Текст книги "Твоими глазами"
Автор книги: Питер Хёг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Я не следил за её взглядом, никакого смысла в этом не было. Внимание её не было обращено наружу. Оно целиком и полностью зависло где-то посередине между внутренним и внешним миром.
От неё исходила какая-то мощная волна. Она была ребёнком, на минуту замершим в совершенно будничной ситуации. И тем не менее эта пауза как-то приглушила всё вокруг неё. Приглушила и обострила. Мы, её сестра и я, мгновенно насторожились.
Сколько это продолжалось? Секунд пятнадцать.
Потом она заметила, что мы наблюдаем за ней. Посмотрела на меня. И засмеялась, одновременно радостно и смущённо.
Мы оба знали, что у нас, в этот, на первый взгляд совершенно непримечательный момент, возникла какая-то общность, которой прежде не было.
– Иногда, – объяснила она, – я смотрю в одну точку, а всё остальное исчезает. А потом я возвращаюсь к себе домой.
Она снова взялась за плетение косичек.
Я знал, что в этом мгновении таится ключ. Но я не знал, к чему. Что путешествие в сознание Симона в клинике сегодня утром, пространство плетения косичек, и теперь вот это – то, что старшая сказала о возвращении домой, всё это составляет единое целое. Как будто действительность исполняет какую-то мелодию, которая настоятельно требует внимательных слушателей.
Я посидел с девочками, пока они не уснули, и ещё какое-то время после.
Их погружение в сон проходило несколько фаз, словно они были водолазами, которые медленно опускаются в голубую пучину сна.
Сначала выравнивалось дыхание. Но тела ещё таили лёгкое беспокойство – отголоски дневных занятий.
Потом приходило тепло. Они разогревались.
Тогда я приподнимал их одеяла, махал ими и снова укрывал их.
Я делал это несколько раз. И начинало казаться, что у них устанавливается какая-то ночная температура.
А потом они проваливались в глубокий сон.
Он наступал моментально. И с этого мгновения они, по сути дела, покидали помещение, где находились. Как будто, пока мы с ними не спали, между нами существовала постоянная связь. В ту минуту, когда в своём погружении они доходили до глубокого сна, связь эта прерывалась.
Как будто сон предупреждает нас о том, что будет, когда мы умрём и покинем друг друга.
* * *
Когда я появился на следующее утро, ассистенты уже трудились вовсю. Установили три сканера, подготовили три халата.
– Пациентка – пожилая женщина, – сказала Лиза, – она потеряла зрение, когда ей было девять, несчастный случай, травма роговицы глаз. У неё ушло семь лет на то, чтобы принять свою слепоту, это был тяжёлый процесс. К нам она ходит полгода, всё это время мы работаем с её горем. Сегодня попробуем добраться до самого события, я предупредила её, что ты будешь с нами.
Она подошла ко мне вплотную. Как она делала, когда хотела сообщить мне что-то важное.
– Мне всегда хотелось найти, – сказала она, – человека, который может пойти со мной внутрь. В такие глубины. Может быть, это ты?
Я не знал, как ответить. Я знал кое-что ей неизвестное. И знал, какую цену придётся заплатить, если последовать за ней.
*
Пациентке на вид было под восемьдесят. Вместе с ней вошёл водитель, он придержал дверь. Одета женщина была элегантно, её сопровождала собака-поводырь, коричневый королевский пудель.
Собака не отходила от неё ни на шаг, демонстрируя спокойствие и неусыпное внимание. Когда на женщину надели халат и помогли сесть в кресло внутри сканера, пудель пристроился у её ног.
Ассистенты накрыли собаку белым покрывалом, конечно, тоже с датчиками, позволяющими снимать данные и собачьего организма.
Я пожал ей руку и представился. Казалось, она перевела взгляд на меня.
Она улыбнулась, почувствовав моё удивление, – с обострённой чувствительностью, которая нередко встречается у слепых людей.
– Так легче общаться, – объяснила она, – да и для самолюбия это не вредно: я научилась следить глазами за звуком, чтобы разговор получался хотя бы немного более естественным. Но я действительно ничего не вижу.
Она задержала мою руку в своей, а её невидящий взгляд и её внутреннее внимание были вопрошающе обращены к Лизе.
– Питер будет следить за голограммой, – пояснила Лиза. – И описывать вам то, что мы видим, то, что будет появляться на голограмме. А я буду заниматься приборами.
Она включила сканер. На пустом стуле выросло голубое изображение тела женщины.
Рядом с ним лежала сотканная из света собака. Верный поводырь оказался в поле захвата сканера и стал частью проекции.
Ассистентка принесла три шприца. Слепая провела рукой по предплечью, нащупала вену и с поразительной точностью сама сделала себе укол. И снова, почувствовав моё удивление, посмотрела на меня незрячими глазами и улыбнулась. Я протянул руку Лизе, почувствовал тонкую иглу, слабое болезненное ощущение и прохладу солевого раствора кеталара.
Лиза увеличила голограмму, фигура женщины выросла, наверное, метров до пяти. Лиза отодвинула проекцию от стула. В зале парило голографическое изображение пациентки и её собаки, увеличенное в три раза.
Лиза заговорила с ней, тихо и сосредоточенно.
– Мы пройдём через ваше солнечное сплетение. Вы впервые столкнётесь с такой формой контакта – с двумя людьми, но это будет почти так же, как когда мы с вами были вдвоём.
Она опустила проекцию, так что диафрагма световой фигуры оказалась прямо напротив нас. Сделала мне знак, мы встали и пошли к свету.
Чтобы приблизиться к голограмме, мне пришлось пройти сквозь светящуюся голубую собаку.
На мгновение я полностью оказался внутри увеличенного изображения животного.
Изменение сознания вновь подействовало как удар. Внезапно, в одну секунду, все мои ощущения усилились. Зрение, слух и обоняние обострились, и это обострение воспринималось как некое объёмное расширение. Мне показалось, что я, благодаря увеличившемуся диапазону чувств, своим телом заполняю весь зал – до самых дальних уголков.
Одновременно, с той же секунды я стал нестерпимо остро воспринимать все внешние раздражители. В нос ударили запахи кожи, испарения химикатов, которыми мыли зал, стойкий запах акриловой краски, которой были выкрашены стены, запахи людей – удивительно концентрированные и разнообразные. Я слышал звуки всех приборов, всех вентиляторов, тех, которые работали поблизости, и тех, что находились где-то далеко, дыхание всех людей, шуршание ткани, трущейся о поверхность другой ткани.
Эта нахлынувшая острота восприятия порождала совершенно непереносимую боль.
Слепая женщина, должно быть, почувствовала, что со мной происходит.
– Обоняние собаки, – сказала она, – в миллион раз острее и тоньше нашего.
Я стал частью восприятия собаки.
Когда я осознал это, я отметил нечто, не имеющее отношения к органам чувств. Нечто вроде самоуважения, не человеческого, но тем не менее совершенно отчётливого.
Невидящие глаза женщины искали меня. И Лизу. Мы подошли к ней.
– Может ли у животного быть чувство собственного достоинства? – спросил я.
Женщина усмехнулась.
– Это собака-поводырь. Её обучали со щенячьего возраста. У неё позади семь тысяч часов тренировки. Перед ней стоит задача. У животных, перед которыми стоит задача, всегда развивается чувство собственного достоинства.
Я не просто услышал в этих словах её любовь к собаке, я почувствовал её в своём сердце. У меня самого никогда не было домашних животных. Я впервые осознал, что человека и собаку может связывать искренняя любовь.
Сияющая голубая собака рассматривала меня. Настоящая собака рассматривала меня. Я знал, что она каким-то образом, как-то по-своему, понимает, что я прошёл через её сознание.
Мы подошли к голограмме женщины. Область диафрагмы была огромной, словно ворота. Мы вошли в эти ворота. В цифровое отображение её тела и сознания.
Первое, что я заметил, это состояние крайнего напряжения. Женщине было страшно.
В тот момент, когда я ощутил её страх, внешний мир для меня исчез. Как это было во время сканирования Симона. Какая часть этого эффекта объяснялась действием кеталара, что представляло собой оптическую иллюзию от нахождения внутри голограммы, а что было обыкновенной человеческой эмпатией, определить не представлялось возможным.
В руке у Лизы был дистанционный пульт. Им она управляла приборами.
– Мы перерабатывали ваше страдание, – сказала она. – Это был долгий процесс. Сегодня вы собирались рассказать о самом событии.
Страх в окружающем меня светящемся теле усилился.
Я отметил какое-то растущее напряжение в глазах. Как будто на них изнутри что-то давило.
– Во время войны мы жили в Хеллерупе, на рыночной площади, – сказала женщина. – Мы прятали у себя евреев. Мой дядя оборудовал для них комнату на чердаке.
Она замолчала.
– Глазам больно, – сказала она.
Боль в моих глазах усилилась. Я посмотрел на Лизу. Её глаза покраснели. И заслезились.
– Вы сможете сконцентрироваться на боли?
Я посмотрел на голограмму, на световую собаку. Как и у всего вокруг, контуры собаки были размыты. Но я видел, что она подняла голову и смотрела на нас.
– Однажды перед домом остановилась машина СС. А у нас жили восемь евреев.
Боль в глазах нарастала.
– Мы чувствуем боль в глазах, – продолжала Лиза. – Мы оба, Питер и я, чувствуем её. И страх. Мы чувствуем его вместе с вами.
Перед моими глазами замелькали картинки. Они возникали из мерцающего голубого света. Трудно было определить, находятся ли они внутри меня или снаружи, или и там и там. Сам я их создал, или же я видел то, что видела женщина.
Лиза заговорила.
– Как вы узнали, что это машина СС?
– Я не машину узнала. А их форму.
– А как вы поняли, что это форма СС?
– Не знаю. Я не знаю, как я поняла, что это они.
Голос её был усталым, монотонным.
Я почувствовал какое-то давление. Как будто лежал под чем-то тяжёлым.
– Что-то давит на меня, – сказала женщина. – Кажется, на мне что-то лежит. Оно меня задушит.
– Я тоже чувствую это, – сказала Лиза.
– Боюсь, что у меня ничего не получится, – проговорила женщина. – У меня нет на это сил.
Я посмотрел на Лизу. В уголках её глаз проступили красные жилки. Я понимал, что мои глаза выглядят так же.
Женщина задрожала. Я отметил дрожь в собственном теле, точнее – меня просто трясло. Я чувствовал, что нас ожидает.
Женщина протянула вперёд руку, я сделал шаг к ней и взял её в свои.
– Что вы видите? – спросила она.
Теперь голос уже не был монотонным. Он был полон боли.
Я попытался вглядеться в размытые очертания. То, что появилось перед моими глазами, оказалось над моей головой. Я смотрел наверх.
И тут мне стало видно. Но сначала то, что я увидел, было настолько невероятно, что я не мог подобрать слов.
Я увидел обувь. Женские туфли, мужские ботинки, детские туфельки. Но не современные. И невероятно огромные. Словно их носили великаны.
– Обувь, – ответил я. – Мы лежим под грудой обуви.
Пульс женщины участился.
Но одновременно в её тревоге и настороженности чувствовалось гироскопическое стремление к спокойствию.
– Где мы? – спросила Лиза. – Где мы находимся?
– Не знаю, – ответила женщина. – Я не вижу.
Мы ждали.
– Мы в Каунасе, – продолжила она. – В Литве. Я приехала в Данию в сорок первом. Меня тайно вывезли из Литвы.
– Какой это день?
Пульс её замедлился. Теперь она приближалась к состоянию, которое, наверное, можно назвать спокойствием, мы все трое приближались к нему. К полной пассивности, возникающей, когда ты оказываешься в безнадёжном положении.
– Суббота, четвёртое октября. Суббота после Йом-Кипура. Мы жили в «Маленьком гетто»[4]. Оттуда нас погнали в Девятый форт. Где была выкопана огромная яма. Нам всем приказали раздеться. Они пригнали экскаватор, чтобы собирать обувь. В ту минуту, когда ковш опускается, я забираюсь в гору обуви. Прячусь в ней. Никто ничего не замечает. Лёжа там, я слышу, как их всех расстреливают. Маму, папу, всех. Мужчин, женщин, детей.
Я отчётливо всё это видел. Что создавало картинки – её голос, голограмма, кеталар, её рассказ – определить было невозможно. Но картинки теперь были чёткими, словно я смотрел фильм.
– Наконец, всё это стихло. В наступившей тишине слышно было, как ребёнок зовёт мать. Голос его я не узнаю. Но это ребёнок, который зовёт мать. Откуда-то из ямы совсем недалеко от меня. И тут я слышу шаги.
Она замолчала. Мы оказались на границе, за которой начиналась слепота.
– Что-нибудь видно? – спросила Лиза. – Мы с Питером смотрим вместе с вами. Вы что-нибудь видите?
– В горе обуви образовался небольшой просвет. Через него мне было видно мужчину. Он в серой форме. Это явно форма СС. Он делает два выстрела. И становится совсем тихо.
– С того дня, – говорит Лиза, – вы и узнаёте форму СС. И узнали, когда машина остановилась перед вашим домом на площади в Хеллерупе.
– Да, потому я её и узнаю.
– И что вы переживаете в эту минуту?
– Я чувствую, что все мы сейчас умрём.
Что-то происходило с моими глазами.
Сначала я решил, что Лиза нажала на кнопку и открыла стены и затемнение. Что свет, который я вижу, проникает извне.
Потом я понял, что это свет от голограммы. Моё зрение было так ослаблено или затуманено, что я оказался почти в полной тьме. Теперь всё восстановилось, и свет проектора снова стал виден.
– Я вижу, – сказала женщина. – Я вижу свет!
Первым моим чувством была страшная боль за неё. Ведь это галлюцинация: роговица глаз разорвана, она слепа почти всю свою жизнь.
– Мы с Питером выходим из голограммы, – сказала Лиза. – Вы почувствуете, что наш контакт разорвётся. Тот свет, который вы сейчас видите, скорее всего, исчезнет.
Мы сделали шаг назад и вышли из голубой фигуры. Я снова оказался в голограмме собаки. На какую-то долю секунды вновь возникло сверхчувствительное восприятие мира. Я сделал ещё один шаг назад, и оно пропало.
– Свет исчез, – сказала женщина.
Казалось, что она говорит каким-то не своим голосом. Случившееся что-то изменило в ней или изменило её полностью.
– Наверное, я видела вашими глазами, – продолжала она. – Теперь, когда вас нет, я снова слепа.
– Нет, – сказала Лиза. – Вы видели собственными глазами.
– Я снова смогу видеть?
– Сможете ли вы видеть контуры, я не знаю. Но свет вернётся. Вероятно, в виде долгого, бледного восхода солнца.
Глаза женщины были широко открыты.
– Долгого, бледного восхода солнца…
Она медленно повторила эти слова.
Мы с Лизой вернулись на свои места.
В глазах ощущалось непривычное жжение, как будто в них попал мелкий песок. Что-то похожее было однажды в детстве, когда я остановился перед траншеей, на дне которой укладывали трубы. Я замер на месте, уставившись на электросварку, пока сварщик не заметил меня и не отогнал.
Тогда мне показалось, что посреди бело-фиолетовых вспышек вдруг проступила дверь, ведущая в другой мир.
Ночью я проснулся с ощущением, что глаза полны песка. В травматологическом пункте мне дали обезболивающее и сказали, что у меня ожог от сварки.
То же самое я чувствовал сейчас.
Женщина снова заговорила.
– Машина с теми людьми заводится. Тарахтит мотор. Они уезжают. В дом они так и не зашли. Я вижу, как они уезжают.
Наверное, Лиза остановила сканирование. Кто-то позвал водителя женщины, он помог ей встать, собака поднялась и пошла следом – стройная и подтянутая, словно это и не собака, а ещё один сопровождающий. Лиза о чём-то говорила с ними, но я не слышал, о чём.
Вернувшись, Лиза села напротив меня.
– Как ты можешь обещать ей свет, – спросил я, – откуда ты можешь знать, что он вернётся, у неё же есть диагноз, разрыв роговицы, она всю жизнь слепа?
– Каждый диагноз – это повествование, история. Всегда фрагментарная и ни в коем случае не законченная.
Я не понимал, о чём она говорит.
Она встала и подошла ко мне сзади. Положила мне руки на плечи, в её прикосновении не чувствовалось никакого намёка на возможную близость.
Пальцы её работали с моими мышцами, я вдруг понял, что уже некоторое время назад потерял связь с собственным телом.
– Не существует такого явления – разрыв роговицы. Я отметила это сразу, когда она впервые об этом заговорила. Это история, на которой она упорно настаивает.
– А как же её слепота?
– Она возникла, чтобы вытеснить случившееся. Убийство отца и матери. Убийство ребёнка. Это психологическая слепота. Я сталкивалась с таким и прежде. У женщин, которые поверглись групповому изнасилованию. Или стали свидетелями массовых убийств. Эти события сделали их слепыми. Их система выбрала слепоту.
Она убрала руки с моих плеч, но по-прежнему стояла у меня за спиной.
– Она родилась в Биркерёде, – сказала Лиза. – Я видела её свидетельство о рождении. Очень сомневаюсь, что она когда-нибудь бывала в Литве.
Комната у меня перед глазами медленно закружилась.
– То есть всё это ложь?
– Она рассказала правду. Так она её видит. Такой она представляется ей сегодня.
Я не знал, что сказать.
– Я подобно обследовала тысячу шестьсот человек. Этими вот приборами. Когда ты углубляешься в человеческую жизнь по биографическим следам, истории начинают расплываться. Чем дальше мы уходим в прошлое, тем труднее их проследить. Может быть, она и была в Литве. Возможно, семья туда эмигрировала, может быть, её родители были убиты, а её удочерили датчане. Может быть, она слышала этот рассказ от другого ребёнка. Это не имеет значения.
– Но ведь речь идёт о жизни. Для неё речь идёт о жизни.
– Важно, помогает ли ей эта её история. Лечит ли она того, кто рассказывает. Мы не ищем правду. Мы помогаем людям создать повествование, с которым они смогут жить.
– Когда мы узнаем, получилось ли это?
– Есть только два критерия: история, к которой придёт пациент, уменьшит страдание. И второй – мы сделали всё, что могли.
– Я видел картины. Я видел всю эту обувь. Чувствовал её тяжесть. Я чувствовал страх. Это было на самом деле.
– Сегодня ночью ты будешь спать и тебе приснятся сны. Пока тебе будет сниться сон, он будет казаться реальностью.
Ассистентов в зале не было. Я не заметил, как они ушли. У меня появились сомнения в том, что они вообще когда-либо были здесь.
– Если действительность – это выдуманная история, сон, вымысел, что же тогда реально? Что тогда существует, кроме сна? Что случится, если проснуться?
Она не отвечала.
Во мне вдруг закипел гнев.
– Ты не помнишь первые семь лет своей жизни! Может быть, дело не в травме мозга? Может быть. не было перелома черепа? Ты ослепла на эти семь лет! Может быть, ты сама выбрала слепоту?
Гнев нарастал. Меня захлестнуло чувство, что мною манипулируют.
– Ты выбрала меня, – сказал я, – чтобы я помог тебе с этим разобраться. Чтобы помочь тебе в этой семилетней тьме найти историю, с которой ты сможешь жить.
Я встал. Чтобы уйти и больше уже не возвращаться.
Она сорвалась с места с быстротой молнии. Так бывало и в детском саду. Когда мы качались на подвешенной тракторной покрышке, Лиза вставала перед ней и спокойно ждала. И в какую-то последнюю долю секунды, когда мы уже закрывали глаза, представляя, как сейчас собьём её, она отскакивала и оказывалась совсем в другом месте, далеко от нас, и радостно смеялась.
Она преградила мне путь. Я даже не заметил, как это произошло.
– А если так и было, – проговорила она. – Если действительно так и было. Что я, впервые увидев тебя, подумала, что он, может быть, он может…
– Что может?
Она сощурилась.
– Отправиться со мной во тьму.
Я попытался пройти мимо неё. Она крепко схватила меня. Она была на голову ниже, но ей удалось меня остановить. Я не мог сделать шаг ни вперёд, ни назад.
Голос её стал похож на шипение.
– Знаешь, как трудно встретить такую, как я? Которая может заглянуть внутрь человека? И много ли на свете институтов с такой аппаратурой?
Она махнула рукой в сторону сканеров и пульта управления.
– Как ты могла знать, что я могу пригодиться? – спросил я.
Она покачала головой.
– Что-то было. С самого первого дня, когда ты тут оказался. Может быть, узнавание. Может быть, там всё-таки не полная темнота. Может быть, я тебя помню. Помню что-то о тебе.
Я почувствовал касание её ладоней. Это не было любовным прикосновением, не было желанием привлечь к себе внимание. Она гладила мои плечи и мои руки, словно что-то изучая, словно пытаясь связать нашу близость, эту комнату и этот свет с тем, что таилось далеко-далеко в глубине её тьмы.
Она подняла ко мне лицо.
– Я всегда знала, что однажды кто-то придёт. Я не знала, что это будешь ты, потому что тебя я не помню. Но я знала, что из тьмы появится какой-то человек.
Она отпустила меня, я повернулся и пошёл к двери.
* * *
В тот вечер, когда я уже уложил девочек, мне вспомнился один эпизод.
Нас привезли из летнего детского сада, мы вышли из автобуса. За нами приехали наши родители.
Мы с Симоном и Лизой стояли рядом.
Мы смотрели на родителей. Они увидели нас, сделали несколько шагов навстречу, но внезапно застыли на месте.
Должно быть, они заметили в нас какие-то изменения. Как будто им показалось, что мы их не узнаем. Как будто за это время мы с ними стали в чём-то чужими друг другу, и они никак не могли понять в чём.
В эту минуту мы не чувствовали их своими родителями, с которыми мы на самом деле были неразрывно связаны. Нашей настоящей семьёй были не взрослые. Наша настоящая семья состояла из Лизы, Симона и меня.
Вот так мы и стояли. Мы втроём и наши родители. Застыв каждый по свою сторону барьера совершенно необъяснимого отчуждения.
И тут появилась Мария. Сначала она шла, потом побежала и бросилась на шею Симону.
Она взяла его за руку и стала водить его вокруг автобуса, от одной группы взрослых и детей к другой.
– Это мой Симон, – повторяла она, – это мой Симон!
*
Это развеяло наваждение. Снова объединило семьи. Мы узнали наших родителей.
Но на короткое мгновение нам что-то открылось. Под семейными узами может таиться что-то более глубокое. Какая-то другая общность.
В дверь постучали. Этот звук вернул меня обратно в мою гостиную. Я пошёл к двери.
На пороге стояла Лиза.
*
Я сделал шаг в сторону, она вошла. Сняла туфли, как это принято в деревенском доме. Я прижал палец к губам и показал в сторону гостиной. Дом у меня невелик, девочки спали на большой кровати в гостиной, в нескольких шагах от кухни.
Она кивнула. Пока я заваривал чай, она стояла и смотрела на детей.
Я вынес стулья на террасу и прикрыл дверь в гостиную.
Мы сидели, наблюдая, как гаснет последний луч закатного солнца. Городок, где я живу, находится на Ютландской возвышенности, и с террасы хорошо видны все окрестности.
Темнело. Где-то вдали мерцали редкие огоньки – отдельно стоящие хутора, вокруг которых простирались поля и вересковые пустоши, перерезаемые полосками леса. Возникало обманчивое представление, что где-то далеко, на самом горизонте, можно разглядеть Северное море.
– Я снова вижу ту розу, – сказала она. – Словно точку света в семилетней тьме. Это впервые за всё время. В первый раз после аварии. Вижу вазу. Без воды. Она синяя. Она стоит на ночном столике. В постели лежит женщина, она спит. У неё чёрные волосы, тщательно расчёсанные, гладкие. Мне нужно знать, так ли всё было. Я правильно помню?
Она смотрела на меня, и я понемногу начал понимать, как важно для человека, утратившего свою историю, получить возможность хотя бы ненадолго заглянуть в прошлое.
– Волосы у неё были распущены, – сказал я, – потому что она спала в своей постели. Мы впервые видели её с распущенными волосами. Днём они у неё всегда были заплетены в косы и уложены на затылке.
Она не сводила глаз с моих губ.
– Ты всё правильно помнишь, – сказал я. – Женщина в постели – это фрёкен Кристиансен. Мы хотели помочь взрослым. Мама Симона и Марии умерла, и тогда мы решили помочь взрослым.
* * *
Мы были с ними, когда это случилось. Когда она умерла.
Мы знали, что у неё рак. От тела осталась лишь тень, волосы выпали, голова была обмотана платком – это было на заре химиотерапии. Ухаживал за ней их отец. Когда мы приходили к Симону в квартиру отца на Энгхэвевай, она лежала на раскладушке посреди комнаты.
Хотя все знали, что она больна, всё-таки думаю, её смерть для всех наступила неожиданно. Для всех, кроме, может быть, её самой.
В тот вечер мы сидели у Симона. Мы вчетвером играли на полу в «Лего» – Мария, Симон, Лиза и я. Отец сидел на диване, вид у него был усталый, мать наблюдала за нами из постели.
Конструктор «Лего» подарили мы, точнее, мои родители, у Симона с Марией почти не было игрушек. Тогда вообще игрушек было немного. Этот конструктор появился совсем недавно, в наборах было всего несколько видов деталей – пластины, обычные кубики, черепица, двери, окна и несколько пар колёс.
Мы играли лёжа на полу, и всё произошло как-то незаметно. Атмосфера в комнате изменилась, – сегодня я бы сказал, что она стала торжественной.
Мы заметили это, мы с Симоном и Лизой заметили это, но поначалу не осознавали, что происходит, к тому же мы были увлечены игрой.
В воздухе повисло какое-то незнакомое напряжение, и мы поняли, что их мать умирает.
Мы посмотрели на неё, мы четверо и отец.
Она лежала неподвижно, с открытыми глазами, и смотрела на Симона и Марию.
Выдохнула, а потом долгое время не вдыхала.
Это повторилось. Выдох – и после долгой паузы, слишком долгой – следующий вдох.
Ни на её лице, ни в том, как она лежала, не было никаких признаков беспокойства. Она просто тихо смотрела на Симона и Марию.
В углу комнаты работал телевизор.
Это был платный телевизор: в нём была щель, в которую можно было опустить крону, и тогда он показывал в течение часа. Рядом со щелью, на прочной швейной нитке висела монетка в одну крону. Отец Симона и Марии просверлил в монетке отверстие, и когда собирался включать телевизор, осторожно опускал монетку в щель, а потом аккуратно вытаскивал её наружу.
Мать выдохнула. После этого выдоха уже не последовало нового вдоха.
Это никому не показалось странным, всё происходило как-то естественно. Не то чтобы мы всё видели, но всё происходило в нашем присутствии. Так ясно и естественно, как когда мы входили в сны Конни и Симона.
Казалось, над матерью Симона и Марии открылся какой-то тоннель. Похожий на шахту лифта.
И через эту шахту она стала подниматься вверх, обратив лицо к нам.
Конечно, она лежала на раскладушке. Тело её лежало на раскладушке. И тем не менее она уходила от нас, отступала в шахту.
Симон вскочил и бросился за ней.
На самом деле, в обычной действительности, где мы сидели на полу среди кубиков, он, конечно, не вставал, он по-прежнему сидел где сидел. Но в другой действительности он вскочил и отправился за матерью.
Не глядя друг на друга, мы с Лизой встали и пошли за ним. Даже сегодня не могу сказать, как это у нас получилось и почему мы так решили.
Возможно, это было как-то связано с нашим клубом неспящих детей. С тем, что мы все трое знали тот мир за пределами Вальбю, куда идут поезда.
И, наверное, потому что мы обнаружили, как можно попасть в сон другого человека.
Но тут всё было иначе. И мы это понимали. Мы понимали, что, входя в шахту, мы преступаем какой-то порог. И входим в мир, который для нас не предназначен. Где нам не место.
Почему мы так поступили?
Думаю, мы последовали за Симоном, потому что между всеми нами существовала тесная общность. Мы были связаны друг с другом. Так глубоко, что не нужно было даже задумываться: когда он ринулся вперёд, мы просто встали и пошли за ним.
Марии с нами не было. Она – целиком и полностью – осталась в комнате.
Но она видела нас, она видела, как мы пошли.
Снаружи шахта казалась зияющей дырой. Внутри неё всё оказалось иначе. Нас поглотило горе умирающей женщины, которой приходится покидать своих детей.
Это продолжалось недолго. Но всё это время мне казалось, что мы находимся в эпицентре циклона.
Там, внутри шахты, мы почувствовали, как от отчаяния можно сойти с ума.
И мы с Лизой упёрлись в этот поток чувств. Но Симон пошёл дальше.
Он не мог отпустить мать. А она не могла отпустить его.
Мы знали, что ещё минута – и мы потеряем его. Мы не могли сказать всё это словами, но в словах и не было необходимости. Каждый, кто когда-либо заходил в эту шахту, знает, что на пути к смерти есть определённая точка, откуда ты уже не можешь вернуться.
До этой точки и дошёл Симон, оттуда он протянул руку к матери и сделал ещё один шаг вперёд.
Мать теперь как будто стала меньше, словно до неё было уже далеко. Хотя мы и очень отчётливо её видели.
Тут я сделал ещё шаг и ухватился за клетчатую рубашку Симона.
Он не обращал на меня внимания. Он видел только мать.
У нас в ушах гремели раскаты горя. Я бы так сформулировал. В комнате, в обычном мире, не было слышно ничего, только работающий телевизор. Но в наших ушах бушевал циклон.
Я подошёл вплотную к Симону и прижался губами к его уху.
– А как же Мария? – крикнул я. – Кто позаботится о ней?
Тут он обернулся. Обернулся, оглядел комнату и дальше уже не пошёл. Поднял глаза на мать, теперь она уже была совсем далеко и казалась совсем маленькой.
Мы видели, что у неё всё ещё открыты глаза.
А потом она исчезла.
*
Ночь становилась прохладной. Я принёс пледы – Лизе и себе.
– Думаю, в ту минуту случилось что-то важное, – сказал я. – Когда мы зашли в тот тоннель. Мне кажется, у каждого человека в жизни бывают такие минуты.
Их не много. Точнее, их очень мало. Когда происходит что-то важное. И ты делаешь выбор. Не осознавая, что ты выбираешь. И в результате меняются обстоятельства.
Когда она умерла, и мы прошли с ней какую-то часть пути, мы оказались во взрослом мире. Нам было по шесть лет. Но мы вошли в сознание взрослого человека. Вплотную приблизились к смерти.
После этого стали происходить разные события.
Мы долго сидели в полном молчании рядом с мамой Симона.
Когда Симон обернулся, поняв, что он должен остаться и заботиться о Марии, шахта закрылась и исчезла.
Иначе мне это не объяснить.
Мы сидели на полу и смотрели на мать, глаза которой по-прежнему были открыты, и отец смотрел на мать, но никто ничего не говорил.
И никто не плакал.
Возможно, потому, что было ясно – так или иначе она всё ещё присутствует в комнате.
Хотя шахта закрылась и хотя мы видели, как мама Симона становилась всё меньше и меньше и, наконец, исчезла, несмотря на всё это, мы чувствовали, что какая-то её часть ещё здесь, в комнате.
И тут Симон встал и подошёл к изножью раскладушки. Он поднял одеяло и стал принюхиваться к ногам умершей.
Потом дальше, вверх. Он поднимал в разных местах одеяло и опускал его снова, чтобы она не замёрзла. Он вдыхал всё её тело, и её ягодицы, и её лоно, и грудь, от которой почти ничего не осталось, потому что она так исхудала, он вдыхал её всю.
Мы чувствовали, что отец ничего не понимает, но он молчал. Он был совершенно сломлен и погрузился в себя.
Прошло много времени, потом он встал, спустился по лестнице и пошёл к телефону-автомату на углу. Мы следили за ним из окна.
Он позвонил фрёкен Грове, она была замужем за главным врачом города, который к тому же был врачом в нашем детском саду. Фрёкен Грове уже давно говорила отцу Симона, чтобы он звонил в любое время суток, если что-то случится.
