Текст книги "Твоими глазами"
Автор книги: Питер Хёг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Врач приехал очень быстро. Мы не сразу узнали его, потому что он был без белого халата. Да и видели мы его всего лишь два раза в году. Теперь на нём был тренчкот, на голове меховая шапка, а в руках – объёмистый кожаный саквояж.
Это был доброжелательный седовласый господин, он поздоровался с отцом Симона и с нами, четырьмя детьми, затем присел на край раскладушки, пощупал пульс, откинул одеяло и послушал сердце стетоскопом.
Потом пристально посмотрел на нас.
– Она умерла, – сказал он.
Мы видели, что он задумался. Он хотел что-то объяснить, но мы, дети, были слишком малы, думал он, слишком малы, чтобы всё понять, а отец Симона, скорее всего, плохо понимал по-датски.
– Она умерла, но я не могу выписать свидетельство о смерти. Слышен какой-то шум в области сердца. Хотя оно уже не бьётся. Такое бывает. Смерть…
Он на минуту замолчал.
– …это чаще всего процесс.
Казалось, он разговаривает сам с собой. Ему казалось, что никто в комнате не может понять, о чём он говорит.
Но мы очень хорошо его поняли. Мы знали, что она не совсем исчезла. Что-то осталось. Возможно, та её часть, которая никак не хотела отпустить Симона и Марию.
Врач не ушёл. Он ещё долго сидел с нами. В какой-то момент он спустился к телефону-автомату, и вскоре появилась фрёкен Грове.
Она ничего не сказала. Прикоснулась ко лбу покойной. А потом села на стул и молча посмотрела на нас.
Спустя какое-то время её муж встал, ещё раз послушал стетоскопом сердце, после чего кивнул фрёкен Грове и отцу.
Но ещё перед тем, как он кивнул, мы поняли, что она ушла навсегда.
Он сел к столу, достал лист бумаги и авторучку.
Мария встала, подошла к раскладушке и застыла, глядя на мать.
Или точнее: на тело матери, из которого теперь ушла жизнь.
Потом она повернулась к Лизе, Симону и ко мне.
– Куда всё подевалось? – спросила она.
Это был вопрос, обращённый к нам. Не к врачу, не к фрёкен Грове, не к отцу. А к нам с Лизой и Симоном.
И тут заговорила Лиза. Она сказала две фразы.
– Всё ушло. Она не вернётся.
Она не излагала какую-то усвоенную ею истину. Она не услышала это от других людей, взрослых или ровесников. В то время не говорили о смерти, а если и говорили, то о том, что человек попадает в рай, и говорили, понизив голос, испуганно, и ты начинал думать, что самому-то уж туда точно не хочется попадать.
Слова Лизы были совсем о другом. О том, что мы увидели в шахте, о том, что мы знали о мире за пределами Вальбю, о том, что мы почувствовали, когда оленёнок принюхивался к своей матери, и о том, что было запрятано глубоко в нас, что у нас было общим, при том, что мы не могли найти для этого слов.
Лиза закуталась в плед.
– У Марии всё было как-то более или менее нормально, – продолжил рассказывать я. – Во всяком случае, в начале. Другое дело – Симон. На какое-то время, думаю, несколько месяцев – в то время у нас не было чёткого ощущения времени, – оба они закрылись в себе. Потом она немного повеселела. Жили они у отца. Фрёкен Йонна научила отца делать для них бутерброды. Однажды она подкараулила его в раздевалке, когда он пришёл за ними. Она отвела его на кухню, достала из холодильника хлеб, растительный маргарин и нарезанные сыр и колбасу и стала объяснять ему, как делать бутерброды. Потом дала ему на первый раз что-то из продуктов. И вот, несколько месяцев спустя Мария как будто подняла голову и стала светиться, во всяком случае, хоть чуть-чуть, и её голос снова стал звучать на площадке, где играли младшие дети, – она перешла в младшую группу детского сада. Но Симон таял на глазах.
Я вспомнил один вечер в их квартире на Вильдерсгаде, при жизни матери. Они с Марией должны были ночевать у нас, их мама собиралась в гости, мы с моей мамой пришли за ними. Мы увидели, как его мама стоит перед зеркалом в нарядной одежде. На ней была длинная чёрная юбка и блузка, которая сверкала золотистым металлическим блеском, словно вся была соткана из золота. Обычно она убирала волосы под платок, теперь платка на голове не было, волосы были вымыты, аккуратно причёсаны, наверное, она даже накручивала их на бигуди – лицо обрамляли золотые локоны. В комнате витал запах духов, и мы застыли на месте, любуясь её красотой, пока она оглядывала себя в зеркале. Думаю, я посмотрел на Симона, потому что в памяти у меня сохранилась эта картина: маленький мальчик смотрит на маму в праздничной одежде. Он весь лучился радостью. Щёки разрумянились. С ним всегда так бывало, когда происходило что-то важное для него. Глаза сияли. Но не только лицо, всё его тело излучало радость. Эта картина так ясно, так выпукло стоит у меня перед глазами, как будто я нахожусь в той комнате, и сейчас я могу сказать то, что не мог сформулировать тогда, но что, тем не менее, чувствовал: я видел, как он влюблён в свою мать. И как он гордится её красотой. И ещё я увидел то, что мне и сегодня трудно выразить словами. Неразрывную связь между людьми, связь, которую мы называем истинной любовью. В ту минуту я понял, что его жизнь зависит от неё.
Я остановился. Замолчал, возвращаясь на террасу, во тьму, в настоящее время. Лиза плотнее укуталась в плед.
– И вот её не стало, – продолжал я. – Мария понемногу уже приходила в себя, но к нему радость не возвращалась. Он совсем замкнулся в себе. И, очень медленно, стал отдаляться от мира. Взрослые заметили это. Случалось, что фрёкен Грове останавливалась посреди двора, наблюдая за ним. А когда мы оказывались в нашей комнате, фрёкен Йонна иногда подходила к нему и просто садилась рядом. Они не знали, что делать. Никто из взрослых не знал. Однажды днём, когда мы сидели перед джунглями и жевали свои бутерброды, ты сказала: «Симон может оставить нас и умереть». И хотя Симон сидел рядом, ты говорила со мной так, как будто его не было.
*
Я увидел, как это было, я снова оказался в детском саду. Лиза тогда говорила об этом совершенно спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. Она достала из коробки «масляного вора» и изучающе посмотрела на него. «Масляными ворами» называлось маленькое, сухое, в форме чашечки печенье, которое она нередко приносила с собой, – в углублении лежал толстый кусочек масла, поверх него ломтик сыра, сорта, которого мы прежде никогда не видели – с вкраплением маленьких, одновременно сладких и солёных хрустящих зёрнышек. А поверх сыра – кружок красного перца. Она протянула «масляного вора» Симону.
– Может быть, он решит отправиться вслед за мамой, – сказала она.
Мы понимали, что она имеет в виду. Тот тоннель, по которому прошла мать, для Симона всё ещё был открыт. Мы видели это, мы это чувствовали. Он прошёл на шаг дальше нас вглубь тоннеля, они с мамой любили друг друга, поэтому тоннель для него не закрылся.
Лиза взяла ещё одного «масляного вора». Она положила его в рот, подержала немного, а потом взяла в рот оливку.
Она часто так делала – собирала во рту несколько продуктов. Как будто хотела добиться какого-то определённого вкусового ощущения.
Она разжёвывала всё медленно и тщательно, рассыпчатое печенье хрустело у неё на зубах.
Не торопясь, проглотила. И только после этого вновь заговорила. Она никогда не говорила, не прожевав, а если кто-нибудь из детей пытался говорить с набитым ртом, она объясняла им, что так делать нельзя.
– Нам надо помочь фрёкен Кристиансен, – сказала она.
Мы сразу же её поняли.
Она имела в виду, что нам надо помочь Симону.
Это было похоже на то, как мы делились едой. Или игрушками в летнем детском саду. Похоже на то, как мы помогли Конни не писаться во сне.
Именно Лиза тогда всё придумала. Но мы тоже открыли это для себя.
Мы могли помочь Симону, чтобы он не отправился за мамой, заставив его вместе с нами попытаться помочь другому человеку. Фрёкен Кристиансен.
Сидя перед джунглями и обдумывая эту идею, мы долго молчали. Всё-таки это отличалось от того, что мы делали прежде.
Мы собирались помочь взрослому человеку.
Который сам не просил нас о помощи.
*
Мы решились на это в ту же ночь.
Когда мама почитала мне перед сном, выключила свет и закрыла дверь, я лежал в постели и представлял себе джунгли.
Я увидел их, как будто в реальности, с мельчайшими деталями.
Представив себе джунгли, я заснул.
И через мгновение джунгли появились снова. Но уже во сне.
Мы с Симоном и Лизой вместе додумались до этого. Если думать о джунглях и представлять их себе, пока засыпаешь, то очень скоро они снова появятся перед глазами. В твоём сне.
Сначала я услышал какое-то восклицание. Я засыпал, представляя себе картину с джунглями, но внезапно свалился в сон, как в бездну, проснулся и вскрикнул.
Но потом всё получилось. Я незаметно заснул, растворившись в небытии, и тут из этого небытия стали проступать очертания джунглей.
Когда они обрели достаточно чёткие контуры, я зашёл в них.
Я прошёл мимо слонов, которые стояли как ни в чём не бывало чуть ли не посреди моей комнаты, почти что за рамками картины, и увидел Лизу и Симона.
Они шли на некотором расстоянии впереди меня. И уже углубились в заросли.
Они обернулись и помахали мне.
Потом мы, не говоря ни слова, перешли через мостик и прошли мимо бегемотов.
Оттуда мы попали в сон фрёкен Кристиансен.
Конечно же, мы никогда не бывали дома у фрекен Кристиансен. Мы не знали, где она живёт, не знали и сейчас, когда оказались в её спальне.
Но вошли мы не в её квартиру.
Мы вошли в её сон.
Она спала, лёжа на спине. Чёрные длинные волосы были гладкими и тщательно расчёсанными. Они струились по подушке, как тёмная вода. Или кровь.
Мы ни разу не видели её с распущенными волосами, в детском саду она ходила с заплетёнными косами, убранными под чепец.
Сначала нам не очень хорошо была видна комната.
Не из-за темноты, не из-за того, что была ночь. Во сне, как мы обнаружили, почти всегда есть какой-то свет, чаще всего желтоватый.
Сначала плохо видно было из-за тревоги. Той тревожности, которая всегда присутствует в снах взрослых. Даже когда они спят спокойно.
Мы же до этого бывали только в детских снах.
А тут всё было иначе.
Это было какое-то холодное место. Скалистый пейзаж. Продуваемый нескончаемым ветром. Серый. Негостеприимный.
Примерно таким нам тогда всё показалось. Хотя после мы никогда ничего этого не обсуждали.
Сегодня я бы сказал, что в ту ночь мы впервые увидели изнутри основной настрой взрослого человека.
Симон подошёл к ней.
Вплотную к кровати, к её изголовью.
Фрекен Кристиансен не относилась к тем людям, с которыми возможен физический контакт, – ни при каких обстоятельствах. Никто, например, никогда не видел, чтобы она посадила ребёнка себе на колени, никогда.
Теперь же Симон стоял совсем близко от неё.
Он протянул руку и погладил её по голове.
Это движение было точь-в-точь таким, как когда он гладил Марию, прощаясь с ней на ночь. Медленное, нежное касание, было видно, как он кончиками пальцев чувствует глубину всего, к чему прикасается.
– У вас такие мягкие волосы, – сказал он ей.
Мы с Лизой замерли.
Мы не понимали, как он решился на такое.
Он сам тоже не смог бы объяснить. На его лице не отразилось каких-то неожиданных для нас чувств. Щёки немного раскраснелись, глаза были широко раскрыты, он весь обращался к ней.
Вдруг он погладил её по щеке.
Тыльной стороной ладони, и опять – очень медленно и осторожно.
Её сон начал меняться, тот сон, внутри которого мы находились. Казалось, что лицо стало спокойнее, всё её тело под одеялом стало спокойнее.
Свет в комнате изменился, он был уже не желтоватым, а золотистым. Только теперь мы смогли рассмотреть комнату.
Это была комната монахини.
Мы едва ли представляли себе, кто такая монахиня, мы видели монахинь всего несколько раз, на улице. И уж точно никогда не бывали в их кельях. И тем не менее мы поняли, что в этой комнате живёт монахиня.
Мы увидели полку, где стояло несколько книг, на корешках некоторых был вытиснен золотой крест, как на библии. На стене висела картина, это был пейзаж. На ночном столике лежала ещё одна книга с крестом. И стояла ваза с тремя пластмассовыми розами.
– У вас очень нежная кожа, – сказал Симон.
Он всегда старался пробовать всё, что ему попадалось, на ощупь. Медленно пересыпал в ладонях песок в песочнице. Стоял в душевой и вертел в руках кусок мыла, создавая пену.
И ещё он мог прикоснуться к твоей щеке. Посреди игры протянуть руку и погладить меня или Лизу по щеке, очень медленно, очень осторожно.
Он склонился над фрёкен Кристиансен.
– Вы думаете, дети вас не любят, – продолжал он. – Но это не так.
Мы не понимали, откуда он всё это взял. Он никогда прежде такого не говорил. Никто из нас прежде такого не говорил. Это у него как-то само собой получилось.
– Вода не ядовитая, – продолжал он, – это говорят и Лизина мама, и мама Питера. То, что остаётся в раковине, под краном, это не яд. Это извёстка. Они так считают. Если бы вы сказали, что вода не ядовитая. И если бы разрешили нам делиться принесёнными бутербродами. И есть оливки. То было бы проще полюбить вас.
Она становилась всё тише и спокойнее. Казалось, она всё глубже погружается в свой матрас. В комнате стало как-то светлее, как будто за окном вставало солнце.
Но солнце и не собиралось вставать. Была кромешная ночь. Свет происходил из её сна.
Ощущение, что мы находимся в продуваемой всеми ветрами местности, притупилось. Вокруг стало теплее.
И тут Лиза сделала то, чего никто не мог ожидать. Она протянула руку и взяла одну из пластмассовых роз.
Фрёкен Кристиансен шевельнулась. Пробормотала что-то во сне.
А потом открыла глаза.
Мы не успели отступить в джунгли.
Нас отбросило назад, в разные стороны, всё исчезло, я проснулся в своей постели, в Кристиансхауне.
Стояла ночь, вокруг была полная тишина. Но где-то позади этой тишины слышалось ритмичное постукивание, такое глухое, что казалось, это не звук, а какие-то толчки. Это были огромные машины центральной типографии, которые никогда не спали.
Мы молча сидели в ночи, на моей террасе. Лиза и я.
Воздух совсем остыл. Где-то внизу темнели пятна вересковых полей. Вдали мерцали огоньки одиноких, разбросанных по пустоши хуторов.
Она встала.
В гостиной мы остановились у кровати и посмотрели на детей.
– Они когда-нибудь сталкивались с насилием?
Вопрос прозвучал совершенно неожиданно.
– Нет, – ответил я.
– А ты?
– Нет.
– Послезавтра у нас будет одна пациентка. Совсем молодая девушка. Которая подверглась насилию.
Она сказала «у нас». Я обратил на это внимание.
В прихожей мы снова остановились.
– Встречаемся рано, в шесть часов, послезавтра. Ничего весёлого не обещаю.
Она изучающе посмотрела на меня.
– Насилие – это особый мир.
Она подняла руку. Тыльной стороной ладони погладила меня по щеке, очень медленно, осторожно.
– Так делал Симон, – сказала она. – Нас он тоже гладил. Я помню это. Я начала вспоминать. Какие-то мелочи.
Потом она повернулась и пропала в темноте.
Я постоял в ночи, пока не услышал, как где-то позади домов её внедорожник завёлся и тронулся с места.
* * *
В то утро я выехал из дома в четыре утра, и за час пути до Орхуса мне не встретилось ни одной машины.
Свернув с шоссе, я проехал километр через лес, съехал на обочину и остановился.
Оттуда я отправился пешком – по лесной тропинке, тянувшейся вдоль дороги. На ногах у меня были кроссовки на толстой, пружинящей подошве, тропинка была засыпана толстым слоем сосновых иголок, так что двигался я почти бесшумно.
Звери в это время года ведут себя не так, как обычно, они не так пугливы. В сером утреннем свете в просвете между деревьями я увидел на фоне неба силуэты двух зайчат, которые играли так, как я никогда прежде не видел. Бурно чему-то радуясь, они подпрыгивали вверх, метра на полтора, друг против друга.
Несколько минут спустя я чуть не наступил на спящую прямо на тропинке косулю, не заметив её в тени подлеска. Она почуяла меня, когда я был уже в шаге от неё, вскочила и умчалась стрелой. Потрясение от близости дикого животного и его стремительного бегства ещё долго не покидало меня.
Поравнявшись с гравийной площадкой, я спрятался в кустах на опушке леса.
Чёрный фургон стоял там же, где я его и раньше видел.
Я просидел в кустах минут двадцать. В лесу пробовали голоса первые весенние птицы – скворцы, чёрные дрозды. Вдалеке в небе клином тянулись гуси.
Из фургона вышел человек, подошёл к кусту и помочился.
Когда он выходил из машины и вновь забирался в неё, дверь на короткое время приоткрывалась, и я мог заглянуть внутрь.
Освещение внутри фургона было тусклое. На столике стояло несколько мониторов, перед ними стул, ещё я заметил много разных приборов.
Я пошёл назад к своей машине, проехал последний километр по дороге и припарковался на стоянке института.
Из машины я не стал выходить. Её внедорожник появился пять минут спустя.
Она вышла из машины. Но не пошла вокруг здания. Как можно было ожидать. Она вошла в другую дверь.
Я обошёл кругом, сел на скамейку спиной к окнам института, лицом к заливу. Через минуту она открыла дверь.
Её помощники уже были на месте. Приборы тоже.
В зале всё немного поменялось. С низкой платформы исчезли изогнутые трубы сканера. Шлемов, напоминавших фены для сушки волос, тоже не оказалось.
Стулья были новые. Белые, пластиковые. На спинке каждого висел новый шлем, меньше и легче предыдущих. Тонкий и, по-видимому, плотно прилегающий, похожий на резиновую купальную шапочку. На столиках, где прежде лежали очки, было пусто.
– Мы получили новое оборудование, – объяснила она.
На стульях для нас были приготовлены халаты, они тоже были другими. Более лёгкими, более облегающими. К рукавам были пристёгнуты перчатки из материала, напоминающего поплин.
– Нам больше не нужен кеталар, – пояснила она. – В эти шлемы вмонтирован ТМС – транскраниальный магнитный стимулятор. Он воспроизводит в наших телах то, что происходит в пациенте. Техническое решение существует уже давно. Мы лишь усовершенствовали его.
Она улыбнулась.
– Мы станем, наши тела станут, вместе со всем этим оборудованием, самым совершенным симулятором в мире.
– А что мы симулируем?
– Мы моделируем физическое основание для сознания другого человека.
Мы надели халаты и шлемы.
Ассистенты прикатили столик на колёсиках и поставили между нами. Один за другим подключили целый ворох проводов.
Я отметил смутное, головокружительное ощущение нереальности, возникающее всегда, когда включался МРТ.
– Поговорим о пациентке, которую ждём, – сказала она. – Мы не торопимся, привыкай пока к своим ощущениям.
Что-то чужое оказалось передо мной. Казалось, оно давит на меня. Это была система Лизы. Возникло такое же чувство, как и за секунду до того, как мы входили в светящиеся тела. Но сейчас оно было сильнее, настойчивее. Прежде световые голограммы поддерживали ощущения визуально, казалось, что мы смотрим 3D-фильм. Теперь же я непосредственно столкнулся с чужой для меня системой другого человека.
Я попытался успокоиться и не сопротивляться происходящему.
Почувствовал, как система Лизы проникает в мою, оказывается во мне. Как она, наверное, чувствовала и меня в себе.
– Её зовут Аня. Ей двадцать один год. С девяти до одиннадцати дед со стороны матери неоднократно совершал в отношении неё сексуальное насилие.
Где-то внизу, ниже пояса я почувствовал спазмы.
Я прижал руку к животу, ниже пупка.
И сразу же понял, в чём дело. Через систему Лизы мне передалось слабое отражение насилия.
– Как она отнесётся к тому, что я, мужчина, буду участвовать в сеансе?
Я слышал свои слова. Одновременно с этим я отмечал, что мы обмениваемся не только словами. Что язык – лишь несущая частота, которая переносит больше того, что содержится в словах.
Вроде бы я говорил о возможных опасениях пациентки. Слова были об этом. Но я имел в виду и свой собственный страх.
– Она готова, дала согласие. И более того – даже просила об этом. Мы подходим к очень важным в её жизни ситуациям. К тому дню, когда насилию был положен конец. Она хотела, чтобы при этом присутствовал свидетель-мужчина.
Если бы мы – через аппаратуру и шлемы – не находились в непосредственном контакте, я бы ей поверил. Но сейчас я понимал, что правда совсем не так однозначна, как сказанное. Что она гораздо сложнее.
– Но, наверное, это рискованно, – заметил я.
– Конечно, это рискованно, мы все трое рискуем. Это неизбежно. Человек может принять только одно решение, более рискованное, чем предстать обнажённым перед другим человеком.
– И что это за решение?
– Всегда защищаться от других людей.
Ассистенты привели пациентку. Мы встали и поздоровались с ней. Она засмеялась, увидев нас.
– Это похоже на купальные шапочки, – сказала она. – Знаете, вы – хирурги, которые забыли снять купальные шапочки!
Не знаю, чего я ожидал, но стойкость её духа оказалась для меня полной неожиданностью. Довольно хрупкая девушка, постриженная «под пажа» – в свете галогеновых светильников блестящие рыжие волосы сверкали, словно медь. Лицо было бледным и при этом светилось энергией и юмором.
Она пожала мне руку, задержала её в своей и посмотрела на Лизу.
– Он выдержит это?
Лиза кивнула.
Ассистентки помогли ей облачиться в халат и шлем, видно было, что для неё всё это уже дело привычное.
Она подошла ко мне. Мы оказались совсем близко.
Она ничего не сказала. Я почувствовал, что друг против друга стоят два чужих человека. Затем Лиза начала сеанс.
Комната вдруг закачалась. Контуры предметов стали расплываться.
Тут я вспомнил про себя. Про то, что мне нельзя терять контакт со своим телом, с собственной системой.
– То, что вы чувствуете, это отсутствие у меня личных границ, – пояснила Аня. – В случае физического насилия над детьми их личные границы разрушаются.
Она не жалела себя, не бравировала. Она рассуждала совершенно трезво.
– Вы осознали свои личные границы, потому что их соблюдали другие люди, – сказала она.
Она скользнула по мне взглядом, она внимательно изучала меня сквозь прикрытые веки, сквозь всю технику и, возможно, как-то ещё.
– Хотя не сомневаюсь, вам тоже довелось страдать. Но ваши границы всё же не переходили. Свои границы мне приходится создавать самой. Создавать каждый день и всю оставшуюся жизнь. Сейчас Лиза помогает мне в этом.
Она посмотрела на Лизу. Взгляд её был полон преданности.
Мы заняли свои места.
Сначала мы сидели молча. Минут пять. Ассистенты беззвучно двигались вокруг нас. Настраивали приборы. Поправляли нам шлемы и халаты.
Они сделали знак Лизе.
И она заговорила с Аней.
– В предыдущие шесть сеансов мы один за другим разбирали случаи насилия. В том виде, как ты их помнишь. Сегодня ты собиралась рассказать об одном из последних. С нами сегодня Питер. Мы с тобой вместе решили, что пришло время пригласить мужчину в качестве свидетеля.
Чувство, которое возникло во мне, когда перед сеансом мы молча сидели друг против друга, стало нарастать.
Казалось, мы движемся в открытое море.
Женщины посмотрели на меня.
– Питеру как-то нехорошо, – сказала Аня.
– У него контролируемая психика, – сказала Лиза. – То, что мы называем автономная структура. Сейчас он воспринимает тебя и меня непосредственно. Две женские системы, которым хаос знаком лучше, чем ему. Это неизбежно приводит к появлению страха и к головокружению.
Она посмотрела на меня. Я кивнул.
– Мы с Аней соответственно ощущаем лёгкую клаустрофобию. При восприятии твоей системы. От ощущения замкнутости в очень жёстких структурах.
Аня кивнула.
– Другие мужчины и другие женщины могли чувствовать всё наоборот. Структура и хаос напрямую не связаны с полом человека. Но в среднем мужчины будут чувствовать большее беспокойство от хаоса, чем женщины. А женщины, если они оказываются в слишком жёстких структурах, чувствуют себя словно в тюрьме. Давайте снимем напряжение.
Я попытался отпустить тело и сознание. Меня стало уносило всё дальше в открытое море. Берег почти пропал из вида.
– Для Питера поясню: насилие совершалось раз в неделю, по средам, по средам ты обычно бывала у деда с бабушкой.
Аня кивнула.
– В ту среду я нахожусь в ванной с дедушкой. Вечер. Мы поужинали. Мама, папа и мой маленький брат сидят в гостиной. Дверь в ванную закрыта, но не заперта.
Впервые в своей взрослой жизни я почувствовал такой сильный страх, что мне захотелось сбежать.
Только раз в жизни я чувствовал нечто подобное. В юности я занимался альпинизмом. Однажды летом, в долине Шамони при восхождении на Пти-Дрю, меня ни с того ни с сего охватил страх высоты, который не покидает меня с тех пор. Страх был таким сильным, что я был готов броситься со скалы. Едва добравшись до вершины, я по верёвке спустился вниз, прервал отпуск и уехал домой.
Такой же страх я чувствовал и сейчас.
Женщины, должно быть, заметили это. Обе они озабоченно посмотрели на меня. Я сделал знак продолжать.
– Дедушка лежит в ванне, и я должна заниматься им. Сначала я красила ему лаком ногти на ногах. А теперь, когда он лежит в ванне, я мажу ему губы помадой. Тут он встаёт. У него эрекция. Он приближает член к моему рту. Тут всё становится чёрным. Я не теряю сознание, но всё погружается в черноту.
Я увидел ту черноту, о которой она говорила. Мы все втроём увидели её. Я чувствовал, что и ассистенты должны были её увидеть.
В ушах у меня шумело море. А может быть, моя кровь. Казалось, я нахожусь в свободном падении.
Откуда-то издалека я услышал голос Лизы.
– Можно остановиться на этом страхе?
Наверное, я отключился. Не знаю, долго ли это продолжалось. Одна из ассистенток поддерживала мою голову, Кабир протягивал мне стакан воды.
Аня с Лизой сидели как прежде, они смотрели на меня, очень внимательно.
– Ты потерял сознание, – сказала Лиза. – На несколько секунд. Ты можешь продолжать?
Я кивнул.
– Мы в ванной, – продолжала Лиза. – Член дедушки перед твоим лицом.
Я снова провалился в черноту. Но на сей раз я глубоко дышал. Явственно ощущал под собой формованную пластмассу стула. Пытался твердить себе, что это моделирование. Чернота отступила.
Но легче не стало. То, что я увидел, было не лучше. Это было хуже.
Я увидел дедушку в ванне. Его торчащий член. Увидел помаду на его губах, ярко-красную, нелепую на фоне щетины. Я увидел, как девочка встаёт перед ним на колени. Потом я увидел ещё больше.
На меня обрушился огромный, стремительный поток информации.
Лиза отдала какое-то распоряжение. На краю поля моего внимания что-то делали ассистенты. Море, в которое меня вынесло, вновь сжалось. Я пришёл в себя. Наверное, они отключили трансмиттер, который передавал прямо в мой мозг сигналы Ани. Из её мозга и тела.
Я сразу почувствовал облегчение. И одновременно, как ни парадоксально, возникло ощущение потери.
Мы долго сидели не двигаясь. Ноги у меня тряслись, не слушаясь меня, так, как они тряслись, когда я висел на стене Пти-Дрю.
Не знаю, сколько так продолжалось, пока Лиза не заговорила.
– Что ты видел?
Она обращалась ко мне. Она была терапевтом. Аня была пациенткой. Я был всего лишь помощником терапевта. Тем не менее их внимание было направлено на меня. Как будто я тут был главным действующим лицом.
– Я видел дедушку, – сказал я.
Они ничего не сказали.
Я заметил, что ассистенты теперь сидят у стены. Все в зале молчали.
– Я видел и другие случаи, – продолжал я. – Наверное, все случаи. Не как последовательность событий. А как единое целое. Похожее на смерть. Смерть, собравшую в себе множество смертей. Должно быть, так сохранило их твоё сознание.
– Что ещё ты видел?
Это снова был вопрос Лизы.
– Я видел тебя, – ответил я. – Видел тебя и твои отношения с другими людьми. Здесь, в институте. И отношения с людьми во всём этом здании. С несколькими сотнями человек. Словно это колесо. А ты – ступица. А взаимоотношения – это спицы колеса. Мне кое-чего не сказали. Меня держали в неведении. Ты командуешь всем этим заведением. Не только клиникой. И здесь всё время дежурит полиция.
Я встал. Снял шлем. Снял халат. Вышел из комнаты.
Никто мне ничего не сказал. Никто не попытался меня остановить.
* * *
Дети должны были жить у меня всю следующую неделю. Их мать собиралась со своим другом в отпуск.
В тот вечер, после моделирования насилия, мы с ней встретились у меня. После того как я уложил девочек спать, нужно было ещё обсудить последние практические вопросы.
Мы всё обговорили и, как обычно, какое-то время посидели у перил, отделяющих кухню от гостиной, глядя на детей, спящих на большой кровати.
– Они никогда не сталкивались с насилием, – сказал я. – Даже ни с чем подобным.
Она молчала.
– Мы никогда об этом не говорили, – продолжал я. – Но сегодня я кое-что понял. Что всякий раз, когда ты или я отвозили их к подругам с ночёвкой, к дедушкам и бабушкам, в летний детский сад, всякий раз, при том что мы об этом не говорили, мы оба сканировали взрослых, которым мы их передавали, чтобы понять, можем ли мы на них положиться. Чтобы удостовериться, что педофилия совершенно исключена. Была такая само собой разумеющаяся, негласная мера предосторожности.
– Да, – ответила она. – Так было всегда. Так оно и сейчас.
– Сегодня я понял почему. Сегодня я кое-что увидел.
Мне вдруг захотелось рассказать ей о клинике. Об Ане. О чёрном омуте насилия.
Но я передумал.
– Я заглянул во тьму, – сказал я. – И увидел я там в том числе и то, что тьма эта есть и во мне самом. В каждом мужчине скрывается потенциальный насильник.
В комнате между нами незримо присутствовали проведённые вместе годы, наша сексуальная жизнь, наша любовь, рождение детей, глубокое, на клеточном уровне, знание друг друга, которое может возникнуть только у людей, любивших друг друга.
– А в каждой женщине, – ответила она, – есть нечто, что запросто может сделать из неё потенциальную жертву.
*
В ту неделю я смотрел на дочерей иначе, чем прежде. Я наблюдал за ними. И обращался к воспоминаниям.
Несколько раз они приглашали домой других детей.
Прежде я пользовался такими случаями, чтобы заняться какими-то домашними делами. Но сейчас я поступал иначе. Я садился на кровать, спиной к стене. И смотрел, как они играют.
Случалось, что когда они полностью погружались в игру, старшая поднимала на меня взгляд и говорила:
– Папа, не смотри.
Тогда я вставал и уходил из комнаты.
Но чаще они принимали моё присутствие и совершенно забывали о том, что я рядом.
Что-то в их прошлом взывало ко мне. Что-то в их и моем прошлом стремилось пробиться на поверхность.
Первое воспоминание пробилось на второй день.
Это было шесть с небольшим лет назад. Старшей было полтора года. Она уже уверенно ходила и бегала. Наступил вечер, в доме её мать и я. Дело было весной, дверь в сад была открыта. Погода стояла тёплая.
На девочке вязаные шерстяные штанишки, внутри памперс.
И тут происходит что-то странное. Ребёнок ни с того ни с сего начинает двигаться так, как она прежде никогда не двигалась.
Это не танец. И тем не менее движения её ритмичны. Ни намёка на хореографию, на какой-либо узнаваемый рисунок. Но двигалась она с настойчивостью, которая никак не вязалась с её возрастом. С поразительной целеустремлённостью, которая даже у взрослого казалась бы необыкновенной.
