Текст книги "Беглый огонь (Дрон - 3)"

Автор книги: Петр Катериничев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Часть четвертая.

ЧУЖИЕ РАЗБОРКИ

Глава 33

Пробуждение мое было хрен знает на что похоже. Вернее, ни на что не похоже. Когда я открыл глаза, то обнаружил, что смотрю лишь одним. Второй был плотно укутан слоем марли. Как и все лицо. Свободными оставались лишь губы. Провел языком: зубы тоже на месте. А вот лицо... Попытался поморщиться – откровенно засаднило. И это открытие было не единственным. За окном резвилось утро. И не какое-нибудь раннее: солнце таращилось сквозь полуприкрытые вертикальные жалюзи вполне осмысленно – часиков эдак на десять. Это означало, что провел я в отключке часов пять, никак не меньше. Попробовал шевельнуть пальцами ног и рук – слушались. Но во всем теле ощущалась какая-то вялость, словно некто, пытаясь сделать мою беспутную жизнь похожей на самый сладкий сахар, впилил мне внутримышечно инъекцию добротной патоки, литра полтора, никак не меньше. В голове клубилось то же сладкое ощущение вселенского счастья, а также равенства, братства, мира, труда и мая. Сама комната была не просто прибранная – почти роскошная. Просторная, по-европейски обставленная, светлая. И в то же время было в ней что-то от непостоянства, как номер пятизвездочной гостиницы: офорты на стенах, исключительная чистота и комфорт, но живи ты в такой комнате хоть десяток лет, домом называть не станешь. Попробовал потянуться: получилось. Кроме легкой ушибной боли – ничего. Значит, ни переломов, ни разрывов связок. Легко отделался. В том, что меня сбила машина, сомнений не было. Но вот чья это машина? Мои дальнейшие мыслительные изыски потекли в самую унылую сторону. Возможно, неизвестные преследователи все же настигли меня? Для специально обученного водилы пнуть объект бампером как раз настолько, насколько нужно, – искусство хотя и мудреное, но выполнимое. С поправкой на случай. А что это означает? А это означает, что меня таки "приземлили" не до смерти с одной-единственной целью: вдумчиво выпотрошить героя с помощью новейших модификаций аминала, скополамина и иных достижений небытовой химии. После такого вот неспешного потрошения от самих мозгов в большинстве случаев остается остов: клиента можно смело записывать в небуйное отделение местной психушки. Если, понятно, я еще не в ней. То, что произошло потом, доказывало: нет, не в ней. Просто я уже умер, и за какие-то неведомые мне заслуги перед исламом поощрен: меня поместили именно в тамошний рай. Сдвоенная филенчатая дверь распахнулась и появились – фурии или гурии, как они там называются, я запамятовал, – но точно нимфы. Две девчонки, лет не больше семнадцати, одетые... Нет, слово "одетые" здесь было не вполне уместно, скорее раздетые, но с тем шармом, какой и отличает свободных нимфеток от путан по найму: белое кружевное белье, гольфы и роскошные банты в волосах. Лукаво переглядываясь, лаская друг дружку, они освободились от трусиков и сорочек и начали заниматься любовью: нежно, раскованно и бесстыдно. М-да... Выходит, это был не рай, скорее его противоположность: некие мстительные восточные дэйвы, джинны, шайтаны ночи и прочие мракобесы решили поиздеваться над презренным гяуром и для затравки прокрутить нечто вроде кино, дабы осознал, чего лишится, а затем уж приняться за грешника всерьез со всем потусторонним демоническим старанием. А девчонки уже постанывали, выгибаясь, лаская друг дружку искренне и изощренно. Зрелище было опьяняющим до безрассудства. Одна, упруго прогнувшись, стояла ко мне спиной, демонстрируя все потаенные прелести, и, притянув подругу за бедра, ласкала ее язычком. А эта, вторая, время от времени бросала на меня невидящий взгляд, закусывала губу и снова уносилась далеко-далеко на волнах страсти и наслаждения. Похоже, мое неравнодушное внимание их здорово заводило. И когда я готов был уже взвыть, девчонки оторвались друг от дружки, одна легко сбросила одеяло, шутовски округлила глаза, увидев то, что под ним, и принялась "играть мелодию страсти на флейте любви": именно так называли подобный музыкальный ноктюрн китайские мастера в древних трактатах. Девушка оказалась в избранном жанре искусства просто Ванессой Мэй: уже через минуту я забыл, кто я, где нахожусь и зачем... Пока горячая волна не накрыла всего меня, не потащила за собой, не взорвалась тысячами пронизанных солнцем брызг... Истома и усталость жаркого солнечного дня опустились на тело лаской невидимого прибоя... Девочки снова занялись собой, оставив меня на время. Они выгибались и постанывали; и вот уже новая горячая волна накатила бешено и властно, я притянул к себе одну из девушек, она вскрикнула, почувствовав меня, другая закусила губу и запустила ногти ей в спину, глядя мне в глаза взглядом ревнивой пантеры... Словно срывающиеся порывы шквального штормового ветра захватили нас троих, и мы метались и безумствовали в этой круговерти бешеной, дикой стихии, и буря длилась бесконечно, срывая с наших губ стоны, словно пену с гребней волн... ...Я лежал на спине, обессиленный, слыша только шепот прибоя... Воздушный поток подхватил меня и нес высоко-высоко, над зеленеющими полями Уэльса, над красными виноградниками Ван-Гога, над мерцающим Парижем Дега... Я летел, окутанный прозрачным серебристым туманом, и невесомые, пахнущие фиалками теплые струи укачивали, баюкали и ласкали... Я открыл глаза. Девчонки уже встали. Одна быстро наклонилась ко мне, поцеловала в губы, прошептала: – Ты был изумителен... Подруги направились к двери. Вторая обернулась произнесла негромко: – Мы еще забежим, если ты не против, а? Все чувства, какие обуревали меня, я смог выразить только взглядом и странным междометием. – Он не против, – засмеялась первая. – Не скучай, Железная Маска. Девушка сдула с ладошки поцелуй, и обе они исчезли за прикрытыми дверями, словно мираж, оставив после себя свежий аромат осенних цветов и только что сорванных антоновских яблок. А я остался лежать и смотреть в потолок. На губах продолжала блуждать бессмысленная улыбка, которую принято называть идиотской. Чувства мои были, как пишут в романах, "сметены лавиной страсти": даже если сейчас придет палач и объявит, что пора на эшафот, после этой встречи с девчонками я уверен, что жизнь пролетела не зря. Хотя... Кто сказал, что пролетела? Я не желаю, чтобы гримаска даже легкого разочарования омрачила их лица по возвращении, а потому готов свернуть палачу шею раньше, чем он занесет топор! Да и вообще на этом свете слишком много дел, стран и людей, чтобы... Стоп. Как писали классики, Остапа несло. Пора определиться, где я нахожусь и как здесь очутился. И лучший способ выяснить это – узнать у очаровательных нимфеток. Я оглянулся в поисках хоть какой-нибудь одежды, но ее не оказалось. Тогда, завернувшись в простыню, подобно патрицию или Махатме Ганди, подошел к двери в гостиную и одним движением распахнул ее. Я был готов увидеть все, что угодно: дюжину морских пехотинцев или стриженых мордоворотов в черном, кордебалет "Гранд-опера", даже – начальника покинутого мною домзака, взирающего на бежавшего лишенца с лукавым ленинским прищуром и задорной бериевской искринкой в усталых стеклах пенсне. Никого. Никогошеньки. Девчонки исчезли, как испарились. Беглой трусцой я проскакал по квартире, открывая все двери и дверцы. Они оказались незаперты, все, кроме входной. Массивный замок, сама дверь – двойная. По-видимому, девчонки удалились, пока я блаженствовал и предавался неге: нечего сказать, деловой подход. Увидев небольшую деревянную лесенку, поднялся и оказался в просторной мансарде: квартира оказалась двухуровневая, на крайнем этаже сталинки, по-моему, где-то в центре города. Мансарда была стилизована под парижскую студию: решетчатые деревянные жалюзи едва пропускали свет, пол был застелен ковром, в углу – самый настоящий, выложенный синими гжельскими изразцами камин. Не поленился выглянуть в оконце, благо жалюзи были заперты изнутри: ну да, свинтить из этого гостеприимного дома я мог в пару секунд, по крыше, вот только... Думаю, мой наряд и закутанное в бинты лицо были бы слишком вызывающими даже при той легенде, которую я себе придумал по въезде в Покровск: художников-абсурдистов общество терпит только в костюмах от Кардена или Босса и с толстым портмоне в кармане; но стоит появиться в губернии в наряде Адама любому служаке кисти и холста, будь то абсурдист, портретист или даже матерый соцреалист-декоратор, по истечении короткого времени он приобретет временную прописку в психушке. Ну а учитывая мои несложившиеся отношения с милицией и кем-то еще, меня пропишут много дальше, зато на постоянку. К чему так спешить? И бегать от своего счастья? Узрел я и телефон. Снял трубку: работает. С грустью прослушал длинный, как хвост анаконды, гудок и положил на место. Некому мне звонить в этом городе. Да и в столице гость я пока нежданный и небезопасный. "Здесь под небом чужим я – как гость нежеланный..." И с каких пор родная страна стала для меня столь чужой? Бог весть. Набрать по межгороду прямой Крутова... И что я ему сообщу доброго и вечного? Да и кто знает, сколько "грязи" осело на этом номере... Озираю мансарду, по потолок наполненную скромным обаянием буржуазии. Нет, это никакое не пристанище теневого местечкового олигарха и не каталажка. Можно было бы решить, что роскошный бордель, но... Во-первых, мне трудно поверить, что беспамятный автопилот привел меня в такое сладкое место, а во-вторых... Занимавшиеся со мной любовью девчонки были совершенно искренни: для искусных профессионалок такая роскошь непозволительна. Но как там ни крути, а квартирка хитрая. Опыт вещал, что во всякой парижской студии, пусть и расположенной в мансарде сталинки губернского Покровска, должен иметься бар. Его я и обнаружил; пусть налицо было смешение стилей – бар располагался в тяжеленном, красного дерева немецком буфете с дверцами литого стекла, обращать внимание на это было бы пошлым снобизмом: содержимое поражало воображение разнообразием и качеством имеющегося спиртного. Э-эх! "Пить так пить!" – сказал котенок, когда его несли топить. Щедрой рукой плеснул себе в широкий стакан древнющего кальвадоса: щедрый яблочный аромат юга Франции наполнил немаленькую мансарду... И почему я не художник? Медленно осушив бокал, плеснул еще и спустился на первый этаж квартиры. Большая, изысканно обставленная гостиная, несколько дверей в спальни, подобные моей, две роскошные ванные комнаты: хрустальные светильники, мраморная плитка, полы с подогревом. В одной из последних я задержался, рассматривая свое отражение: ну да, Железная Маска. Лицо плотно закутано бинтом, как у человека-невидимки; мелькнула шальная мысль: а может статься, меня захватила-таки хитрая служба (из неупоминаемых в прессе), произвела над моим лицом пластический эквилибр, и, стоит снять бинты, как на меня из зеркала вытаращится так любимое в народе личико Егорушки Гайдара? Или – Толи Чубайса? Этакий циничный приговор: переделать клиента в одного из "великих вождей" и "любимых руководителей" и – запустить в пивнуху, так сказать, с народом пообщаться. "Такие люди, и без охраны!" В целях изучения общественного мнения и прочих социологических изысков: сколько протянет в вольном плавании? Приглядываюсь: вроде волосы на темечке растут по-прежнему густо, притом не рыжие: уф, хоть на том спасибо. Нет, что ни говори, а события последних нескольких часов подействовали на меня неадекватно: сначала – инцидент в подвальчике, потом – узилище, сразу затем – бег по пересеченной местности наперегонки с милицейской молодежью, и, как полный апофигей, наезд авто, беспамятство, и вместо аптечки первой помощи – восхитительный секс с раскованными нимфетками! Есть от чего выбиться из колеи! Да и была ли колея?.. И тут первая, по пробуждении, здравая мысль шарахнула, как кирпич по каске пехотинца: а кто тебе сказал, милый, что ты провел во сне и неге времечко от рассвета до заката? Может быть, прошли сутки? Пятеро? Месяц? С замиранием, будто действительно Гриффитс из романа старика Уэллса, я начал разматывать умело наложенную повязку. От приставания марли к коже предохранял бактерицидный слой. Наклонившись, оторвал повязку от лица. Зрелище было не для слабонервных, но меня удовлетворило вполне. Лицо саднило, кровоподтеки были свежими; то, что оно теперь из себя представляло, было вовсе не результатом хирургической пластики: в простонародье этот недуг именовался просто: "асфальтова болезнь". Как известно, трудное детство, высокие подоконники и несбалансированная психика – вот три источника "асфальтовой болезни" в субтильном возрасте, особенно при испитии в студенческом запале крепленых вин скверного качества, зато в немереном количестве. А опыт грустно нашептывал: хотя асфальтова немочь никогда не переходит в хроническую стадию, процесс избавления от острой формы и последствий соприкосновения долог: я смогу появиться, не привлекая внимания тихих добропорядочных граждан, а также правоохранительных органов, через пару-тройку недель. Это при условии режима и неусугубления. За раздумьями я заметил, что губы сами собой выдувают какую-то знакомую мелодию. Ну да: "Закаляйся, если хочешь быть здоров, постарайся позабыть про докторов, водой холодной обливайся..." Терпеть не могу холодной воды в больших количествах, а вот под душ тянет с непостижимой силой. Роскошное сооружение из мрамора и позолоты, называемое здесь ванной, стояло несколько в стороне от небольшой кабинки душа – туда я и устремился. Обильно полил себя шампунем, запустил воду и блаженно закрыл глаза, вернее, один: другой от соприкосновения с твердью заплыл так, словно в веко мне вцепилось недавно полдюжины темпераментных кавказских пчел. Все мысли, и тревожные, и фривольные, унеслись напрочь; в бестолковке болталась, повторяясь, только чудом уцелевшая в памяти от школьных времен строчка из поэта Маяковского, посвященная отмыванию металлурга от процесса производства и потому читавшаяся на грампластинке народным артистом особенно сладострастно, с придыханием: "...и течет по желобу промежду лопаток..." Из ощущения блаженного ступора меня вывел приятный, знакомый, струящийся откуда-то извне запах аромат свежеперемолотых кофейных зерен и только что сваренного кофе. Моему зажмуренному взору представилась тяжелая, безукоризненно белая чашка, полная густого напитка, ломоть горячего белого хлеба с хрусткой корочкой, намазанного свежайшим маслом; рядом – чашечка красной икры со льда, белая мякоть брынзы, зеленоватый, пряно пахнущий рокфор... И тут вдруг я понял, что запахи – не плод моего разыгравшегося голодного воображения, они – наяву. Как бы подтверждая эту догадку, обонятельные рецепторы прислали еще одну информацию: где-то недалече поджаривался бекон с яйцами. Мысль была одна: девочки вернулись с покупками, напитками и закусками. Это решало все проблемы: голода, одиночества и самоопределения во времени и пространстве. Я наскоро вытерся, художественно задрапировался в простыню, мельком глянул в зеркало – по-патрициански просто и слегка царственно. Но при обозрении гордого анфаса не удержался от сокрушенного: где былая красота, где румянец яркий?.. Задекорироваться в марлю мне без посторонней помощи все равно не удастся, и хотя мужчину украшают шрамы, а вовсе не синяки и кровоподтеки, за неимением гербовой... Зато в остальном-то я совершенен, как статуя Октавиана Августа! Бодро толканул дверь ногой и двинул на кухню, влекомый смешанным ароматом еврозавтрака. Вошел. Жизнеугверждающий оскал на побитом лице борца за идею застыл, как лещ в морозилке, превратившись в американскую циничную гримаску, означающую у янки улыбку: на меня смотрел зрачок маленького вороненого пистолета совершенно слоновьего калибра, в шпионском и прочем заинтересованном простонародье именуемого "спенсер". И зажат он был бестрепетной рукой железной леди. Сомнений в том, что порция свинца продырявит мне грудь при первом же неудачном движении, у меня не возникло. Шутки кончились.

Глава 34

– Вон туда, Рембо, за столик, к окошечку, – холодно-невозмутимым тоном, с капризной насмешливостью штатной стервы, произнесла дама с пистолетом. Спорить и препираться я не захотел. Место было выбрано по уму: столик мраморный, тяжеленький, скорее всего и к полу вмертвую привернутый; расстояньице между столешницей и подоконником, куда я втиснул задницу, узенькое донельзя – ни вскочить, ни дернуться безнаказанно из этого угла нельзя. Дама смотрела на мои манипуляции с усаживанием с нехорошим прищуром. Как только умостился, присела в торец стола, напротив, домашнюю "трехдюймовку" аккуратно положила рядом. Кажущаяся игрушкой немецкая штучка была вполне уместна и горазда сработать на совесть на таком расстоянии и при таком раскладе. Дама ничем не рисковала: стол длинный, ручонками не дотянуться. Такая вот беда: остался ты, Дронов, несвязанным повязанным волком. Грезы о девочках рассеялись, аки дым: такова жизнь, за все хорошее надо платить. Впрочем, и сидевшая напротив дама отнюдь не выглядела дебелой затурканной домохозяйкой: ноги, затянутые в джинсы, были самой наипрестижнейшей длины; правильные черты лица, короткая стрижка, ухоженные руки, все "в цвет", стильно; если это и есть "мадам", то весьма еще импозантная и сексапильная; хотя годочков ей и немного, тридцатник с небольшим, вполне могла оказаться и замужем за крупным здешним бизнесменом или круторогим администратором. Но оставила квартирку – муженьку ли в его нелегких промыслах помогать, приручая нужных людишек, или – напротив, вольный приработок от мужа, опять же втихаря. А может быть, и – чистое хобби, как у вышедшего в осадок гарнизонного старшины, – ни дня без "строевой"! Многообразным могло оказаться назначение квартирки, вот только я сюда тоже не набивался в гости! Ну а дама с пистолетом держалась с холодной отчужденностью; может, трудное детство и суровая юность сделали ее такой букой? Или – подрабатывала в собственном бордельеро страшилой-вышибалой: садистские наклонности ныне у крутых в лютой моде! Как бы там ни было, верилось без дураков: эта способна шлепнуть меня без затей, причем не по зову сердца, а исключительно по велению разума. – Кофейку бы, – протянул я искренне. – Обойдешься, – отрезала металлическая леди и спросила совсем уж неразумно: – Ты кто? "Конь в пальто!" – каков вопрос, таков и ответ. Похоже, в этом милом домике одни – привозят гостей в состоянии полного беспамятства, другие пестуют и лечат, третьи – оказывают сексуальные услуги со всем старанием и усердием, к полному собственному удовольствию, четвертые – грубят и пужают пистолями. Возможно, есть и пятые, и шестые; чем занимаются эти при таком вот бригадном подряде, даже подумать противно. – Умный, красивый, в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил, продекламировал я оловянным пионерским голосом крылатую фразу из Карлсона. Звучать в переводе с общечеловеческого на интонационный должно было так: "А вот чихать я хотел, стерва, на тебя, на твою пушку, на твои вопросы и на твой внутренний мир по совокупности!" Следующий вопрос, если верить классике, должен был звучать так: "А когда бывает этот самый расцвет сил?" – Ну уж и краси-ивый, – не удержавшись, хмыкнула дама. Ее правда. Кто я с таким лицом? Незадачливый хроник, свалившийся с поезда под колеса броневика. – Ты действительно хочешь кофе? – спросила мадам серьезно. Я пригляделся: а не такая уж она и стерва. – Угу. И гренку с беконом. – Получишь. Как только завоюешь доверие. Не кормить же тебя под пистолетом. – Золотые слова. – Так кто ты такой? – Олег. – И все? – Моей маме было достаточно. – Вот что, Олег. Разговор в таком тоне у нас не пойдет. – Да? – Я почувствовал прилив злости и уставился мадаме в красивые карие глаза единственным черным зрачком. Она опустила взгляд, произнесла нервически, неожиданно перейдя на "вы": – И прекратите так на меня смотреть. А никто так на нее и не смотрел. Старинная игра в "гляделки" хороша только в романах или играх с полудурками, принявшими книжку "Аквариум" за Катехизис. Профи убивают безо всякой тренажерной терапии накануне. Женщина профи не была. Но шанс, что она может шмальнуть из миниатюрной шпокалки, – вполне реален: она знала, что именно я плескаюсь в душе, и ожидала на кухне именно меня. Без особых признаков беспокойства или раздражения. А потом усадила меня в положение "стойка раком" со всей вдумчивостью. Так чего я злюсь? А того. Ее поведение не подходит ни под какие шаблоны: то – суровая сука со стволом наперевес и счетно-вычислительным устройством вместо сердца, то – слегка мандражная сочувственная бабеха... "Ты действительно хочешь кофе?" Ага, и какао с чаем! Мля! Может, именно так и работают серьезные профессионалы, рядом с которыми я просто целка на выданье? Похоже на то, мать их перемать, очень похоже! Извечный русский вопрос "что делать?" тоскливой занозой завис в извилинах. Ответ на него был еще народнее и непосредственнее: "Будет хлеб, будет и песня". И тут, как в том анекдоте, Зоркий Сокол заметил... Ну да: у мадам все было на месте: и глаза, и стервозность, и бабья деликатность, вот только... предохранитель. Кто-то, видать, впопыхах демонстрировал ей сей убойный ствол, забыв уточнить, что предохранителей у "спенсера" два, и сколько бы барышня ни жала "собачку" с лучшими намерениями, страшенного выстрела, способного прокрутить в супостате дырку размером с кабанье рыло, не получится. А сама она не разобралась. – Вот что, девушка. Ты допрежь времен волну не гони и не требухти попусту, – услышал я, как со стороны, свой авторитетно-глухой баритон, полный неповторимого очарования от обилия великорусских идиом. – Кофейку мне налей, без нервов, тогда и посудачим ладком, – добавил я веско, а закончил уж совсем матеро: – Убивать я тебя пока не буду, но и ты воздержись. До выяснения. Мой краткий монолог произвел нужное впечатление: пусть на минуту, но дама растерялась. Потом покраснела разом, схватила шпокалку, провизжала нервно, дергая стволом: – А ну, заткнись! Ща! Мне порядком поднадоела вся эта комедия в стиле "Мата Хари и юнец", я рывком двинул из-за столешницы, оставив на табуретке зацепившуюся невесть за что патрицианскую тогу. – Ой! – вскрикнула барышня, раззявив руки, словно действительно была старорежимной гимназисткой и обнаженных мужчин видела только в цветаевском музее изящных искусств в мраморном варианте. Я мигом прыгнул к ней, одним движением выдернул из побелевшей руки, палец которой давил с силой спусковой крючок, страшный "громобой", скомандовал: – И не стой женой Лота, красавица, дай морскому офицеру накинуть на чресла что-нибудь подобающее! Железная леди выбилась из имиджа вовсе, довольно глупо хихикнула и упорхнула куда-то в комнаты, так и не сообразив, что не ухлопала меня только по мановению конструкторской иноземной мысли, предусмотревшей такой вот случай "на дурака". А я стоял злой и раздосадованный сверх всякой меры: несмотря на то, что жизнь моя всегда была далека от идеала законопослушания и тихого счетоводства, в таком, полностью идиотском положении я оказался впервые! И стоял сейчас посреди неведомой мне кухни в чужом доме, голый, как бритый кактус, и красивый, как усушенный Микеланджеловый Геракл, с поцарапанной об асфальт мордой и тупорылым шедевром ненашенской оружейной промышленности в мозолистой руке! Ну переплет, бляха-муха! Для завершенности художественного образа не хватает только серпа в другой руке, тарахтенья трактора "Кировец" под окнами и парада по телику, посвященного безвременной девяностой годовщине Великой Октябрьской! Бред сивого водолаза в горах Кордильерах! И с чего я еще брякнул насчет морского офицера? Нет, с кальвадосом надо завязывать! Дама появилась неожиданно. Оглядев мою монументальную фигуру в стиле "Железный Феликс в загуле", подала мне новехонький полосатый халат, закрыла лицо руками и начала хохотать. Сначала я заопасался было, что хохот неминуемо примет форму истерики – ничуть: дама смеялась искренне, от души, стряхивая с ресниц набежавшие слезинки. И тушь у нее не потекла: хоть и немного было той туши, самую чуточку, а Франция, сработанная в городе Париже, – не чета ей же доморощенной. Я же тем временем набросил халат, проверил пистолет, поставил на боевой взвод и опустил в карман халата: происхождение столь редкого, дорогого и высококлассного оружия мне предстояло еще выяснить. Затем налил себе в чашку – как и мечталось, толстенную, белоснежную, – еще не остывшего кофе, присел за стол и не без удовольствия сделал глоток. Пожалуй, я уже оттаял мозгами, оценил комизм ситуации, но непосредственно и без задней мысли разделить веселье дамы, ставшей такой милой, не мог: лицо после душа и снятия повязки саднило немилосердно, да и еще одна, помимо убойного мушкета, деталь беспокоила, как кнопка в заднице: как-то очень легко фемина сия перешла от суровой напряженности и испуганной внутренней растерянности к залихватскому и разудалому смеху. А дама тем временем закончила одинокую веселуху и резюмировала: – Я больше всего опасалась, что вы – бандит. – Да? А теперь? – Теперь не опасаюсь. – Почему? – Не выговаривают бандиты слово "чресла" и не оперируют сюжетами из мифологии Ветхого Завета. Ну да. Разумно. Ответ принят. Но вопросов у меня накопилось. Вот только как их: по порядку или по значению? Впрочем, пора и позавтракать. Убьем сразу двух зайцев: и голод утолим, который не тетка, и даму займем привычным занятием, для пущей расслабухи: сдается мне, она все же хозяйка здешних апартаментов. – Ну, раз все так славно завершилось... Чем кормить будете, барышня? "Барышня" усмехнулась, но уже невесело, блуждающая улыбка, как у президента Франклина на стодолларовой купюре, заиграла на губах, скрывая, надо полагать, натуру художественную, тонкую и ранимую. Но и решительную притом, порой – опрометчиво. – Меня зовут Ольга, – произнесла она, закончив немудреную сервировку. – Ну вот и познакомились. Осталось только подружиться. – Вы действительно морской офицер? – В какой-то мере, в далеком прошлом, в другой жизни. – В отставке? – В запасе. Некоторое время я уплетал яичницу с беконом, поджаренную мастерски: с яйцами всмятку, с золотистой корочкой... – Почему вы назвали меня Рембо? – спросил я быстро, безо всяких "артподготовок" и подобной тому канители, наливая в чашку свежеприготовленный кофе из носика никелерованного кофейника. – Вы так неслись от милиции... – Стоп, милая барышня. Давайте по порядку. – А что тут по порядку? Я наподдала вам своим "БМВ" так, что... Но грохот выстрела я ведь слышала... – Вы сбили меня на машине? – Да, – сокрушенно вздохнула Ольга. – Дальше? – Что – дальше? Погрузила в авто и увезла. М-да... Это не покаяние в содеянном, это бородатый анекдот про француженку и отечественного мужичка, валяющегося в пьяном непотребстве на тротуаре: "Мужчина в луже! Чей мужчина? Ничей мужчина? Такси!" С какой стати ей меня подбирать? – Вы решили, что я труп? – Во-первых, я дико перепугалась. Выбежала из машины, наклонилась к вам, вы были без сознания. Но... Если честно, я сразу не поняла, живы вы или нет. Ну, я и... Врет. Я, конечно, не борец сумо, но и не песчинка из пустынь знойных Эмиратов, чтобы хрупкая дама могла в минуту этак спроворить: упаковать меня в салон "бээмвухи", да еще под аккомпанемент догоняющих милицейских сапог. Возможно, хладнокровия ей бы хватило, а вот силушки... – А чего вы просто не уехали? – Как это – просто уехать? А если бы вы скончались потом? Ольга смотрит на меня красивыми карими глазами, вернее, как поется в старинной песне, "эти глаза напротив чайного цве-е-э-эта" – роскошный эпитет, когда одним словом все: и цвет, и глубина, и влажность, и бархатистость... Ольга смотрит мне в глаза и, похоже, ничуть не лукавит. Ладно, пусть будет так: она храбра, честна и совестлива. Примем как аксиому. А как же с физподготовочкой? Одной ей мое бренное беспамятное тело никак не унести. Нет, в салоне роскошного авто она парилась не одна, но по каким-то своим причинам не хочет говорить о спутнике или спутниках... – Хорошо. Пусть так. Но выстрел-то вы слышали? – Да. – Почему бы тогда не дождаться служителей порядка? Вы были бы неподсудны: я выскочил на проезжую часть неожиданно, вы вывернули из тихонькой улочки... – Я превысила скорость. – Не аргумент. – Да? – Ладно, аргумент. Но насквозь невесомый. – Я помолчал, вытягивая кофей до гущи. – Колитесь, милая Оля, кто такой важный был с вами в авто, что вы не решились рисковать его репутацией? Или – все проще? Труп в багажнике? И лишним трупом больше, меньше – уже без разницы? – брякнул я смачно, вспомнив какую-то древнюю французскую комедийку, где такая же вот милая и славная девица разъезжала через границы, города и веси с холодным телом в багаже. Дама сразу неуловимо напряглась: ага, попал! Вот только с чем? С вельможным сановником или с трупом? – Я закурю? – спросила она. – Вы – хозяйка. – Зато у вас – пистолет. – Кстати, где вы достали такой уникум? – "Уникум"? – Редкая вещь. И дорогая, – Подарили. – Дяденька-попутчик? – Не смотрите на меня так, Олег, все равно имени его я вам не скажу, не скажу, и все, хоть вы меня на куски режьте! А вот это, милая, врешь: когда на куски режут, люди и не такое выкладывают... И сенегальским шпионом станешь, и сингапурским диверсантом, лишь бы распрощаться с невыносимой тяжестью затянувшегося мучительного бытия. С легкостью.

Глава 35

Дама – да какая к лешим дама! – нормальная девка слегка за тридцать или, наоборот, около того, с благоприобретенными, но, слава Богу, так и не приросшими насовсем манерами то ли стервы, то ли дамы из общества, собрала лоб морщинками, что-то для себя решая. Торопить ее я не стал: пусть помучается. – Олег, почему вы убегали от милиции? – спросила она наконец. – Грех попутал. – Велик ли грех? – Муму терзал, а теща не велела... – Какого "муму"? – Дуркую я, уважаемая. Шучу. – А-а-а... – Но я не бандит. "И зверье, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове..." – продекламировал я из Сергея Александровича с чувством, пытаясь взять девушку на слезу. – Вы не хотите говорить? – Вам это не нужно. Меньше знаешь – легче спишь. – Пусть так. Но тогда мы квиты? – В чем? – Вы правы, я была в машине не одна. Но вам также не нужно знать, с кем. Уговор? Хоп! Простенькая, как консервная банка, ловушечка сработала. По правде сказать, мне было до одинокого фонаря, кто именно вельможно катал с дамой по ночным покровским улицам из пригорода и был ли этот мажор за рулем во время незадачливого наезда... Пусть себе развлекаются! Но вот что дама не стерва, а вполне сочувственная деваха, это без балды: именно она спроворила кавалера закинуть меня в салон и доставить сюда. – Уговор дороже денег... – весомо подтвердил я, прокачивая ситуацию дальше. – Я сильно побился? – Ага. Мы отвезли вас сначала к доктору, потом сюда. – Чем-то прокололи? – Ну да. Успокаивающее. Пришлось немного зашить кожу у виска: клоком висела. От таких жутких подробностей по спине пробежал легкий морозец. – Надеюсь, айболит одноразовой отверткой орудовал? – вопросил я обеспокоенно. – Не волнуйтесь. Он вам даже экспресс-анализ крови сделал. На все хвори разом. – Ну надо же, куда шагнула наука с техникой! И как результат? – Здоров. – И это радует. Дама пожала плечами: дескать, порядок такой. Закурила, окуталась облачком дыма: – Что еще? Обработали раны, перевязали, привезли сюда, искупали в ванне. – Вместе с инкогнито из машины? – Нет. Мне девочки помогли. – А-а-а... – протянул я глубокомысленно. Смотрю на Ольгу с искренним интересом усталого странника. Судя по только что полученной информации, она все же "мадам", но в очень специфическом борделе. Который и борделем назвать язык не поворачивается. Дело поставлено: даже неведомый эскулап, отправляя меня сюда "на отлежку", не поленился взять эспресс-анализ. Благоприобретенная профпривычка борьбы с профзаболеваниями контингента, елки-моталки. Хорошо, хоть этот айболит мне аборт не сделал! – Да, что касается вашей одежды, она пришла в полную негодность. Но я вам что-нибудь подходящее подберу. Ольга замолчала, прихлебывая кофе. Пауза несколько затянулась. А я думал. Славная женщина. Добрая и совестливая притом. Даже если принять во внимание, что мотив моего спасения был в некоторой степени шкурным – не засветить ясновельможного пана, скорее всего занимающего в Покровске немалое положение. Тем не менее... Меня могли просто оставить на шоссе: тогда мое сегодняшнее пробуждение не было бы столь идиллическим. Это первое. Второе. У Ольги и ее тайного спутника было сто пятнадцать способов и возможностей избавиться от меня, уже отъехав от опасного для них близостью милиции "места встречи". Третье: я действительно им не нужен. Это не спецслужба и не хитрая разработка. Милая барышня подобрала меня по совестливости, порядочности и человеколюбию, хотя на душе у нее скребли две-три серые кошки – об этом говорит сегодняшний инцидент с пистолетом. И не робкого десятка дама, но вот с оружием обращаться не умеет. Пауза действительно затянулась. Ольга сидит тихонько, лицо ее поскучнело до деловитости, и мысли милой барышни угадать несложно: ну вот, мы с вами квиты, господин из ниоткуда; слава Богу, не в Америке живем, и иск за моральный ущерб предъявлять вы не станете; к тому же компенсация была сладкой: игры с двумя русалками отличались изысканностью, раскованностью и шармом. А потому допивайте, мил друг, кофеек и катитесь колобочком по вашим грешным делам: к жене, к теще, к милиции, к черту на рога, к лешему за пазуху, лишь бы – на все четыре стороны. – Вы какой стиль одежды предпочитаете? Классику? – Ольга привстала, явно с целью удалиться для пополнения моего гардероба. Я представил на мгновение себя этаким Джеймсом Бондом: в костюме с иголочки и мордашкой неудачливого алкана, и стало горько от накатившего сарказма: живу я не так, не там и не с теми! Но мысли эти промелькнули скоро, как трассирующие пули, хвала Дионису, лишенные той убойности. Самой грустной была последняя: с битой об асфальт харей меня обязательно остановит если не первый, то третий страж законности. Впрочем, в полосатом халате с чужого плеча и тяжелехоньким убойно-карликовым пистолем в кармане оного я буду смотреться куда более вызывающе в пролетарском городе Покровске. – А у меня есть возможность выбирать? – Ну да, – передернула плечиками Ольга. – Тогда, может быть, вернемся к спортивному стилю? Что с моими джинсами? – Они-то как раз целы. И выстираны. А вот куртка, рубашка... Впрочем, никакой проблемы: и то и другое я вам быстро подберу. Мы прошли через гостиную в одну из спален, больше и роскошнее той, в которую поместили меня. Несколько высоких, красного дерева шкафов-купе стояли в ряд. Ольга раздвинула створки: – Выбирайте. Нет, что-то здесь пляшет совсем не в тему. Зачем в борделе, даже элитном, такой набор дорогой мужской одежды? Причем вовсе не сексуальной, наоборот, респектабельной и – одного размера: примерно пятьдесят шесть – пятьдесят восемь. В талии мне великовато, а, вот в плечах – в самый раз. Придется вернуться к первой версии: Ольга – жена или любовница известного и состоятельного человека, имеющая гнездышко для игр. Возможно, совместных с мужем и еще какими-то парами: чего в нашей жизни не бывает теперь? Даже пироги с мороженым научились выпекать, а все остальное... Ну да, жена... Или – вдова? Несть числа вариантам в таком случае. Заметив мое сомнение и приняв его, видимо, за проявление свойственной мне деликатности, Ольга добавила с усмешкой: – Чем богаты. – А хозяин против не будет? – Нет. Держу соответственную случаю паузу и делаю лицо скорбным и торжественным, аки лик вождя масаев при инагурации в должность ввиду безвременной кончины предыдущего экзарха племени, съеденного теперешним претендентом без соли и специев, по-простому, по-африкански. Я настолько увлекся притворным сочувствием, что на языке уже вертелась неслабая истина: все там будем. Но произнести афоризм неизвестного автора так и не довелось: даме почему-то стал неприятен мой похоронный вид. – Да нет, вы не так поняли, Олег, – поспешила пояснить Ольга. – Шмотки брата, Сереги, он сейчас за бугром, и в ближайшее время я его не ожидаю. Да и шмоток здесь столько, что... – Квартира тоже его? – бросаю бесхитростный вопросец. – Ага, – кивает Ольга – Но записана, естественно, на меня. Хм... Почему это "естественно"? Совсем даже неестественно. Видно, братан или честный лесоруб частного предпринимательства и как раз сейчас осваивает джунгли проклятого капитализма где-нибудь на Канарах или Мальдивах, или почетный сиделец местного серого дома, законодательного собрания или иного злачного местечка. Дама тем временем улыбается: – Ах да, я забыла сказать... Я – Фролова. Сергей Фролов и есть мой брат. Ну Сергей Фролов, ну и что? Ведь не Березовский же, не Гусинский и даже не Смоленский. Фроловых по России – у-йо-о-о... Воз и маленькая тележка. Да и по Покровску, поди, навалом. Но извилины мои закрутились все же со свистом, как диски в игровом автомате, и выдали нужную комбинацию. Ага, выпало три семерки. Никак не меньше. – Фирма "Пионер"? Фролов С.А.? – выдал наконец я. – Да. – Ольга выглядела вроде даже обиженной: верно, процесс напряженной умственной деятельности отражался на моем поцарапанном челе мучительными проблесками бессознательного. Фирма "Пионер", как и явствовало из названия, была на покровском бизнес-фронте первопроходцем: бензин-керосин и другие фрукты. Сеть автозаправок, автостоянок и прочих примусов. Что характерно, никакой "крыши" над головой Фролов С.А., старший братан Ольги, не имел: держался своими силами. Ходили слухи, что за его широкой осанистой спиной маячит то ли "Газпром"" с "Империалом", то ли обладминистрация с губернатором, но по-серьезному на не такого уж юного "Пионера" – кстати, ровесника перестройки, никто не наезжал, а местечковые наезды люди Фролова гасили своими силами. Ходил, правда, слушок, что на заре реформ были и крупные подкаты: в лице зампреда областного правительства, тогда еще исполкома, подкрепленные вооруженной оппозицией некоего коронованного московского авторитета. Итог был плачевен: губерния, тогда область, осталась без любимого руководителя по причине инфаркта миокарда, а столичного авторитета пристрелил безымянный снайпер. Безо всяких последствий для Фролова С.А. Возможно, просто так совпало, в Москве любили пострелять в те года и много кто с кем делил "великую и неделимую", но Фролова с той поры не трогали. Ни местные бандюки, ни смотрящие от столиц. Ну что ж... Понятна и независимая смелость дамы, и подарочный "спенсер", и роскошь в квартирке. Одно неясно: нимфы по утренней зорьке – сон или явь? И не являются ли они такой же принадлежностью господина Фролова, как и респектабельная одежка, без счету висящая в безразмерных купе? Одно мне ясно как день: брата такой сестренки я явно не обездолю, ежели позаимствую во временное пользование куртец покруче. А можно и свитерок. Ольга оказалась ко всему еще и весьма тактичной дамой. – Вам еще кофе сварить? – спросила она и удалилась на кухню, одарив меня очаровательной улыбкой. – Жду вас при полном параде. Да и замотали вы меня вопросами, хорошо бы коньячку, а? Вы, случаем, не трезвенник? – Ольга сделала мне "о'ревуар" и удалилась. А мне вдруг стало стыдно. Во-первых, крутил любовь с чужими девчонками в чужой спальне и на чужой постели. Во-вторых, забрался в чужой бар в чужой мансарде и лакал чужой кальвадос. В-третьих... Эх, перечисляй не перечисляй, а стыдно. Утешало лишь одно: ничего своего у меня все равно нет. Я безымянен и легок, как первый снег. Мелодично пропел дверной звонок. Я к тому времени успел разоблачиться, натянуть родные джинсы, хозяйский новехонький свитер, распечатанный из фирменного целлулоидного пакета, и уже примерялся к куртке: поношенной, без затей. Во мне взыграло пролетарское чувство справедливости: не чужое беру, реквизированное у трудового народа экспроприирую. Причем с согласия родственников эксплуататора. И брачная ночь проведена, и девственность не нарушена. Раньше эта процедура называлась непонятным иноземным словом "коитус". Теперь – простым и понятным: консенсус. Звонок продолжал исторгать из чрева мелодию незабвенных "битлов". Песню о вчерашнем дне. Потом я услышал, как открыли дверь, и сразу следом неясная возня, вскрик, звук падения. Ни дня без приключений! Или прибыл Серега Фролов и сейчас будет вступаться за честь сестренки в честном кулачно-огнестрельном бою? Вряд ли. У-е-е! Я ведь так и не узнал, замужем ли дама! А потому, как истинный джентльмен, выудил из кармана халата "спенсер", сдвинул оба предохранителя и скрылся в стенном шкафу, громадном, как столыпинский вагон: не заплутать бы в потемках! Эх, пропадай моя телега! Задвинул дверцу. Вовремя. Секунду спустя в комнату опрометью влетел шустрый крутоголовый вьюноша лет двадцати пяти, обозрел содержимое спаленки волчьим взглядом и ринулся дальше. Судя по легкому хлопанью дверей, он уже рысцой скакал по остальным помещениям, проводя поверхностный досмотр. Я услышал звук пощечины, затем – голос: – Ну что, Леля, хаза у тебя приемлемая. Здесь и зависнем покуда. Тишина, покой, нега... Девки твои подойдут сегодня? Нет? Ну да ничего, нам пока тебя хватит, да и потолковать нужно серьезно и вдумчиво, а? Клевер! Что застыл, как бронзовый Вовик? Помоги даме разоблачиться! Снова шлепок. – Ты, стерва, не дергайся уже. Будешь вести себя чинно, еще и удовольствие получишь, станешь стервозничать и целку из себя строить – не взыщи. Что стал, Клевер! Стягивай с нее штанцы и все остальное! С дамами лучше толковать, когда на них надето с гулькин нос, – и гонору меньше, и сговориться легче! Ну вот, она уже не брыкается... А голенькая – просто чудо как хороша! Еще шлепок пощечины. – Ну-ка, ротик раскрыла! Тебе сразу за щечку заправить или сначала трахнуть? Клевер, ты мог подумать, что будешь сеструхе Фрола когда-нибудь заправлять? Во дела... Я успел покинуть гостеприимный шкаф-купе, переместиться к чуть приоткрытой двери и замер. Налетчиков в гостиной трое, и действуют они внагляк, хотя по-своему и грамотно: безо всяких реверансов и подходов кто-то влепил девушке в глаз, да так крепко, что сейчас он почти заплыл свежим багровым бланшем; губы – тоже разбиты. Не давая опомниться, раздели донага, усадили в кресло и начали паясничать, дожимая жертву. Конечно, это не уличные ханыги; что-то им от приютившей меня хозяйки надо, факт. Я давно вышел бы из "тени", но предварительно желаю убедиться в двух вещах: есть ли кто в коридоре, на кухне или в других помещениях безразмерной квартирки и личная это инициатива "псов свободного рынка" или их кто-то сюда направил, страхует на улице и ждет не дождется результатов собеседования. То, что даму ломают так жестко и качественно не из-за ее побрякушек и уж тем более не ради сексуальных забав – понятно и слону. "Черный передел" в криминальном сообществе Покровска, начавшийся вчера стрельбой из всех видов автоматического оружия, затянул сестренку богатого братца, как трясина – Золушкину туфельку. – Что тебе нужно, Таджик? – услышал я всхлипывающий голос Ольги. Очень хочется выдернуться и потолковать с пареньками, но до выяснения нельзя. Ребятки не наркоши и не отморозки, безальтернативно плоскогубцами и другими острыми предметами орудовать не станут; да и нет нужды при таком вот наезде действительно применять упомянутые железки: гораздо эффективнее полязгать ими же перед лицом жертвы, обстоятельно разъяснить, что и с каким старанием станут немудреным инструментом выдирать без наркоза, а то – затянуть приготовления пытошных причиндалов под аккомпанемент незначащих междометий и тихого, но нездорового садистского азарта, еще лучше – в тишине, не мешая работе воображения "клиента": оно само дорисует все страсти-мордасти в лучшем виде. После такого "пси-фактора" люди с комплексами, а людей без комплексов нет, есть специально подготовленные профессионалы, способные противостоять, ну да это тоже своего рода "комплекс супермена", с таким другая тактика и стратегия, – так вот, люди колются, как сухие орехи, с треском. И все же мне беспокойно за приютившую меня хозяйку: правила правилами, а в нынешнее постсудьбоносное звериное время и корова петухом поет, а уж "правильные" бандюки превращаются в нелюдь сплошь и рядом. Потому настороженно слежу за вожаком, названным Таджиком, отметив только, что нет в нем ничего таджикского, скорее всего погоняло прилипло после службы в столь отдаленных и милых местах, или же – беженец оттуда, лишенец, ходить ему конем! Пистоль держу наготове. Выразительный звук пощечины, Таджик задушевно склонился над Оленькой, жестоко лаская грудь, так, что девка губу закусила от боли. – Называй меня Валерием Николаевичем, ущучила, подстилка? Он замолчал, продолжая тискать даму; два его подельника с глупо ухмыляющимися физиями разгуливали по гостиной, то бросая взгляды на голую молодку, то рассматривая богатое убранство комнаты с интересом мелких гостиничных воров. А Ольга – дама таки с характером. Сцепила зубы, вытерпела "ласки" грубого кавалера, спросила снова, стараясь сохранить самообладание: – Что вам нужно? Голос чуть надтреснутый, но девка держится, хоть это хорошо. Видно, братан Фрол – крутой малый, и родная сестренка от него недалеко ушла: гены. Нет, ребята явно не собирались тешиться сексом или затягивать представление ради удовольствия. Валерий свет Николаевич обхватил мордашку плененной разлапистой пятерней, повернул к себе, уставился в глаза "дзержинским" взглядом, произнес без обиняков: – Деньги. Нам нужны деньги Фрола.