Текст книги "Твоими глазами"
Автор книги: Питер Хёг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Слова были сказаны одновременно мягко и настойчиво. Светящаяся фигура ещё больше посерела, её левая часть сжалась.
– Думаю о своих людях. О том, что сейчас они погибнут. Потому что я не смог уберечь их.
– О чём ещё? – настаивала она.
Она загоняла его в угол. Заставляя добраться до самого себя.
Его лицо искривилось.
– О моих малышах. Я представляю их себе. Детей. Думаю, что вот сейчас пойду на дно и предам их.
Перед моими глазами промелькнули картины столкновения, как будто бы я сам был с ним в море. Как будто я присутствовал при этом, как будто всё происходит сейчас наяву.
Лиза протянула руку. Сначала мне показалось, что она хочет ухватиться за голограмму. Но она хотела что-то показать.
– Рисунок. С левой стороны сердца. С ним связано всё тело. Тот же рисунок, что и когда вас лягнула лошадь.
Глаза его заблестели – возможно, от волнения, возможно, от неожиданного понимания.
– Прямо перед тем, как она меня ударила. В ту секунду я увидел, как напряглись мышцы у неё на спине. И я понял, что сейчас она меня лягнёт. Я увидел семью. Детей. И подумал, что вот, всё повторяется, я снова предаю их. И на этот раз не будет никакого спасения.
Он прижал ладонь к сердцу. Голограмма стала полностью серой и сжалась.
– Вы совершили какую-то ошибку, как моряк, когда вышли в море в тумане и оказались в этом месте в это время?
Он покачал головой.
– Мы профессионалы в своём деле. А каботажное судно было недостаточно оборудовано.
– Вы совершили какую-нибудь ошибку в конюшне?
Он покачал головой.
– И тем не менее вы чувствуете вину за случившееся?
Они посмотрели друг другу в глаза.
– Вы выполняли свою работу, вы брали на себя ответственность за семью. То, что произошло с вами, – вне вашего контроля. И тем не менее вы чувствуете свою вину. Вы говорите себе, что должны были что-то предпринять, чтобы не допустить этого. Получается, вы хотите управлять событиями, как будто вы решаете судьбы всего мира.
Голограмма начала меняться. Серые оттенки померкли. Левая сторона начала расти.
– Как будто вы – Господь Бог.
– Я не мог ничего изменить. Тем не менее… Мне стыдно.
– Все мы склонны цепляться за чувство вины. Мы снова и снова пересказываем одну и ту же историю.
Наступила тишина. Оба они смотрели на светящуюся фигуру. Радужное изображение того, что Лиза описывала как электромагнитное поле тела, изменилось.
Казалось, мы стали свидетелями безмолвного диалога, который вели сознания трёх находящихся в центре зала фигур. Её, его и голографического света.
Она выключила проектор. Несколько минут мы сидели в темноте. Потом перегородки и шторы открылись.
Вильям встал. Протянул нам руку на прощание. Одна из ассистенток проводила его к выходу.
*
Никто не двигался с места, – ни Лиза, ни двое оставшихся ассистентов.
– Что это было, – спросил я, – под конец, когда стало тихо?
– Он работает со своей внутренней картой. Обнаруживает, где и каким образом он создал и закрепил в сознании представление о вине. Как тело рассказывало его. На протяжении тридцати лет. В этой тишине он начинает постепенно снимать с себя вину. Заканчивать одну из основополагающих историй своей жизни.
– И он освободится от неё? – спросил я.
– Нет.
Я не понял её.
– Мы лишь помогаем ему заменить одну историю другой.
Она прикоснулась к клавиатуре, в кресле появилась светящаяся фигура. Блёклая из-за дневного света, но вполне различимая.
– Это видеозапись. С того момента, когда он начинает рассказывать о столкновении. Посмотри на этот рисунок.
Она нажала на несколько клавиш. Появился какой-то конгломерат чёрного, жёлтого и красного.
Она снова коснулась клавиш, чутко, как пианистка. Скопление цветов замерло, перестало вибрировать. Остальная часть фигуры исчезла. В воздухе повис только цветной узор. Словно световой гистологический анализ.
Она сдвинула сохранённый рисунок вправо.
Светящаяся фигура снова появилась.
– Это видео вчерашнего дня. Где он рассказывает о том, как его лягнула лошадь. Та же самая структура.
Появилось то же изображение. Она отделила его от фигуры. Голубое световое тело исчезло. Остались только два изображения, повисшие в воздухе рядом.
– Лежащая в основе всего структура – глубоко в его теле и в сознании, в личности. Она практически не меняется, когда он говорит о происшедшем. Не меняется, когда мы углубляемся во всё, что случилось. Когда он вступает в контакт с вытесненными воспоминаниями. С чувством вины. Так что причина ещё глубже. Что это? Какая-то более значимая история?
Она посмотрела на нас.
– У нас в клинике был один пациент, альпинист. Он обратился к нам после того, как второй раз едва не разбился, сорвавшись со скалы. Оба раза это были одиночные восхождения. Так же, как и с Вильямом, мы с ним анализировали воспоминания. Рассказы о его жизни. Пока не появился рисунок, который не менялся. Я предупредила его, что не надо снова идти в горы, пока этот рисунок не станет понятным. Неделю спустя он погиб на Пиц-Бернине. У него остались жена и маленький ребёнок. Как назвать этот рисунок? Который лежит глубже, чем личная история человека? Который, по всей видимости, определяет, погибнет человек или останется жив?
– Судьба, – сказал я.
Она встала.
– Судьба – это тоже история. Что было бы, если бы удалось до неё добраться? Разрушить её? Что будет, если человек хотя бы ненадолго вообще перестанет создавать себе истории?
*
Я прошёл за ней в кабинет. На доске для заметок висели фотографии маленьких детей, почему-то мне сразу стало ясно, что это не её дети.
Рядом висел детский рисунок – белка танцует на спине черепахи. Под рисунком была подпись: «От Майи любимой тёте Лизе».
– Голографического проектора не существует, – сказал я. – Технические проблемы его создания ещё не решены. Почему мы видим светящиеся фигуры?
Она стояла ко мне спиной, наполняя чайник. Сначала она замерла на месте. Потом медленно обернулась.
Улыбнулась самым краешком губ. Словно ждала или хотела услышать именно это.
– В стёкла очков вмонтирован маленький лазерный проектор. Он проецирует обработанные результаты прямо на сетчатку. Глаз сам создаёт иллюзию, что картинка находится вне нас. Эта идея пришла мне в голову, когда я ещё училась. А на её разработку ушло двадцать лет. Она пока что под грифом секретности. Мы подали патентную заявку на закрытое изобретение. Заявка в процессе рассмотрения.
Она взяла со стола узкую чёрную картонную коробочку и стала вертеть её в руках. Потом отложила её в сторону. Выпрямилась. Я начинал понимать: она таким образом даёт понять, что беседа закончена.
– У тебя есть дети?
Я кивнул.
– Сколько?
– Двое.
– Сколько им?
– Пять и семь.
– Надеюсь, ты всё взвесил.
Я не понял её.
– Если у тебя двое детей, следует всё взвесить. Это…
Она пыталась подобрать слова.
– Это… серьёзный вызов. Гораздо серьёзнее, чем Пиц-Бернина. Мы всё ещё находимся в лесу, у подножия горы. Восхождение ещё и не начиналось.
* * *
Она попросила меня приехать на следующей неделе, к шести утра.
Увидев её, я понял, что она уже давно на работе.
Посреди зала стояли четыре стула. Внушительное количество аппаратуры было выдвинуто вперёд. Каждый стул обвивали белые кольца MPT-сканера. На вешалках висели предназначенные для нас халаты.
– Предполагается, что сегодня мы оба попробуем пройти сканирование.
Она замолчала. Наверное, ожидая возражений. Или вопросов.
Я ничего не ответил. Она хотела показать мне, чего я хочу для Симона и что она будет с ним делать. Она хотела, чтобы я сам прошёл тот путь, который, по моему мнению, должен пройти Симон.
Она помогла мне надеть халат. Я сел на один из окружённых трубами стульев. Она не спросила, доводилось ли мне прежде проходить такое сканирование. Аппаратура включилась, раздался звук, похожий на глухое рычание.
– Ядерный магнитный резонанс, – сказала она. – Молекула водорода, благодаря своей массе, работает как своего рода маленький магнитный сердечник. Сканер создаёт магнитное поле, в пятьдесят тысяч раз превышающее магнитное поле Земли. Это требует такой силы тока, которая может поддерживаться только в сверхпроводящих материалах. Они охлаждаются жидким гелием. На самом деле мы измеряем неравномерности содержания жидкостей в мозгу. Что ты чувствуешь?
– Какое-то давление. Мне трудно подобрать слова для этого ощущения.
– Половина из тех, кого сканировали, отмечали какое-то воздействие.
Она надела на меня шлем. Включила его. Я ничего не почувствовал.
– Энцефалограмма. Нервные клетки можно сравнить с маленькими батарейками, а электроды в шлеме воспринимают их электрические потенциалы.
Она села. Ставни, шторы и стены закрылись. Мы надели очки. На минуту замерли в темноте.
Я отметил про себя клемму пульсометра на руке. Вшитый в халат плоский диск, регистрирующий сердечный ритм и электромагнитное поле тела. Тонометр, прилегающий к ладони. Не поддающееся объяснению ощущение силы, таящейся во всех этих приборах.
И вот на двух стульях напротив нас выросли две светящиеся фигуры.
Она не торопила меня. Я смотрел на светящуюся проекцию своего тела и внутрь него. Я поёрзал на месте – голубая световая фигура задвигалась. Попробовал напрячь мышцы, стал дышать в другом ритме и увидел, как мерцающие, загадочные радужные оттенки меняются, увидел, как меняются текучие потоки в голубом теле.
– Дай-ка мне руку.
Мы сидели вплотную друг к другу, я протянул ей руку, она пожала её.
– Ещё раз, только медленнее.
Мы повторили движение, словно при замедленном воспроизведении фильма. Она указала на светящиеся фигуры, которые протягивали друг другу руки.
– Обрати внимание на физические последствия прикосновения. Происходит едва заметное изменение метаболизма всего тела. Посмотри, как меняется электрическое поле вокруг сердца. На активность в dorsal vagus[1]. Мы исходим из того, что это корреляты трёх основных компонентов рукопожатия: физического соприкосновения, эмпатической активности, отражённой у сердца, и близости, качества сознания, отражённого в зрительном контакте. Встань.
Я встал.
– Теперь мы обнимем друг друга.
Я обнял её. Она обняла меня. Мы увидели, как две светящиеся фигуры стоят, обнимая друг друга.
– Обрати внимание на усиливающуюся физическую реакцию. Тела при объятии влияют друг на друга. Посмотри на изменения в области сердца. Когда сердца становятся ближе друг к другу. И вот здесь – изменения в зрительной коре, позади мозжечка и над ним. Обнимая друг друга, люди, чувствуя хотя бы отчасти доверие или искреннюю привязанность, избавляются от присутствующего во взгляде контроля.
Она полностью отдавалась прикосновению. Контакту. Но её внимание было сосредоточено на светящихся фигурах. Или, точнее, на чём-то позади них.
В эту минуту у меня возникло ощущение, что ищет она всё-таки не встречу людей. Она ищет что-то более глубокое. Нечто, что скрывается за такой встречей.
Мы вновь сели.
– Расскажи про детский сад, – попросила она.
Она была такой же, какой была тогда, тридцать лет назад. Непосредственной.
– Нас было, наверное, человек семьдесят, в трёх группах. В середине дня после еды всех укладывали спать, в спальном зале, на раскладушках. Пододеяльники были в бело-зелёную клетку, из той же ткани, что халаты и передники воспитательниц.
Я посмотрел ей прямо в глаза.
– Бело-зелёная клетка, – повторил я.
В её взгляде ничего не отразилось.
– В одной группе были самые маленькие, в другой – дети среднего возраста, в третьей – самые старшие. На втором этаже помещались ясли. В каждой комнате на стене напротив входа была картина Ханса Шерфига, изображавшая джунгли. Зелёные джунгли. И множество разных животных. В глубине картины влажный тропический лес становился синим и контуры его расплывались.
Я настойчиво ловил её взгляд.
– Зелёные джунгли, – повторил я. – Которые становились синими и расплывались.
– Ты пытаешься заставить меня вспомнить? – спросила она.
– Это ты тогда говорила. Что цвета могут быть дверьми.
Она грустно покачала головой.
– Все воспоминания стёрлись.
– Мы пришли в детский сад одновременно. Моя мама работала в бухгалтерии «Карлсберга». Поэтому ей удалось устроить в детский сад Симона и его сестру. Ты, Симон и я никак не могли заснуть во время тихого часа. Наши раскладушки стояли рядом. Мы лежали тихо-тихо. Такие тогда были порядки. Другие времена. Но мы не спали. Однажды пришла фрёкен Грове. Она была заведующей, управляющей. Вокруг неё витал ореол благородства. Воспитательницы, как правило, носили форму, она же всегда была в обычной одежде. На пальце у неё блестело толстое золотое кольцо. С большим блестящим камнем. С ней пришла фрёкен Ионна. Молодая женщина, она занималась уборкой. Они стояли, глядя на нас. «Они так и не заснут, – сказала фрёкен Ионна. – Лучше их вообще не укладывать. Пусть гуляют на улице. Не будут никому мешать». Женщины повернулись и ушли. Мы вылезли из-под одеял. Чувствовалось, что дежурная, фрёкен Кристиансен, заместительница заведующей, была недовольна. Ведь это нарушение правил. Мы вышли на улицу и уселись на освещённой солнцем скамейке. Это было наше первое собрание. Мы создали клуб. Клуб неспящих детей.
Лиза нажала какую-то кнопку. Перегородки, шторы и ставни открылись. Голубые фигуры померкли.
Она сидела без движения.
– В детский сад мы начали ходить летом, – продолжил я. – И тут нас сразу же отправили за город. В усадьбу «Карлсберга», у «Карлсберга» было несколько домов поблизости от Каттегата. Мы провели там три недели. Это было обычное дело тогда. Мы были самыми младшими. Все дети спали в общей спальне. Но фрёкен Йонна поставила четыре кровати в своей комнате. Для тебя, Симона, меня и девочки по имени Конни. Мы были младше всех. Там мы и спали. Тем летом мы и подружились.
Я освободился от проводов, которые не отпускали меня от приборов, и поднялся.
– Фрёкен Йонна показала нам гнездо жаворонка, – продолжал я. – Каждый день она водила нас к нему. Мы старались не шуметь. В гнезде лежали яйца. Мы наблюдали, как вылупились птенцы, как они выросли и научились летать. Они покинули гнездо за день до нашего отъезда домой. Фрёкен Йонна взяла гнездо и принесла его в детский сад. Спросила, кто хочет забрать его с собой. И тогда Симон сказал: «Давайте отдадим его Лизе». Фрёкен Йонна обвела нас взглядом. Мы кивнули. Она завернула гнездо в фольгу и протянула тебе.
– Почему? – спросила она. – Почему именно мне?
– Потому что тогда мы уже отправились в путь.
Я выбрался из халата, она встала.
Мы стали собираться.
* * *
Она позвонила через два дня и попросила приехать на следующий день.
По пути через лес между шоссе и клиникой я сбавил скорость, чтобы не спеша проехать мимо чёрного фургона. Он всегда стоял на одном и том же месте, когда бы я ни проезжал мимо, – тёмный, блестящий, непонятно зачем здесь оставленный. Людей я поблизости не заметил.
В клинике я в последний раз встретился с Вильямом.
На сей раз тоже не было никаких предварительных объяснений. Мы надели халаты, очки, на Вильяме закрепили датчики, они с Лизой заняли свои места, она включила аппаратуру, появилась голограмма.
– Что вы помните из того времени, когда находились в коме, из тех пяти дней?
– Ничего, – ответил он, – я был в полной отключке.
– Бывает, что тем не менее остаются какие-то воспоминания. Иногда они могут остаться в виде снов.
Оба они смотрели на голубой свет. Он поблёк. Проступили следы боли в затылке. Тело, сотканное из света, стало асимметричным, левая сторона начала сжиматься. Всё это было отражением того болезненного ощущения, которое, как мы все понимали, возникало у него, стоило ему попытаться заглянуть внутрь себя.
– Кажется, я шёл по пустыне, – сказал он. – Я не мог из неё выбраться. Не мог остановиться, нужно было идти дальше. Это я помню. И сейчас мне кажется, я снова оказался там. Я опять там.
– С вами кто-нибудь есть?
Он заглянул в свою пустыню.
– Дети. И их мать. Они куда-то уходят. Почему они уходят? Кажется, они не верят в меня.
Тело его оставалось неподвижным, но голограмма корчилась.
Без сомнения, мы видели его страдание.
– Это невозможно, – сказал он. – Мы развелись только несколько лет спустя. Почему они уходят от меня?
– А не может ли быть, – спросила она, – что это вы уходите от них?
Она была полностью сосредоточенна. Всё её внимание было устремлено на него и голубую световую карту.
В этот момент она находилась рядом с ним в пустыне. Именно поэтому он на мгновение смог там оказаться – он был там не один.
– Да, – проговорил он медленно, с изумлением. – Это я покидаю их. Почему так?
Она молчала.
– И тут я решаю, – продолжил он. – Я решаю жить. И начинаю приходить в себя.
Он откинулся на спинку стула, она выключила проекторы. Зажужжали невидимые электроприводы, дневной свет, словно жидкость, залил комнату.
– Почему я хотел уйти от них? Почему я больше не хотел жить?
Он встал и подошёл к ней. За ним волочились провода.
– Почему я хотел умереть?
– Мы не можем осознать то, чем обладаем, пока не потеряем это, – сказала она. – Или едва не потеряем. Иногда люди стремятся к смерти, чтобы почувствовать ценность жизни.
Его лицо застыло от потрясения. Не знаю, слышал ли он её. Она подвела его к письменному столу.
– Мы отвезём вас домой, – сказала она. – Вам сейчас нельзя садиться за руль.
Она с ассистентами начала убирать технику, появился водитель скорой помощи и увёл с собой Вильяма.
Я по-прежнему сидел у стены, она подошла ко мне и села напротив.
– Что это было? – спросил я. – Он придумал про пустыню или действительно что-то вспомнил из тех дней, пока был в коме?
– Этого мы никогда не узнаем. Может быть, это и не важно.
Я ничего не понимал.
– Прошлого не существует, – сказала она. – Остаются какие-то следы. На основе этих следов мы конструируем свои истории. Которые всегда являются вымыслом. Здесь, в клинике, мы не ищем правдивых историй. Таковых не существует. Мы ищем историю, которая помогает преодолеть страдание.
Она встала, я пошёл за ней в кабинет.
– Мы вступаем на зыбкую почву, – заметил я. – Ты хочешь сказать, что он сам спровоцировал столкновение? И несчастный случай с лошадью?
Она включила чайник и не поворачивалась ко мне, пока он не закипел. Налила сначала холодную, а потом горячую воду в зелёный порошок и взбила его. Появились ассистенты, и в маленьком кабинете стало тесно.
– Мы задаём вопросы, – сказала она. – А люди пусть сами дают на них ответы.
Я подумал о Симоне. Он подошёл вплотную к смерти, чтобы почувствовать самого себя. «Мы можем осознать то, чем обладаем, только когда мы это потеряем. Или едва не потеряем». Вот что она сказала.
– Если мы живём внутри скорлупы, – продолжил я. – И если эта скорлупа изолирует нас друг от друга. Если два первых несчастных случая твоего пациента, альпиниста, были попытками эту скорлупу разрушить? Чтобы почувствовать любовь? К жене и детям. А как же тогда третий инцидент? И смерть? Какой в этом смысл?
– Ты просишь у меня объяснение, которое успокоит. Объяснения всегда успокаивают. Ты хочешь утешения.
Она раздала всем нам чашки.
– Расскажи о неспящих детях, – попросила она.
Её ассистенты были рядом. Она села напротив меня. То, что я сейчас буду рассказывать, услышат все.
Я вдруг вспомнил о том, как несколько дней назад мы с ней обнимали друг друга. Я почувствовал то же самое, что и тогда. Её границы находились не там, где у других людей. Для неё не было ничего частного или личного. Всё было научным исследованием.
– В детский сад с пивоварни «Карлсберг» привезли старые бочки. Они были огромные. Их положили на бок, вырезали в них двери и окна, настелили пол, соорудили скамейки и столики. Там мы и проводили время втроём, пока все остальные спали. Там всё и началось. Там мы стали понимать, что можно проникнуть в сознание другого человека.
* * *
– На лужайке перед детским садом была игровая площадка, – продолжал я. – А позади лужайки тянулась проволочная ограда, за ней был овраг, по которому проходила железная дорога. Из бочки был виден овраг и его склоны. Они сильно заросли травой. В овраг иногда забредали звери. Лисы. Барсук. Один раз мы увидели белую лань. Симон говорил, что животные приходят из больших лесов в пригороде. Он когда-то видел эти леса. Из поезда. И ещё видел волков. Видел, как пасутся табуны диких лошадей. Всё, о чём рассказывал Симон, тут же возникало у нас перед глазами. Мы рассказывали друг другу, как эти лошади выглядят. Мы видели их золотистые гривы. Трепещущие, словно языки пламени. И пятна на боках. Там-то мы и стали что-то понимать – пока сидели в бочке, а все остальные спали. Что существует какой-то другой мир. И что мы можем делить его друг с другом.
– Психология развития утверждает, что пятилетние дети ещё не всегда могут отличать фантазию от реальности.
Это заговорила одна из ассистенток. Беспокойно. Как будто почувствовала, о чём будет речь дальше.
– Мы по очереди рассказывали, куда идут поезда, – продолжал я. – Рассказывали, как выглядит мир за оградой.
– А что рассказывал ты?
Это спросила Лиза.
– Я рассказывал про море, о том, что за городом есть море. Рассказывал, что район Вальбю – это на самом деле остров. Мы со всех сторон окружены водой. Когда по оврагу проходил состав, становилось так шумно, что мы замолкали. Если его тащил тепловоз, нас окутывало облако чёрного дыма. И запах дизельного выхлопа. Однажды ты нам тоже кое-что рассказала.
Я посмотрел на Лизу.
– Было холодно, как будто уже началась зима. Доски пола в бочке были сплошь засыпаны песком из песочницы. В воздухе стоял запах пива, которым пропиталось дерево. И тут ты сказала: «Окружающего мира на самом деле не существует. Есть только Вальбю. И, может быть, Копенгаген. Когда люди уезжают из Копенгагена, они засыпают. И им снится, что они едут дальше. Но всё, что они видят, им на самом деле мерещится. Большие леса, море, волки, всё это – только сон. В том месте, где заканчивается Вальбю, всё забито машинами и трамваями. Они стоят на месте. В них сидят люди и спят. И им снится, что они едут куда-то дальше. Я видела это, – сказала ты. – Однажды мы с мамой и папой ехали на машине. Я видела, что они устали. Я сама тоже устала. Но за секунду до того, как заснуть, я увидела большие открытые площадки. Там в машинах сидели люди и спали. Или спали стоя. Вальбю существует. Остальная часть мира – это просто сон».
– Когда ты рассказывала, мы все представили себе это. Мы не сомневались, что так оно и есть.
«Надо на это посмотреть», – сказал Симон.
– Мы встали. Перелезли через небольшие ворота, выходившие на Энгхэвевай. На мосту над железной дорогой мы остановились. Посмотрели на уходящие вдаль рельсы. Ровные железнодорожные рельсы. Уходящие в сон. Мы немного постояли, глядя на проходящие внизу поезда, и пошли дальше. Пару раз нас окутывал чёрный дым. Он был таким плотным, что мир временно переставал существовать. Мы не видели друг друга. В следующую секунду дым рассеивался, и вскоре от него не оставалось и следа. Мы успели добраться до площади Тофтегор, когда нас догнали. За нами приехала сама фрёкен Грове, у неё был свой «мерседес». Оказавшись опять в детском саду, мы почувствовали разлитую повсюду, по всему зданию, тревогу. Это было впервые – чтобы дети ушли за ворота без разрешения. Фрёкен Грове повела нас в свой кабинет. Он находился на втором этаже, там стоял письменный стол, диван, кресла и маленький столик. На диване сидела фрёкен Йонна. Обе женщины были очень серьёзны. «Ну, что вы нам скажете?» – спросила фрёкен Грове. Ответил ей Симон. «Мы хотели посмотреть на машины, – сказал он. – И на трамваи. Где люди сидят и спят. И на тех, кто спит стоя. Им снится, что есть море и большие леса. Фрёкен Грове! Существует только Вальбю. И детский сад. Весь остальной мир – это сон». Она оглядела каждого из нас. «Вы больше никогда не должны так поступать, – сказала она. – Вы должны пообещать мне, что больше никогда не уйдёте из детского сада, не спросив разрешения. Потому что, если вы это сделаете, я не смогу, мы не сможем больше… оберегать вас».
– Нам было всего шесть лет. В этом возрасте не всегда можно понять, что имеют в виду взрослые. Но мы почувствовали, все трое, что в этот момент взрослые, эти две женщины в комнате, увидели, что между нами, тремя детьми, что-то происходит. Что-то бесценное, и это необходимо защитить. Мы это почувствовали – в эту минуту взрослые нас почти понимали.
Я оглянулся на ассистентов. Вместе с Лизой и со мной они только что побывали в детском саду. Наверное, это сегодняшний сеанс заставил всех нас отправиться назад к событиям тридцатилетней давности.
– Не помню этого, – сказала Лиза. – Ничего из того, что ты рассказываешь, я не помню. Не знаю, могу ли я тебе верить. Действительно ли так всё было.
Это было правдой. Она потеряла свою историю, и теперь должна была положиться на другого человека.
– Симон, – сказал я, – мой названый брат. Он помнит.
– Как он пытался покончить с собой?
Трудно было говорить об этом в присутствии ассистентов. Её границы, а, возможно, и их границы не совпадали с моими.
– Он выпил две бутылки, проглотил сотню таблеток парацетамола, сел в свой внедорожник и отправился ко мне на дачу. Он часто бывал там в детстве. Его мать и сестра тоже там бывали, иногда даже жили там. Он лёг на ту кровать, где обычно спала его мать, и приготовился умереть. Его бывшая жена нашла мой телефон в его ежедневнике, в записях на тот день, и позвонила мне. Я сообщил адрес «Фальку»[2], они поехали туда и отвезли его в больницу. Едва успели.
Чай она заваривала всегда одним и тем же способом, словно это был некий ритуал. Словно что-то должно было оставаться незыблемым, раз уж мир, с которым она имеет дело, – человеческое сознание – столь непредсказуем.
– Самоубийства часто происходят на дачах, на садовых участках. В тех местах, где люди были счастливы в детстве.
Она подвинула ко всем чашки с чаем.
– Мы можем вспомнить какой-нибудь случай, ну хотя бы один случай, когда нас в детстве слышали? Кто-нибудь из взрослых?
Вопрос этот был совершенно неожиданным, непонятно, откуда он возник.
И не очень было понятно, к кому он обращён. Но как бы то ни было, ответил я, возможно из-за того, что звучал он отчётливо вызывающе.
– У меня было счастливое детство, – сказал я, – я вырос в хорошей семье, и не раз, уж точно не один раз, мне доводилось почувствовать, что меня понимают.
Она ничего не ответила, просто посмотрела на меня поверх дымящейся чашки.
Я попытался заглянуть внутрь себя. Посмотреть на своё детство. Попытка пойти против течения вызвала отвращение.
– Мы, люди, так и не создали язык для описания нашей внутренней жизни, – сказала она. – Внешний мир мы умеем описывать во всём его многообразии. Но для внутреннего мира слов у нас нет. В большинстве языков нет таких слов. Никто из нас не может об этом говорить. Это относится и к восприятию нашей собственной физиологии. Большинству пациентов приходится изо всех сил напрягаться, чтобы вообще почувствовать, где физически находится сердце. Почти никто не в состоянии ощутить ритмы печени. Цикл почек. Замечают только поверхностные признаки пищеварения. Мы не можем сформулировать связь между душой и телом. У нас есть таблицы химических элементов, метеорологические карты, номенклатура органических соединений, звёздные карты. Но внутренняя сторона нас самих, тела, души и сознания представляет собой неисследованный ландшафт. Бескрайние белые пятна на карте мира. Практически не исследованные. Исследование мозга и нейропсихология всё ещё находятся в зачаточном состоянии. Мы ползём на ощупь. В темноте. Есть такая пословица: меньше знаешь, крепче спишь. Всё наоборот. Мы страдаем как раз от своего незнания. Страдание и подсознание прочно между собой связаны.
– Между нашим дачным домом и пристройкой к нему есть небольшой двор, – сказал я. – Мы там иногда обедали. Мама сама выращивала овощи. Когда Симон приезжал с нами, он всегда помогал ей на огороде. Его присутствие как-то влияло на взрослых. Они как будто приоткрывались. Отец подтрунивал над матерью. И все могли ни с того ни с сего расхохотаться. На какое-то мгновение спадали маски. На какую-то долю секунды между нами возникало полное единение. Но потом вдруг всё это куда-то исчезало. Лица взрослых закрывались. Как мне хотелось сохранить эти мгновения. Повесить их на стену. Как картину. Заставить их посмотреть на неё. И потом спросить: «Вы помните это? Это было с нами, всего минуту назад. Это очень важно. Важнее этого ничего нет».
* * *
Я забирал младшую дочь из детского сада, который примыкает к школе. Прождал её минут пятнадцать, пока она заканчивала играть и прощалась с другими детьми, и тут подошла старшая.
Эти пятнадцать минут я упражнялся в погружениях в тишину.
Когда пути матери девочек и мои разошлись, я обнаружил, что не могу быть тихим с детьми.
Я говорю, что наши пути разошлись, я не говорю, что мы развелись. Если вы когда-то любили друг друга, то развестись невозможно. Может быть, в силу обстоятельств, которые нам неподвластны, вам пришлось расстаться, но развестись невозможно. В этом-то и состоит фатальность любви. Это глубинная связь, которая существует где-то вне времени и пространства.
Однажды я это осознал. И одновременно обнаружил, что во мне нет тишины, когда я нахожусь рядом с детьми.
Обратила на это внимание младшая. Как-то раз она спросила:
– Папа, а ты бываешь когда-нибудь тихим?
Говоря «тихий», она не имела в виду молчание, она имела в виду спокойствие.
Я замер на месте и уставился на неё. Ответа у меня не было. Но перед глазами пронеслась череда картин.
Это были стремительно сменяющие друг друга изображения. В те несколько секунд, пока я сидел перед ней на корточках, а она задавала свой вопрос, мне вдруг стало ясно, что с детьми я всегда нахожусь в движении. По пути в школу. По пути из школы. По пути в бассейн. Когда готовлю ужин. Когда мою посуду. Когда укладываю их спать.
Тогда я решил разобраться с тем, что же такое тишина.
Я начал с нуля. И я по-прежнему начинающий. В тот день в детском саду, ожидая, пока младшая закончит играть с подружкой, я находился на начальном уровне, первом этапе изучения тишины.
Вскоре дети как-то сами собой перестали играть и подошли к нам. Это одна из тех премудростей, которые я постепенно усваивал: жизнь детей подчинена ритмам, которые очень трудно понять, но за которыми можно наблюдать бесконечно.
Играли они с кукольным домиком. Подруга должна была идти с нами, накануне мы договорились, что она придёт к нам поиграть. До нашего дома было пятнадцать минут ходьбы. Через лес.
Они разговаривали между собой.
– Если бы это был кукольный домик, – сказала младшая.
Она обвела рукой лес и озеро.
– И мы были бы куклами Господа Бога.
