Текст книги "Твоими глазами"

Автор книги: Питер Хёг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Он больше не улыбался.

Очертания Марии стали расплываться. И вскоре исчезли.

Мы стояли на самом краю. Ничего не было видно, вокруг нас была бескрайняя равнина, и тем не менее мы стояли на краю.

И тут перед нашими глазами что-то стало вырисовываться. Это было похоже на вход неизвестно куда.

Нет никакого смысла объяснять, как всё это выглядело в пространстве. Скажу только одно – он вёл вверх.

Это был тоннель, который открылся в тот день, когда умерла мать Симона. Тоннель, но которому мы когда-то прошли несколько шагов.

И тут я понял, что Симона мы потеряли.

Он махнул рукой в сторону тоннеля.

– Это не мои выдумки, – сказал он. – Он появляется сам собой. Он не из прошлого. Он здесь и сейчас. И всегда был.

– Это прошлое, – сказала Лиза, – ты придумываешь его. Это старая история. Она зародилась где-то глубже, чем все другие. Где-то в глубине твоей нервной системы. После всех тех раз, когда ты навещал маму во сне. Именно глубина этой истории, её глубинная связь с телом заставляют тебя думать, что это реальность. Но это всё равно прошлое. Ты можешь принять решение больше никогда не возвращаться к этому.

Но было поздно. Он уже пошёл. В сторону тоннеля.

– Я вижу Марию, – сказал он. – И маму.

Он уже не обращался к нам. Он говорил сам с собой. На лице его было то же выражение, как и тогда, когда мы пошли за ним в его сон в квартиру на Вильдерсгаде, где его мама готовила свой оранжад и обнимала его.

Такое же очарованное, безмятежное выражение лица было у него и сейчас.

И вот он вступил в тоннель.

Я бросился за ним.

Мне не следовало этого делать, я всё время понимал, что это неправильно, но я побежал за ним.

Поначалу двигаться было трудно, но потом я заметил, что меня начинает тянуть вверх. Как будто затягивает в трубу.

Меня подгонял гнев. Симона в эту минуту я ненавидел. Он собирался бросить своих детей. Бросить меня.

Я любил его, он был частью меня, а теперь он решил забрать эту часть из нашего с ним мира.

Я ухватил его за рубашку. Это была одна из моих собственных вельветовых рубашек, из нашего детства. Которую мама когда-то отдала ему.

– Ты предатель!

Не знаю, кричал я или рычал, или же слова передавались ему каким-то другим способом.

Он не оборачивался. Я держал его за рубашку и не отпускал. Он всегда был сильнее меня. Но я не хотел отпускать его.

Откуда-то прилетел запах дыма. В конце тоннеля клубился дым.

И тут я ощутил удар по руке.

Не знаю, ударили меня в сознании Симона или на стуле в клинике. Но удар был сильным. Резкая боль мгновенно разлилась по всем клеточкам тела.

Отпустив Симона, я полетел вниз и, переворачиваясь в падении, не сомневался, что сейчас увижу Лизу. Всё моё существо разрывала белая ярость, оттого что она так унизила меня.

Увидел я не Лизу. Я увидел фрёкен Йонну.

Она промелькнула передо мной – и исчезла. Я по-прежнему сидел на своём стуле. Симон на своём. Лиза на своём.

Рядом со мной никого не было. В воздухе не чувствовалось никаких признаков дыма.

Но на правой руке, на тыльной стороне ладони ныла ссадина. Рука была всё ещё побелевшая, потому что от удара отхлынула кровь, и пока я смотрел на неё, под кожей один за другим лопались сосуды.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

* * *

Неделю спустя Симон покончил с собой.

Ночью мне приснилось, что я нахожусь в комнате с очень высоким потолком. В этом же доме, где-то поблизости, спят мои родители. Под потолком парит Симон – в какой-то капсуле, похожей на кабину космического корабля. Ему, наверное, года два с половиной.

Во сне я пытаюсь ему помочь. Я взмываю или подлетаю к его капсуле, проникая внутрь неё, и его сознание сливается с моим.

Утром мне позвонила его жена. Речь её была вполне связной. Но складность слов была обманчива.

Он сжёг себя.

В доме, который он купил после развода, на чердаке была оборудована жилая комната. Он устроил себе спальню под самыми стропилами. Может быть, подумал я позже, чтобы оказаться ближе к тому месту, откуда вверх уходит тоннель.

Он поджёг несколько стопок бумаг и книг, опустошил бутылку крепкого алкоголя и съел целую банку таблеток, а потом поднялся по узкой лестнице и улёгся в кровать.

Когда заметили дым, вызвали его бывшую жену и детей, они стояли перед домом, пока тушили пожар.

Старшая дочь рвалась внутрь, но её удержали.

Весь первый этаж был охвачен огнём, и пожарные, подняв лестницы, залезли в дом через крышу и вытащили его оттуда.

Это был маленький провинциальный городок, где все знали друг друга. Двое пожарных, друживших с Симоном, не смогли больше работать.

Я добрался на место во второй половине дня.

Представитель похоронного бюро, это была женщина, отговаривала меня смотреть на тело – из-за множественных ожогов.

И всё же мне необходимо было взглянуть на него. Я знал, что, если не увижу его мёртвым, он будет всегда мерещиться мне в толпе прохожих.

Сотрудница похоронного бюро проводила меня в морг, который находился за часовней больницы.

Симон лежал в чём-то вроде ящика в огромном холодильнике.

Нас было двое – я и сотрудница похоронного бюро. Она выдвинула ящик и откинула белое покрывало.

Как он красив, подумал я. Он здорово обгорел. Но это нисколько не мешало увидеть, как он красив.

От него исходил запах дыма. Тот запах, который я почувствовал в тоннеле во время сканирования.

Вокруг глаз у него были глубокие тёмные круги.

Во мне внезапно вскипела злость. Я готов был ударить лежащее передо мной тело.

Злость эта выплеснулась на стоящую рядом женщину.

– Обычно говорят, что умерший обрёл покой, – крикнул я. – Откуда, чёрт возьми, это известно? Посмотрите на его лицо. Думаете, он обрёл покой? Может, его ожидает новый ад. Страшнее, чем эта жизнь.

В этот момент я почувствовал на плече чью-то руку.

Это была Лиза. Каким-то образом она нашла меня здесь.

Она посмотрела на Симона. Внимательно, не отводя глаз. Прикоснулась пальцами к его коже – там, где не было ожогов. Склонилась над ним и стала вдыхать запах его тела.

Женщина из похоронного бюро стояла не двигаясь.

– У нас была такая игра, – сказал я, – у меня, у него и его младшей сестры Марии. И у моей матери. Игра под названием «Исполнение всех желаний». Сначала мама купала нас в ванне. Симон с Марией обожали это. За всё своё детство они ни разу не купались в ванне где-то в другом месте – только у нас. Мы втроём как раз помещались в нашей ванне. После купания мама мазала нас ночным кремом «Элизабет Арден». Симон с Марией, завёрнутые в полотенца, замирали на месте на мозаичном полу и, закрыв глаза, вдыхали ароматы дорогой косметики. Их лица лоснились от жирного крема. Потом я изображал лошадку и катал их на коврике по длинному коридору. И приносил им угощение – мандариновые дольки, кусочки бананов и изюм, которые мама выкладывала кругами на тарелки. И мы вместе играли моими игрушками.

Мысли у меня были в полном беспорядке. Слова сыпались сами собой.

– Думаю, я чувствовал угрызения совести. Потому что у нас было то, чего у них не было. И, может быть, я боялся, что когда-нибудь в будущем вот это произойдёт. Наверное, уже тогда я пытался делать всё, чтобы не потерять его. Может, в этом дело?

– Может вы просто любили его?

Это сказала не Лиза.

Сначала мне показалось, что это она. А кто ещё мог это сказать? Я не поднимал голову, я смотрел на Симона. И пока говорил, руки сами хватались за ящик, словно пытались пробудить Симона к жизни.

Вдруг я понял, что это заговорила женщина из похоронного агентства.

– Я проработала на этом посту тридцать лет, – сказала она.

«Пост» – редкое слово. Я уже давно его не слышал.

– Я часто думала: кто из нас может знать, что правильнее – жить человеку или умереть?

В первый момент я просто остолбенел. От жестокости её слов.

Но потом осознал, что нет в них никакой жестокости. В них было сострадание. Не профессиональное сострадание сотрудника похоронного агентства, а неподдельная искренность. И немалая доля смелости – она сказала то, чего никак нельзя было от неё ожидать, чего не могло быть в её должностных инструкциях.

Я взглянул на неё. Это тоже наш мир. В нём есть не только культ молодости и отрицание смерти и стремление вести себя так, словно собираешься жить вечно.

В этом мире есть и такие люди, как эта вот женщина, которая ежедневно сталкивается со смертью и, стоя на краю пропасти, спокойно принимает любые, даже самые невероятные обстоятельства.

*

Мы с Лизой вышли на парковку клиники, оттуда – в небольшой лес, за которым начинался заболоченный участок. Мы обошли его несколько раз.

Мы шли молча.

Вот тут и начала изливаться вся та скорбь, поток которой не остановится всю мою жизнь.

Поначалу перед глазами было совсем черно, потому что я был зол на Симона: он оставил своих детей, оставил меня и Лизу. Потом чернота стала чуть-чуть проясняться.

Отчасти из-за того, что Лиза шла рядом со мной, она ничего не говорила – мы переживали вместе.

Не сговариваясь, мы как-то непроизвольно повернули в сторону дома детей Симона и их матери.

И тут Лиза произнесла единственные слова обо всём этом.

Она взяла меня под руку и сказала:

– Скорбь живёт своей жизнью. Ничего тут не поделаешь.

* * *

Это были какие-то африканские похороны.

Собралось человек пятьсот. Такое я видел только когда жил в Африке, где люди поддерживают друг друга в смерти и сообща несут её бремя.

Я всегда считал, что в Дании смерть одинока. Всё, что с ней связано, обычно не выходит за пределы семьи.

Но на похороны Симона пришло пятьсот человек.

Многие его знакомые рассказывали о нём. И я немало всего услышал о его жизни в те годы, о которых ничего не знал.

Большинство присутствующих говорили о тех его сторонах, которые мне были вообще неизвестны. Внутри каждого из нас живёт не один человек, а несколько.

И все они вспоминали его открытость. И Марию.

Я поговорил с его бывшей женой и детьми. Они были подавлены и, казалось, впали в оцепенение.

*

В последующие три недели я отгородился от всех и общался только с детьми. Девочки спросили меня, что случилось с Симоном, и я сказал им правду: «Он поджёг свой дом. Ему стало так плохо, что он не хотел больше жить».

Они спросили, а не больно, когда ты горишь, и я ответил, что нет, человек не чувствует боли, он умирает от газа, который называется угарным и который появляется вместе с дымом. Человек умирает, уже не чувствуя физической боли.

По утрам я отводил девочек в школу, во второй половине дня забирал их. Они часто приводили домой подружек. Я готовил им еду и смотрел, как они играют. Водил их в лес или в бассейн. Один день сменялся другим. Мне не хотелось никаких перемен. Я часто думал, что лучше всего чувствую себя в обществе детей. Дети никак не пытаются нарушить твои границы. Детям свойственна какая-то деликатность, какое-то всеприятие.

Иногда мы все вместе ужинали, бывало, что и мать моих девочек присоединялась к нам. Она расспрашивала меня о детях Симона. Я рассказал, что общаюсь с ними. Что, боюсь, очень мало могу для них сделать.

Однажды в субботу утром в дом вошла Лиза.

Она постучала в дверь, открыла её, сбросила туфли и вошла в комнату.

Не было никаких сомнений, что девочки были рады её видеть. И что они внимательно наблюдают за нами.

Мы вместе отправились в долгую прогулку через лес к озеру.

Вдоль восточного берега озера тянулся песчаный пляж, совершенно безлюдный в этот час, и на песке мы увидели мёртвого оленя.

Мы почувствовали запах ещё до того, как заметили его.

Мы с девочками инстинктивно остановились.

Лиза подошла к оленю. Через секунду девочки последовали за ней. Потом и я.

Мы опустились на колени перед мёртвым животным. Погрузившись в тяжёлый, удушливый запах смерти.

– Тебе не кажется, что он очень противно пахнет? – спросила младшая.

– Да нет, вообще-то, – ответила Лиза.

– Почему у него нет глаз?

– Потому что другие животные в первую очередь съедают глаза. Они мягкие. Добраться до мяса труднее. Или до внутренних органов. Ведь для этого надо сначала разорвать шкуру.

Дети не скрывали своего любопытства. Им явно было интересно. Нужно было только, чтобы кто-нибудь из взрослых помог им заглянуть за черту, отделяющую жизнь от смерти.

– А почему он умер?

Это снова спрашивала младшая.

Я показал на две ранки на животе, одна из них была немного больше другой.

– Пули попали сюда, в живот. Потом он убежал от охотника. Лучше было бы, если бы ему попали сюда, в грудь, в переднюю часть тела, вот в этот треугольник, тут находятся лёгкие, и чуть ниже – сердце. Тогда бы он умер сразу. Но получилось так, что ему удалось убежать. А собаки не смогли найти его. У нас в Дании, если животное подстрелили и оно убежало, вызывают собаку, натренированную на поиск по следам крови. Чтобы животное можно было усыпить, и оно не мучалось. Этого оленя собака не смогла найти.

– Откуда ты всё это знаешь? – спросила старшая.

– Когда-то я ходил на охоту. До вашего рождения.

Они обе посмотрели на меня. Очень серьёзно.

– А когда ты перестал охотиться?

Старшая продолжала задавать вопросы.

– Когда мама была беременна тобой. Однажды я вдруг понял, что больше не могу. Я охотился в море, с гарпунным ружьём, и подстрелил рыбу. В тот момент, когда я отрезал рыбе голову, мне вдруг показалось, что она похожа на тебя. С тех пор я больше не могу убивать животных.

– Но ты ешь животных.

Таковы уж дети, так уж они выстраивают свои мысли. С неумолимой логической последовательностью.

– Да, – сказал я, – я предоставляю другим людям возможность убивать за меня.

*

Домой мы возвращались через лес. Неподалёку от пляжа на земле валялась пустая пивная банка.

Младшая подняла её. Вылила последние оставшиеся на дне капли, отвернувшись, чтобы не вдыхать запах пива.

Через некоторое время Лиза вопросительно показала на банку.

Младшая только засмеялась в ответ.

– Она всегда так делает, – объяснил я. – С раннего детства. Когда она гуляет, она всегда подбирает какой-нибудь мусор и кладёт его дома в мусорное ведро.

Младшая подняла глаза на Лизу.

– Это чтобы сказать лесу «спасибо».

В тот вечер мы ужинали вчетвером. Я разрешил девочкам лечь спать попозже.

Лиза собралась уходить. И тут остановилась в прихожей.

– С самого детства, – сказала она девочкам, – когда я захожу в общественный туалет, я всегда стараюсь, чтобы там стало немного аккуратнее, чем было, когда я пришла. Поднимаю бумажку с пола. Или протираю раковину. Чтобы было хотя бы чуть-чуть лучше. Чтобы сказать туалету «спасибо» за то, что он есть. Так я себе это всегда объясняла.

Они с девочками посмотрели друг на друга.

Между ними состоялась встреча, встреча, в которой я тоже участвовал. Как если бы мы сидели под сканерами.

Этот день стал точкой отсчёта, импульсом, спусковым крючком. Мёртвый олень. Консервная банка. Разговоры. Ужин. Рассказ Лизы о том, что она делает, чтобы в туалете было немного чище, чем до неё. И за всем этим – смерть Симона.

Когда мы запустили этот механизм, то для нас, Лизы, девочек, да и для меня язык уже стал неважен. Осталось только взаимопонимание. Не имеющее отношения к словам.

Я проводил её до машины.

– В клинике сейчас много работы, – сказала она. – Тяжёлые истории. «Тёмная Дания».

Стоял конец июля. От заходящего солнца остались лишь отсветы, как от догорающего костра – где-то вдали, над вересковой пустошью.

– Однажды, – добавила она, – ты мне рассказывал, что всегда искал настоящие встречи с людьми. Сами собой они не случаются.

И она уехала.

* * *

Я позвонил ей на следующее утро. И всю неделю и ещё три недели подряд я каждый день ездил в клинику.

Это стало самым напряжённым учебным процессом в моей жизни.

Мы работали по десять часов в день, включая субботы и воскресенья.

Каждый день у нас было от пяти до восьми сеансов, после каждого – короткое обсуждение и составление отчёта, пока ассистенты готовили следующего пациента.

Сначала я решил, что клиника стала принимать во много раз больше людей. Потом понял, что по-другому здесь и не бывает. Что Лиза включила меня в свой обычный график.

Я увидел Данию, о существовании которой не имел никакого представления.

Первым пациентом был вполне взрослый мужчина, один из близнецов, мать которого страдала психическим расстройством. Она работала фармацевтом, и однажды, когда близнецам было три года, она забрала их из детского сада, дала им яд, задушила одного из сыновей подушкой, попыталась задушить второго, а потом сама приняла яд. Несколько лет спустя его отец женился снова, и он – оставшийся в живых близнец – очень полюбил свою новую маму, а через три года та тоже покончила с собой.

Мы с Лизой отправились за ним в глубь этой тьмы.

Лиза показала мне, насколько трудно работать с ранними травмами. Оставшийся в живых близнец в детстве ещё не так хорошо владел языком. Маленький мальчик не всё мог понять, а память не смогла зафиксировать и переработать никак не выраженный словами ужас. Мир, в который мы вошли, когда заработали сканеры и мы вступили в его сознание, был практически лишён ориентиров.

Я не ошибаюсь, когда пишу «лишён ориентиров». Пациент был высоким, подтянутым, красивым молодым человеком. Ещё наблюдая за ним до того, как включились приборы, я почувствовал его ум и цельность. Мы с Лизой начали сеанс. Лиза говорила с ним о его жизни, а в это время наши сознания сливались с его сознанием. Мне вновь показалось, что клиника исчезла – мы находились в мире другого человека.

Ландшафт вокруг нас полностью изменился. Сначала, пока он рассказывал о своём образовании и взрослой жизни, ландшафт этот был упорядоченным, словно парк с ровными, засыпанными гравием дорожками, ориентированными по сторонам света.

Но упорядоченность эта оказалась обманчивой. Она имела место лишь на поверхности. В следующую минуту парк исчез, и в пространстве стороны света смешались. Всё скрылось в тумане неструктурированного страха. Непонятно было, где верх, а где низ. Перед нами была бесконечная равнина непереработанной потери.

Туда мы вместе с ним и вступили. Лиза позволила ему вести нас, если так можно это назвать.

Я следил за ней, но она ничего не предпринимала, просто шла за ним. Она не описывала ни одно из явлений, возникавших на нашем пути, не пыталась направить его к какой-то цели. Она лишь время от времени, как будто бы из любопытства, спрашивала его: «А можно про это подробнее?»

Думаю, это был один из её принципов. Не вмешиваться. До какого-то момента – а потом внезапно вмешаться.

Мы приближались к концу, хотя я даже не догадывался об этом. Я был в холодном поту, мы на себе ощутили все симптомы отравления и воздействие на организм яда, которым мать отравила своих детей. И чувствовали мы не только нашего пациента, мы чувствовали муки обоих близнецов, страдания матери, совершенное безумие и отчаяние, определявшие её действия, – отражение всего этого мы увидели и прочувствовали.

Я оставался внутри только потому, что не хотел сдаваться. В этой картине для меня речь не шла о сочувствии. Не о том, чтобы помочь, поддержать и открыть своё сердце. Речь шла только о том, чтобы выжить.

Ближе к концу появились первые конкретные очертания.

Перед нами возникла какая-то воронка, как будто выход, и я увидел, как молодой человек направляется к ней.

Это было что-то вроде тоннеля. Зовущего, обещавшего освобождение.

Тоннель этот какого ассоциировался с сиреневым цветом. Если предыдущий пейзаж был бесцветным, что, как я начал теперь понимать, отражало страх и депрессию, то тоннель был сиреневый.

Я говорю «ассоциировался с сиреневым цветом», чтобы то, что мы видели, не казалось более конкретным и ощутимым, чем было на самом деле.

Путь к тоннелю ему преградила Лиза.

Я не могу сказать, что преградила физически. Ведь мы по-прежнему сидели на своих стульях в клинике. Хотя наша связь с собственными телами изменилась и ослабла, мы так и сидели каждый на своём месте.

Но воспринималось это – в сознании воспринималось – так, будто Лиза загородила ему дорогу.

– Что это? – спросил он.

Не уверен, что он спросил это вслух.

– Это путь, которым ушла твоя мать, когда умерла, – ответила она. – Ты был очень привязан к ней, очень сильно. Ты почувствовал, что она умирает, хотя и был совсем маленьким, ты всё равно понял это. И попытался пойти вместе с ней. И немало успел пройти.

Этот взрослый человек, который тогда был трёхлетним мальчиком, был в ту минуту совсем один. И вот он пытался, сердце его пыталось удержать мать.

– Из-за этого в твоей системе образовалась брешь, – продолжила Лиза. – Тебе придётся смириться с тем, что ты живёшь на краю пропасти. Ещё долго, может быть всю оставшуюся жизнь, ты будешь чувствовать эти три мира: узкую тропинку, по которой ты идёшь и которая есть реальная жизнь, будни, жизнь здесь и сейчас. И с одной стороны всегда будет пропасть, которая называется страх. А с другой – пропасть, откуда открывается тоннель, по которому ушла твоя мать. И вот я спрашиваю тебя: ты сможешь сосуществовать с двумя пропастями? И всё-таки идти по узкой тропинке жизни?

– Это какое-то комплексное уравнение, – сказал он.

Он был математиком, поэтому он использовал такие слова.

– Да, – сказала Лиза. – Это комплексное уравнение. Но, с другой стороны, это очень просто. Ты хочешь жить или хочешь умереть?

Она выключила приборы, шторы, ставни и стены раздвинулись.

На этом сеанс закончился. Молодой человек был явно не в себе. Кто-то из ассистентов проводил его к выходу.

Я взглянул на Лизу. Казалось, я увидел какую-то новую её сторону. Жёсткую.

Возможно, потому, что мы всё ещё были подключены к сканерам, возможно, потому, что ещё не покинули сознание друг друга, мне показалось, что она поняла, о чём я думаю.

Она не дала прямого ответа. Но когда она заговорила, я знал, что это и есть ответ.

– Знаешь, какой способ развития человека самый быстрый?

Я покачал головой.

– Осознанное страдание. Это самый быстрый путь. И мы должны рассказывать об этом тем, у кого хватит сил это услышать.

*

Мы сделали совсем небольшой перерыв, пока её помощники готовили аппаратуру для следующего пациента. Мы провели в её кабинете несколько минут, она написала краткий, конспективный отчёт и зачитала его вслух. Я никак не мог сосредоточиться, я чувствовал, что не могу освободиться от системы молодого человека, как будто я застрял в процессе сканирования.

– «Осознанное страдание», – сказал я. – А как быть с любовью?

– Да, – ответила она. – Может быть, и она тоже.

Я поймал её взгляд.

– Что для тебя самое главное в партнёре? – спросил я.

Она ответила, не задумываясь ни на секунду.

– Чтобы он не боялся следовать за мной в неизведанное.

Она взяла меня за руку. Словно хотела мне что-то сказать.

Но ничего не сказала, а внезапно рассмеялась, искрящимся, радостным смехом.

* * *

Три недели, проведённые в клинике, показались мне одним днём. Так же как одним долгим днём мне казались месяцы и годы в детском саду.

Как будто не было вереницы пациентов, а был только один пациент. Один сеанс, одно сканирование.

И при этом я запомнил каждый случай в отдельности. Каждого человека, каждую историю, каждую минуту всех сеансов.

Такой вот парадокс. Возможно, так бывает, когда приближаешься к вечности. Всё начинает сворачиваться в одно-единственное мгновение, вбирающее в себя множество событий, которые мы обычно распределяем на протяжённом отрезке времени.

Один молодой человек был похож на большого ребёнка. Войдя в зал, он обнялся с ассистентами, они с Лизой обняли друг друга, он привычно уселся на стул, и двигался он так уверенно, что было ясно – он тут не впервые. И чувствует себя как дома.

Но в ту минуту, когда включились приборы, настроение изменилось. От доверительной атмосферы не осталось и следа, на лицах ассистентов появилась озабоченность. Лиза полностью ушла в себя. Казалось, мы сидим в самолёте, летящем на большой высоте, сейчас откроется дверь, и в следующее мгновение все мы окажемся за бортом в состоянии свободного падения.

Лиза бросила на меня взгляд. На её лице я прочитал, что мы уже миновали опушку леса и теперь поднимаемся вверх – к вечным снегам и ледникам. Туда, где ещё страшнее, чем на Пиц-Бернине.

Чтобы ввести меня в курс дела, она коротко изложила историю мальчика. Ему было около двадцати пяти лет, его отец и мать занимали высокие государственные должности. Когда дети были маленькими, родители снимали порнофильмы, где они заставляли участвовать и детей.

Сначала мне показалось, что я ослышался. Потом появилась визуальная часть сканирования. Я увидел виллу, родителей мальчика, камеры, много камер. Группу взрослых и нескольких детей.

Картинки накрыли меня, словно приливная волна, пока Лиза ещё всё это рассказывала, у меня уже не было никакой надежды на спасение. Я увидел, как отец насилует мальчика, потом его младшую сестру, обнажённая мать встаёт на колени над мальчиком и прижимается промежностью к его лицу, и ему кажется, что он сейчас задохнётся.

Мальчик и Лиза проходили эти картины не в первый раз, это было видно. Они шли впереди меня, мимо гротескно переплетённых тел, с невозмутимым спокойствием, я же лишь пытался не отставать.

Сами участники этого действа и всё происходящее не привлекали их внимания. Видимо, это уже как-то предварительно было проработано с мальчиком.

Я не мог определить, были ли эти сцены фрагментами его воспоминаний, или воспоминаний Лизы, или их обоих. Или же это были проекции моего собственного сознания на основе тех сигналов, которые я получал от сканеров и из наших сообщающихся сознаний.

Мы с Лизой и мальчиком шли по комнатам. Я видел антикварные предметы, экзотические сувениры, привезённые из дальних поездок, я узнал копьё масаев и маски из Папуа – Новой Гвинеи.

При других обстоятельствах это вполне могло бы доставить эстетическое удовольствие. Но на фоне сплетённых фигур, в свете софитов, в воздухе, пропитанном выделениями тел, красота предметов и их музейный статус лишь усиливали ощущение кошмара, от которого некуда было деться.

Я всё время отставал от Лизы и мальчика. Я не был так хорошо, как они, знаком с окружавшей нас обстановкой. Меня всё время отвлекали экзотические предметы. Глухое, невыносимое страдание детей. Лица взрослых.

В них не было ничего отталкивающего. Тонкие черты лица, стильные стрижки. Серьги с бриллиантами. Жемчужные ожерелья. Вдоль двух стен стояли стеллажи с книгами. Меня потянуло к корешкам книг. Я подумал, что присутствие книг в этом месте лишь подчёркивает совершающееся насилие. Я всегда считал, что книги – это просвещение, и что просвещение – преграда для такой тьмы, как эта.

Красивый дом, книги, ухоженные тела и лица. И при этом насилие. Мне с трудом удалось пройти мимо. Всё это – высшие круги датского общества.

Лиза с мальчиком были уже далеко. Я рванулся вперёд и догнал их.

Они стояли возле одной из стен виллы. И тут стена исчезла. Перед нами была Дания.

Вот так получилось. Исчезнувшая стена открыла коллективное сознание.

Это была не та Дания, которую я знал. Это была «Тёмная Дания» – так назвала её Лиза.

Это был бесконечный ряд надругательств. Изнасилований. Уродливых сплетений тел. Зима чувств, посреди которой перед нами застыли половые органы и соски.

Мальчик впервые увидел, что насилие может затронуть не только его. Я чувствовал это. Этот сеанс, это путешествие Лиза устроила, чтобы показать всё это. Ему и мне.

Он протянул руку, и она взяла её. Оглянулся и протянул другую руку мне, и я взял её.

Он не мог знать, что я ещё меньше был готов к встрече с тем, что сейчас открылось нам всем.

Так вот мы и стояли, втроём. И смотрели в Ад.

– Теперь уже легче, – сказал мальчик.

Как, находясь в здравом уме, можно сказать, что после увиденного стало легче?

– Значит, были не только мы. Мы, дети. Пережившие это. Было ещё много других людей. Ты думаешь, что не достоин жить. Поэтому такой жгучий стыд. Ты думаешь, что ты самое ничтожное существо на свете. И тут видишь…

Он обвёл рукой пространство перед нами.

– …что есть множество других людей.

– Заметь, это никак не связано с сексом. Никак, совершенно не связано.

Это сказала Лиза.

– Если взрослые насилуют детей, это своего рода месть. Они мстят за своё собственное детство. Когда над ними самими надругались. Это злость, злость и злоупотребление властью. Дело не в сексе.

Она пыталась освободить сексуальность мальчика от воздействия пережитых им страданий. Казалось, она стоит рядом с ним непоколебимо спокойная. И при этом она как будто склонилась над ним. Пытаясь вытащить из его покалеченной системы здоровую сердцевину. Ту часть его личности, которая ещё не разрушилась.

– Злость всегда направлена ещё и внутрь испытывающего её человека, – сказала она. – И злость всегда разрушает его самого.

Он содрогнулся – мне показалось, я услышал хруст. Как когда вывихнутые суставы встают на место.

Она перерезала путы, которые связывали его с травмой. Всякий раз, когда у него возникали любовные или сексуальные переживания, активировались те самые сцены из прошлого. Путы, связывавшие его с этими событиями были тонкими, но прочными, как стальная проволока.

Они-то сейчас и лопались. Казалось, что в руках у неё невидимые кусачки. И этими кусачками она, с точностью хирурга, резала одну за другой опутавшие его тонкие проволочки.

Вот почему мы оказались в этом месте.

Вот почему ей удавалось всё это выдерживать. Заставлять его и меня это выносить. Только здесь эту проволоку было видно. Только здесь она могла начать резать. И только здесь, где он видел, что другие люди разделяют с ним его боль, он мог позволить ей это.

Он обернулся и посмотрел назад, в пространство позади нас.

– Они сами страдали, – сказал он. – Мама и папа. Вот почему всё так.

После того как он это сказал, в зале что-то изменилось. Словно прогнали демонов. Я почувствовал, что это может быть шагом к прощению.

Лиза повела нас назад.

Это было правильно. Я успел забыть о своём теле.

Очертания виллы расплылись. Мы сидели на своих стульях. Звук аппаратуры стихал. Мальчик, ассистенты и Лиза о чём-то переговаривались. Они вновь по-родственному улыбались друг другу, как ни в чём не бывало.

Прошло несколько минут, прежде чем ко мне полностью вернулся слух.

Мальчик направился к двери. Но вдруг остановился.

– Мама насиловала сестру отвёрткой, – сказал он.

Он произнёс это как-то задумчиво.

Потом вышел из зала.

Мы сидели на своих местах. Лиза заносила историю болезни в компьютер.

– Если он сможет простить их, – сказал я, – он освободится.

Она покачала головой.

Она даже не отвела глаз от монитора, просто покачала головой.

Но, несомненно, заметила мою реакцию, потому что всё-таки подняла на меня взгляд.

– У него никогда не будет нормальной сексуальности, – сказала она. – Возможно, никогда не будет полноценных отношений с женщинами.

Я ничего не понимал.

– Там, – сказал я. – Там ты сделала всё, чтобы помочь ему. Он это понял. Ты освободила его от этой стальной паутины. От связи с травмой. Я видел, как он высвободился.