – и пообещал набить в честь события новую наколку. Илья сказал: только попробуй, там уже живого места нет.
У меня красный диплом – юрфак, уголовный процесс, защищалась с таким знанием предмета, что председатель комиссии с подозрением спросил, нет ли у меня практического опыта. Практический опыт скромно ждал меня в коридоре, два метра ростом, и жевал купленные на нервах пирожки.
У меня работа – юрист в фонде помощи погорельцам. В том самом, куда я отдала Мишины деньги. На них построили целое крыло реабилитационного центра – для детей, которые тоже когда-то стояли наверху своей горящей лестницы. Я туда езжу. Сижу с ними. Я знаю, о чём с ними молчать, – это, оказывается, редкая профессиональная компетенция. Деньги хоть раз в жизни сделали то, что должны были: вынесли кого-то из огня.
У меня муж – капитан. После взятия Льва его не уволили, хотя очень хотели: наградили сквозь зубы, повысили сквозь зубы, и теперь подполковник при каждой встрече рассказывает, что операция «была многоходовкой, которую мы с Романовым разрабатывали с самого начала». Илья в такие моменты делает каменное лицо. Морщинка между бровей у него никуда не делась – но я выучила уже штук шесть её оттенков и знаю, что вот эта, конкретная, означает «я сейчас смеюсь изнутри».
А ещё у меня в доме каждый вечер горит камин. Разжигаю его я. Спички лежат на каминной полке, в открытом доступе, рядом с фотографией со свадьбы.
Об этом я даже не думаю. Вот в чём победа: об этом больше не нужно думать.
...Про Мишу я думаю редко. Честно – редко, и это тоже победа, только другая, тихая.
Суд был долгим. Я давала показания – стояла в зале, маленькая, в строгом пиджаке, и говорила ровным голосом, глядя в стол, потому что смотреть на него не могла. Тринадцать лет строгого режима. Когда судья читала приговор, Миша разглядывал свои руки. Без перстня – перстень остался в деле, вещдоком, там ему и место.
Я съездила к нему один раз. Он не вышел. Передал через администрацию два слова: «Не приезжай».
А через год пришло письмо. Серый конверт со штампом колонии. Я носила его в сумке нераспечатанным неделю – доставала, вертела, убирала обратно. Илья не спрашивал. Только однажды вечером поставил передо мной чай, положил рядом нож для бумаги и ушёл топить баню. По-романовски: «я рядом, решай сама».
Внутри была одна строчка. Ни «прости», ни «люблю», ни объяснений.
«Отец всегда говорил: Одинцовы не горят. Живи, малявка».
Я сидела над этим листком очень долго. А потом поняла: это всё, на что он способен. Это его максимум, выжатый из самого дна, – и там, на дне, значит, всё-таки не догорел до конца тот мальчик в отцовской куртке. Обугленный, заваленный, почти неразличимый – но не догорел.
Я не стала писать ответ. Слов у меня для него не было. Я просто вложила в конверт одну фотографию – нашу яблоню в цвету, белую, молодую, живую – и отправила.
Больше писем не приходило. И мне – спокойно. Я отгоревала. Всех своих – отгоревала.
Снег за окном валит гуще. Яблоня стоит в белой шапке, терпеливая, и ждёт весну. Внутри меня ворочается маленький Романов – или маленькая, мы принципиально не узнавали, Илья заявил, что «сюрпризы по его части», – и я глажу живот и говорю ему шёпотом:
– Видишь дерево? Это твоё. Лазить будешь исключительно за ябло...
И тут меня складывает.
Не больно даже – сначала просто неожиданно: живот каменеет весь, целиком, и глубоко внутри что-то тянет – мощно, серьёзно, по-взрослому. Совсем не так, как тренировочные, которые я гоняла последние две недели.
Я стою, вцепившись в подоконник, и жду, когда отпустит.
Носом вдох. Ртом выдох. Спокойно, Романова. Тебя учил лучший инструктор района.
Отпускает. Я смотрю на часы. Засекаю. Иду к телефону – спокойно, с носка на пятку, – и набираю мужа.
– Романов слушает, – деловой голос, на фоне гудит отдел.
– Илья, – говорю я. Очень ровно. Горжусь собой. – Ты только не паникуй.
Тишина.
Одна секунда абсолютной, вакуумной тишины – а потом грохот. Судя по звуку – стул. Судя по следующему звуку – об стул кто-то споткнулся. Судя по третьему – мой муж, капитан полиции, гроза района, владеет матом на уровне, который не снился даже Климу, и весь отдел сейчас узнаёт много нового о февральских дорогах, о сроках и о том, куда нужно бежать.
– Еду!! Сумку не таскай!! Сядь!! Нет – ляг!! Нет...
Я держусь одной рукой за живот, другой за стену и смеюсь.
Началось. У обоих.
Илья
Сто сорок по зимней трассе – это нормально. Это, блять, абсолютно штатная скорость для человека, у которого жена рожает.
– До объекта двенадцать минут, – докладываю я, обгоняя фуру. – Дыши, Аленёнок. Носом вдох, ртом выдох, как учили.
– Объект – это я или роддом? – интересуется она с пассажирского. Между схватками у неё, видите ли, прорезался юмор. Сидит, вцепившись одной рукой в ремень, другой в моё колено, бледная, сосредоточенная – и шутит.
– Роддом. Ты – задача.
– Как романтично.
– Романтика будет потом. Дыши.
Она дышит. Я веду. Дворники месят снег, печка жарит, и я ловлю себя на том, что докладываю обстановку вслух, как в рацию: «поворот через восемьсот метров, покрытие скользкое, время в пути семь минут». Двадцать девять лет жизни, армия, семь лет РОВД, Москва, задержания, Лев, – вся эта биография сейчас годится ровно на одно: довезти. Быстро и целой.
Целой и невредимой. Ирония, которую я оценю потом. Лет через десять.
В приёмном я предъявляю удостоверение раньше, чем понимаю, что делаю. Регистраторша смотрит на корочку, потом на меня, потом на Алёну, которая согнулась над стойкой на очередной схватке.
– Папаша, удостоверение уберите, тут все равны, – говорит она скучным голосом. – Документы жены давайте.
Документы. Точно. Документы у меня в... где у меня документы?! Папка. Собранная три недели назад, проверенная восемь раз, лежащая... в машине. Я, оперативник с десятилетним стажем, человек, который помнит наизусть номера дел пятилетней давности, забыл папку в машине.
– Илья, – Алёна разгибается, мокрая чёлка прилипла ко лбу, и – она смеётся. Тихо, сквозь боль, но смеётся. – Ты бы себя видел. У тебя на лбу написано. Бегущей строкой. «Штаб потерял управление».
– Ничего у меня не написано.
– Крупным шрифтом.
Я бегу за папкой. Возвращаюсь. Дальше начинается то, к чему меня не готовили ни армия, ни служба: меня переодевают в зелёный балахон и бахилы, в которых я выгляжу как самый здоровенный микроб этой больницы, и запускают туда.
В предродовую.
И вот здесь, между кафельной стеной и кушеткой, на которой моя жена – маленькая, сорок восемь кило плюс наш общий пассажир – работает самую тяжёлую работу своей жизни, я понимаю одну вещь.
Я боюсь.
По-настоящему. Как тогда – у распахнутого окна с занавеской, когда её комната оказалась пустой. Только хуже. Потому что тогда я мог действовать: сесть в машину, поднять агентуру, идти по следу, брать штурмом. Вся моя жизнь построена на одном умении – закрыть собой. Встать между ней и бедой. Принять на спину, что летит сверху.
А тут закрывать не от кого. Тут боль – её, работа – её, и весь я, два метра, капитан, волк, – годен ровно на одно.
Держать за руку.
– Так, папаша! – акушерка, тётка климовского калибра, с бицепсами и взглядом прапорщика, упирает руки в бока. – Вы зачем тут стоите столбом и белеете? Или дышите с ней в такт, или в коридор. Быстро определились!
И я – впервые в жизни, отмечаю это отдельной строкой протокола – беспрекословно подчиняюсь гражданскому лицу. Сажусь. Беру ладошку. Дышу в такт. Носом вдох. Ртом выдох.
На схватке Алёна стискивает мои пальцы так, что хрустит, – откуда в ней столько, я же её жим лёжа видел, – и сквозь зубы, глядя мне в глаза, выдыхает:
– Держись за меня. Я держу.
Мои слова. Моим голосом почти. Она возвращает их мне через два с половиной года – здесь, на кафеле, в самый страшный час, – и у меня внутри что-то обрывается и встаёт на место одновременно.
– Держусь, – говорю. Хрипло. – Держусь, Аленёнок.
В коридоре, куда меня всё-таки выставляют на финал («не положено, папаша, и не спорьте, я вас всё равно шире»), я курю в кулак у открытой форточки – нельзя. Плевать.
А потом дверь открывается.
– Папаша! Заходите. Дочь.
Дочь.
Мне выносят свёрток – белый, тугой, невозможно маленький, – и кладут на руки. На эти руки, которыми я ломал, крутил, стрелял, тащил из огня. Свёрток весит нисколько. Свёрток весит больше всего, что я держал в жизни.
Из свёртка на меня смотрят глаза.
Распахнутые. Огромные. Тёмно-серые пока, но я-то уже вижу, я опер, у меня глаз намётанный: будут оленьи. Один в один.
Оленёнок. Ещё один.
Всё, Романов. Приплыли. Теперь их у волка двое. Ты окружён, сдавайся – сопротивление бесполезно и не планируется.
Я стою посреди палаты, боясь дышать, а с кровати на меня смотрит Алёна – вымотанная, с мокрыми волосами, с прозрачным до синевы лицом – и улыбается так, что у меня режет глаза. Наверное, от больничного света. От чего же ещё.
– Какое сегодня число, Романов? – спрашивает она слабым, но подозрительно довольным голосом.
Число. Я смотрю на неё. Потом на часы на стене. Потом снова на неё.
Сегодня. Сегодня же...
– Ты... – говорю я и не договариваю, потому что голос куда-то девается.
– С днём рождения, что ли, – говорит она. Моими словами. Моей интонацией, корявой, бурчливой, – один в один. – Я обещала запомнить февраль. Ты спросил – зачем. Вот. Затем.
Я сажусь на край её кровати – осторожно, с дочерью на руках, – и молчу. Долго. Потому что всё, что я мог бы сейчас сказать, не пролезает через горло.
– Как назовём? – спрашивает она тихо.
Я смотрю на свёрток. Свёрток зевает – целиком, всем лицом, с самозабвением человека, который отлично поработал.
– Как бабушку твою звали? – спрашиваю. – Ту, которая... «всё будет так, как должно быть».
У Алёны вздрагивают губы.
– Анна, – шепчет она. – Бабушку звали Анна.
– Ну вот, – говорю я. И пробую вслух, впервые: – Анна Ильинична Романова.
Свёрток открывает глаза и смотрит на меня в упор. Оценивающе. Как начальство.
– Утверждено, – говорю я. – Единогласно.
Алёна
На выписку баба Валя присылает с Ильёй столько пирожков, что ими можно накормить весь роддом, включая ночную смену.
А первой в двери палаты – я слышу её раньше, чем вижу, весь этаж слышит её раньше, чем видит, – врывается Настя.
– ГДЕ?! Где моя крестница?! Крёстная имеет право! Это законное право, да, Алён, скажи как юрист!!
Шарики. Целая гроздь – розовых, белых, с надписями. Слёзы – уже, с порога, честные, в три ручья. Обнимает меня так, что акушерка из коридора грозно заглядывает в палату, – и тут же отстраняется, машет на себя ладонями:
– Всё-всё, аккуратно, я аккуратно... Господи, Алёнка. Господи. Ты – мама. Мы старые!
– Кто бы говорил, – смеюсь я. – У тебя дома двухлетний богатырь.
– Вот именно поэтому я и говорю со знанием дела!
И, не переводя дыхания, Настя делает то, чего я, вобщем-то, и ждала: отбирает у меня Анюту, профессиональным движением перехватывает под головку, разворачивает к свету, заглядывает в конверт, щупает, туго ли запеленали, – медколледж плюс два года материнства, гремучая смесь, – и выносит вердикт:
– Запеленали криво. Но жить будет. Как кормят? Как швы? Покажешь потом. Я тебе список привезла – что купить, что выбросить, и не спорь, я через это прошла, я Тёмку на четыре шестьсот рожала, у меня опыт боевой.
За ней в палату, не торопясь, входит её муж Руслан.
С медведем.
Медведь – размером с самого Руслана. То есть очень большой медведь. Руслан несёт его с невозмутимым лицом человека, который час назад зашёл в игрушечный магазин, обвёл его взглядом и сказал «вот этого» не глядя на ценник,– и я подозреваю, что примерно так оно и было.
– А Тёмка где? – спрашиваю я.
– Дома, с няней, – Настя закатывает глаза. – Мы его брать побоялись. У него сейчас период «всё моё». Он бы этого медведя аннексировал прямо в коридоре. Вместе с шариками. И, возможно, с Анютой.
Илья, стоящий у окна, при виде Руслана делает то, что я называю про себя «включить опера»: чуть прищуривается, чуть подбирается, взгляд —быстрый, сверху вниз, фиксирующий. Руслан ловит этот взгляд и отвечает точно таким же. Секунды две они изучают друг друга, как два кота на заборе.
– Я его клуб по сводкам пробивал, когда в Москву перевёлся, – сообщает мне Илья вполголоса, наклонившись. – Дважды. Чуйка до сих пор срабатывает, представляешь.
– Он муж моей лучшей подруги, – шепчу я.
– Вот поэтому и срабатывает.
Но руку Руслану он жмёт. Крепко, по-мужски, с этим их непереводимым обменом кивками, после которого двое мужчин считаются знакомыми. А через десять минут они уже стоят у окна и о чём-то негромко разговаривают – Руслан, судя по жестам, предлагает «обмыть как положено», Илья, судя по каменной челюсти, бурчит, что он «при исполнении». Отцовских обязанностей. Бессрочно.
А я смотрю на Настю.
Она сидит рядом, держит Анюту – уверенно, привычно, покачивая на автомате, как качают только те, кто укачивал своего, – и она такая… взрослая. Сияющая, спокойная, состоявшаяся – совсем не та девочка с дорожной сумкой на плече, которую я сто лет назад встречала на перроне и которая крутила головой так, будто хотела рассмотреть всю Москву разом. И совсем не та зарёванная девочка, которая прибегала ко мне в ресторан возмущаться «этим невыносимым тираном» – и которую этот тиран потом унёс в машину через плечо, на глазах у всей моей смены.
Я тогда думала: кошмар какой, бедная Настя.
Дура была. Обе мы были.
Если бы кто-нибудь тогда рассказал мне,как Настя выйдет замуж... Я бы, наверное, решила, что моя история с похищением – ещё скромная. Мамино завещание. Совершенно чужой взрослый мужчина, в одночасье ставший её опекуном – по всем правилам, с адвокатом и подписями. Любовь, которая была табу – по всем этим же правилам. Я знаю эту историю наизусть и хорошо помню, как она однажды сказала:«Знаешь, самое страшное – это когда нельзя. А самое лучшее —это он».
Но это её история. И пусть она когда-нибудь расскажет её сама.
– Слушай, – Настя наклоняется к моему уху, глядя на наших мужчин у окна. – А помнишь, что ты мне сказала? Сто лет назад, когда я к тебе на работу реветь прибегала. Про Руслана. Я сижу, рыдаю, что он тиран и деспот, а ты мне: свой человек – как магнит. Притянет – и всё, не спрашивая.
– Помню.
– Я тогда не поверила. Думала – начиталась ты своей бабушкиной романтики. – Она смотрит на Руслана. Я смотрю на Илью. Илья в этот момент, не прерывая разговора, привычным движением поправляет уголок одеяльца у дочери на руках у Насти – на автомате, не глядя, как поправляет всё, что касается его периметра. – А через полчаса этот магнит приехал и утащил меня через плечо. При всех твоих официантах. – Она фыркает. – Оно вон как, оказывается. Магнит не спрашивает.
– Магнит просто притягивает, – договариваю я.
Настя вдруг замолкает. Косится на наших мужей у окна, наклоняется совсем близко и шепчет – быстро, горячо, себе не веря:
– Алён. Только тс-с. Никому пока, даже Руслан всего неделю знает. У Тёмки скоро будет конкуренция.
И прикладывает палец к губам, красная и счастливая.
И мы сидим, две дуры, и ревём. Тихо, счастливо, в четыре ручья – а мужчины у окна делают вид, что не замечают, потому что на мокрые дела они оба с детства хреново реагируют.
Вечером дом стоит тихий.
Гости разъехались – Настя обревела на прощание всех, включая медведя, и оставила мне список из сорока пунктов «что купить, что выбросить»; баба Валя перецеловала «наследницу» и оставила ещё пирожков, «а то мало ли». Снег за окнами перестал. Яблоня стоит в темноте, в белой шапке, – маленькая, терпеливая, наша.
В камине горит огонь.
Я разожгла его час назад – одной спичкой, не задумавшись, между «переодеть Анюту» и «поставить чайник». Он потрескивает – ровный, оранжевый, ручной. Огонь, у которого есть хозяин. Точнее – хозяйка.
Илья спит на диване.
Полусидя, откинув голову, – сдался часа полтора назад, впервые за трое суток, – и на груди у него, в сгибе огромной руки, спит Анна Ильинична Романова. Щекой на его сердце. Ровно там, где почти три года назад засыпала я – в первую ночь, под чужой крышей, считая его другим человеком и слушая этот стук, как колыбельную.
Она нашла это место сама. С первого дня. Видимо, оно теперь семейное.
Я стою над ними и смотрю. На шее у меня – цепочка. Та самая, серебряная, из сельского магазина, которую я так и не сняла ни разу – ни в ссоре, ни в огне, ни в родах. Теперь на ней рядом висит второй кулон – крошечный, с камушком. Он вручил его мне в роддоме, в пакетике, без коробки: «Без коробки. Так давайте», – я прямо слышала, как он говорил это продавщице. Некоторые вещи не меняются. Слава богу.
Когда-то у меня был список. Длинный, подробный, выученный наизусть: чего я боюсь. Огня. Спичек. Тлеющих сигарет. Безлюдных мест. Доверять. Быть слабой. Быть чьей-то. Любить – потому что всё, что любишь, горит.
Список кончился. Весь. Я проверяла.
Теперь у меня другой список, и он только открылся: муж – одна штука, невыносимый. Дочь – одна штука, трое суток от роду, уже с характером. Яблоня. Дом. Баба Валя. Настя. Камин, который слушается. Февраль, который теперь – двойной праздник, навсегда.
Бабушка любила повторять – просто так, между делом, помешивая крем для «наполеона»:«Всё будет так, как должно быть. Даже если будет иначе» .
Я в детстве думала – это просто красивые слова.
А это была инструкция, ба. Самая точная из всех. Всё вышло иначе – совсем, чудовищно, невозможно иначе: через фургон, через ложь, через огонь, через три похороненных раза одного брата. И всё вышло – так, как должно быть. Вот так. Вот именно так, как сейчас: тихий дом, ручной огонь, два спящих сердца, одно из которых весит три с половиной килограмма.
– Ты пялишься, Одинцова, – раздаётся с дивана. Не открывая глаз. Он всегда знает.
– Я Романова, – шёпотом, чтобы не разбудить дочь.
– Тем более. – Уголок его рта ползёт вверх, ямочка проступает даже сквозь трёхдневную щетину. – На лбу опять что-то написано. Крупным шрифтом. Иди сюда, дай прочитаю.
Я осторожно сажусь рядом, вписываюсь под его свободную руку – там как раз осталось место, ровно под меня, как будто вырезали, – и подставляю лоб.
