Текст книги "Чекисты"

Автор книги: Петр Черкашин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Хамид Гулям
БЕССМЕРТИЕ
(Главы из романа)

Из далекого горного кишлака разнеслась весть об убийстве неизвестными людьми молодых учителей только что организованной советской школы.

Закаленный в борьбе с врагами Советов старый чекист Махкам Максудов направляет своего единственного сына, комсомольца Масуда для работы на этом опасном участке. Молодой чекист Масуд в беспощадной борьбе с врагами Советов погибает, но его имя навсегда заняло почетное место на страницах нашей истории.

В романе лауреата Государственной премии имени Хамзы известного писателя Хамида Гуляма нашли полное отображение сложные драматические события тех дней.

Возвращение в Ташкент Талибджан Абиди назначил на следующее утро. Комната, в которой он вместе с Масудом жил последние три дня, была классом, и лишь поздно ночью, когда кончались занятия на курсах ликбеза, Умриниса сдвигала парты в сторону, прибиралась на скорую руку и стелила им прямо на полу.

Гостить у шейха Салахиддина-кари после конфискации его имущества было по меньшей мере неразумно. Жены Салахиддина покинули дом первыми, погрузив с помощью членов комиссии сельсовета на арбы свое приданое. Их примеру последовала прислуга, которая, воспользовавшись случаем, выколотила из хозяина наличными плату за несколько лет службы. Каляндаров[7]7
  Каляндар – странствующий дервиш, прислужник шейха.


[Закрыть] сельсовет мобилизовал на общественные работы, и вся усадьба шейха, протянувшаяся вместе с пристройками, службами, дворами, садом и посевами от хаджикентской дороги до самых гор, опустела, словно вымерла. Сам же Салахиддин-кари благоразумно внял совету Абиди: «добровольно отрекся» от своего имущества в пользу сельсовета и изъявил желание перебраться вместе с Умматали в опустевшую каляндархану. Проследив за тем, как Умматали сложил в арбу оставшиеся после ухода жен пожитки, шейх, кряхтя и постанывая, взобрался на арбу и, не спеша, покинул ставшие непривычно чужими родные места.

Медлил шейх не случайно. Происходило все это среди бела дня, и Салахиддин надеялся, что в ком, в ком, а в зеваках недостатка не будет. «Пусть глядят, – предвкушал шейх с горьким злорадством. – Пусть весь кишлак видит мой позор и унижения. И пусть сердца правоверных мусульман наполнятся искренним состраданием и праведным гневом!»

Однако Салахиддина постигло полное разочарование: на всем пути от усадьбы до каляндарханы ни на восседавшего верхом Умматали, ни на самого шейха, горестно нахохлившегося на облучке арбы, никто не обратил ни малейшего внимания. Получилось, что и конфискация его, шейхова, добра, и уход жен с прислугой, и публичное осмеяние, и, наконец, траурно-печальное переселение из усадьбы в каляндархану – все это не только не трогает никого, но даже и не интересует: так себе, обыденный эпизод, самое что ни на есть заурядное событие...

Но все это стало очевидным чуть позже, а пока что Талибджан Абиди, стоя в воротах, наблюдал за удаляющимся на арбе Салахиддином и соображал, куда же ему теперь податься на жительство.

– Ну, а вы, мулла, что намерены делать? – вывел его из раздумий голос Исака-аксакала, возглавившего комиссию сельсовета. – Здесь останетесь или тоже в каляндархану?

Вопрос был вполне резонный, поскольку все знали, что он – гость Салахиддина-кари, но Абиди решил почему-то, что над ним издеваются.

– Куда идти, позвольте решать мне самому! – огрызнулся он и, прижав к груди объемистый портфель, решительно зашагал прочь.

Так он оказался в школе.

Растерянность и раздражение прошли, но злоба на Исака-аксакала осталась. К тому же на вчерашнем собрании в сельсовете, где обсуждались школьные дела, старик основательно задел комиссариат просвещения, который по мнению аксакала плохо занимался этим вопросом, а его, Абиди, представителя Наркомпроса, так раскритиковал, что хоть из кишлака беги с закрытыми глазами. Вспыльчивому по натуре Абиди, до сего времени благоденствовавшему под опекой высокопоставленного дядюшки, критика эта показалась таким же святотатством, как попрание ногами праха усопшего. «Ну, погоди же ты у меня!» – решил он и, отложив все школьные проблемы, принялся собирать материал, так или иначе компрометирующий Исака-аксакала и Масуда.

Сегодня весь кишлак еще затемно собрался на гузаре, где был объявлен хашар – общественные работы по благоустройству, и Абиди остался в школе один. Он не спеша напился чаю, предусмотрительно заваренного Умринисой, и, достав из портфеля заявление щеголя Халима, написанное еще у Салахиддина-кари, углубился в чтение. Щеголь Халим обвинял «куцехвостого» учителя Масуда в трех смертных грехах, подрывающих покой и благоденствие Хаджикента. Первый заключался в том, что Масуд вместо того, чтобы чинно и благородно давать уроки в школе, устроил сеанс вольной борьбы. Второй – в том, что учитель распевал непристойные и богопротивные песни на святом месте. Ну и, наконец, третий состоял в попытке совратить Дильдор – дочь Нарходжабая. Абиди, злорадно усмехаясь, подчеркнул последнее обвинение, отметив про себя, что это как раз то, что требуется для фельетона.

Затем он внимательно изучил второе заявление, под которым красовалась подпись Умматали. В нем речь шла о секретаре Багистанского сельсовета Маликджане. Нечестивец этот, как сообщал Умматали, проник, прячась под паранджой, в дом Салахиддина-кари, а будучи разоблачен, устроил форменное побоище: сбил с ног четверых каляндаров, а одному даже повредил голову (пострадавшим был сам истец). Заявление не имело никакого отношения ни к Исаку-аксакалу, ни к Масуду, но Абиди на всякий случай приобщил его к делу и спрятал в портфель.

Затем, убрав в сторону дастархан, он рьяно принялся составлять докладную на имя наркома просвещения о положении дел в школе кишлака Хаджикент, но, вспомнив вчерашнее собрание, решительные требования Исака-аксакала и особенно совет Масуда, он заметно поостыл и призадумался.

– Слышали, что говорил Исак-аксакал? – спросил его Масуд, когда они вдвоем возвращались с собрания. – С ним шутки плохи. Уж если он сказал, что доберется до наркома, значит доберется. Он недавно в Ташкенте на приеме у самого Ахунбабаева был. Да и Акмаль Икрамов нашего аксакала крепко уважает. Я бы вам вот что посоветовал, Талибджан. Будете писать докладную, обязательно покажите Исаку-аксакалу. Он вам много дельного подскажет.

Отправляясь в Хаджикент, Талибджан Абиди строил самые радужные планы. Воображение рисовало картины одна заманчивее другой: «Весь кишлак переполошится, от приглашений на вечеринки отбоя не будет, и всякий раз без парчового халата не отпустят, как самого дорогого гостя. Толпами за мной бегать станут, в горы на кекликов охотиться повезут...»

Однако приехав в кишлак, он сразу же упал духом. Какие вечеринки, какая охота! Масуд с места в карьер предложил ему – представителю Наркомпроса! – заменить отлучившуюся по срочному делу учительницу. Он, конечно, мог бы отказаться, но, поразмыслив, пришел к выводу, что его подвергают испытанию, и в пику Масуду, два дня подряд проводил занятия во всех трех сменах. Срочное дело, ради которого отсутствовала Салима, оказалось лишь заданием сельсовета провести разъяснительную работу среди жен Салахиддина-кари, того самого Салахиддина, чьим радушным приемом воспользовался Абиди. Нечего сказать, здорово же он отплатил шейху за гостеприимство!

От одной этой мысли у Абиди, как говорится, шерсть на загривке поднялась дыбом. Он скрипнул зубами, но, вспомнив, что хашар может скоро закончиться и тогда ему наверняка помешают, с новыми силами принялся за докладную. Для людей его склада характера и мышления подобное занятие составляло истинное наслаждение. Муза вдохновения, казалось, порхала над ссутулившимися плечами увлеченного докладной Абиди, осеняя его взмахами усыпанных звездами крыл. Она-то и подсказала ему заговорщическим шепотом великолепную мысль, за которую он тотчас же ухватился. Мысль эта была до гениальности проста. Он напишет две докладные записки: одну для того, чтобы показать Исаку-аксакалу и заручиться его согласием и одобрением; вторую аксакалу не видать как своих ушей, ибо предназначается она наркому просвещения прямо и непосредственно. В первой будут подробно изложены насущные школьные нужды. Речь пойдет о необходимости выделить сельской школе дополнительные штаты. Ну, а во второй, кроме всего перечисленного, Абиди поднимет вопросы куда более важные. О том, например, как полуграмотный Исак-аксакал грубо вмешивается в учебно-воспитательный процесс, в котором сам ничего не смыслит. О серьезных проступках и просчетах директора школы Масуда Махкамова. А уж проступков этих у него более, чем достаточно: возрастной принцип класса не соблюден – раз, директор чем угодно занимается, только не учебно-воспитательной работой – два, с дочерью Нарходжабая Дильдор путается – три. А это вам не просто морально-бытовое разложение, а утрата политической бдительности. Вот как это называется! Ну, а раз так, – вывод напрашивается сам собой. Масуда Махкамова следует немедленно отстранить от занимаемой должности.

Под аккомпанемент доносящихся со стороны гузара трубных звуков карная, переливчатых трелей сурнаев, рокота бубнов и по-праздничному громкого гула людских голосов Абиди тщательно продумал обе докладные записки и принялся строчить со скоростью, которой позавидовал бы самый прыткий романист. Особенно удалась Абиди та часть второй докладной записки, в которой он расписал Масуда. Прочитав ее, даже непросвещенный человек тотчас же сделал бы вывод, что Масуд – бюрократ, личность политически близорукая, к тому же еще морально разложившаяся, и что такого человека ни минуты нельзя держать в системе народного образования.

Расписывая деяния Масуда в самых мрачных тонах, Абиди с удивлением обнаружил, что мысли его вновь и вновь возвращаются к Дильдор. Он вспомнил, что несколько раз встречал ее во дворе школы и даже беседовал с ней, когда временно заменял Салиму на занятиях ликбеза, вспомнил, что Дильдор была старостой класса. Живя в Ташкенте, Абиди поднаторел в любовных делах и не раз пользовался благосклонностью смазливых девиц, однако ни одна из них не шла ни в какое сравнение с дочерью Нарходжабая. Такую красивую, грациозную, цветущую девушку Абиди видел впервые. Признаваясь себе в этом, он почувствовал, как где-то в темных закоулках его сердца зашевелилась, поднимая голову, змея ревности, готовая в любую минуту ринуться и смертельно ужалить Масуда.

Закончив писать обе докладные, Абиди аккуратно сложил и сунул в карман пиджака ту, которую намеревался показать Исаку-аксакалу, вторую же, предназначенную лично для наркома просвещения, спрятал на самое дно портфеля, портфель задвинул поглубже в стенную нишу и, довольный собой, спустился во двор, прикидывая на ходу, что ему предстоит сделать сегодня.

А дела Талибджану Абиди предстояло два: во-первых, познакомить с содержанием докладной Исака-аксакала и, во-вторых, – попрощаться с Салахиддином-кари. Будь на то его, Абиди, воля, он после постигших Салахиддина мирских передряг ни за что не пошел бы прощаться с развенчанным шейхом. Но такова была воля отца Талибджана мирзы Абида: отец строго-настрого наказал сыну, чтобы тот, будучи в Хаджикенте, непременно останавливался у шейха и во всем с ним советовался, а, стало быть, уехать, не простившись с Салахиддином, Абиди не мог никак.

Хашар был в самом разгаре, когда Абиди появился под чинарами в центре кишлака и, отыскав взглядом разговаривающего о чем-то со стариками Исака-аксакала, не спеша приблизился к беседующим. Исак рассказывал односельчанам о красном субботнике в Москве, в котором участвовал Владимир Ильич Ленин.

– Так что дело это великое, недаром сам Ленин его начал, – заключил он свой рассказ и, обернувшись, молча кивнул в ответ на приветствие Абиди.

– Дело ко мне, мулла?

– Уезжаю утром, – Абиди достал из кармана докладную и протянул аксакалу. – Отчет на имя наркома... Посмотрите.

– Хорошо, – Исак-аксакал пробежал глазами первую страницу и кинул старикам. – Все слушайте. Это и вас касается.

Он пропустил начало и стал читать вслух:

– В связи с тем, что в хаджикентской школе и организованных при ней курсах ликбеза число обучающихся превысило двести человек...

Исак-аксакал торжествующим взглядом обвел слушателей.

– Слышали? Больше двухсот обучающихся! Скоро мы всю детвору за парты посадим, все мужчины и женщины грамотой овладеют! Так-то, отцы! «...А весь штат школы состоит из директора Масуда Махкамова и учительницы Салимы Самандаровой, необходимо выделить штатные единицы завуча, заведующего хозяйством, четырех учителей, – двух – обслуживающего персонала, а также обеспечить школу учебниками и учебными пособиями».

Исак-аксакал зажмурился, сдвинув косматые брови, помолчал некоторое время, встряхнул головой и окинул Абиди взглядом внезапно повеселевших глаз.

– Отлично. Добавьте только слово «срочно». А в общем так, мулла: неделя сроку. Приедут учителя – хорошо. Не приедут, – сам в Ташкент поеду, до вашего комиссара доберусь. Усекли? – Абиди кивнул, давая понять, что «усек», забрал бумагу, сунул ее в карман и быстро зашагал прочь мимо расположившихся неподалеку музыкантов. Веселая мелодия, которую они наигрывали, отдавалась у него в ушах похоронным маршем. Только этого еще не хватало! До наркома он доберется, видите ли! Стало быть, не верит. А, значит, если подать наркому другую докладную, Исак-аксакал до всего докопается и тогда... Что будет тогда, Абиди не решался представить.

Миновав гузар, он обратил внимание на девушку, которая подметала очищенную от травы площадку. Волосы ее были убраны под голубую шелковую косынку. Девушка выпрямилась, и Абиди так и впился в нее глазами.

– Здравствуйте, – вкрадчиво произнес Абиди. – Как вам работается?

На девушке было белое шелковое платье и красная расписанная цветами безрукавка. Окаймленные тесьмой длинные шелковые шаровары доходили до самых лодыжек, ослепительно белевших над глянцевыми кавушами. Девушка вздрогнула и подняла глаза на Абиди. Обладательницей этих глаз мог быть только один человек на всем белом свете: дочь Нарходжабая красавица Дильдор.

– А ну вас, – девушка стыдливо потупилась. – Напугали меня. Проходите, пожалуйста, не мешайте работать.

Она опять взглянула на Абиди – враждебно, исподлобья, и, подобрав веник с совком, пошла к гузару.

«Дожили, – с досадой подумал Абиди. – Дочь знатного человека, красавица – площади подметает! Правда, Нарходжабай под арестом, Шерходжа скрывается... Ну и что из того? Не зря же говорят, – масло выльешь, капли останутся...» Однако, вспомнив, как Дильдор обошлась с ним, представителем Наркомпроса, он разозлился еще больше и решил, чем бы это ему не грозило, пренебречь угрозой Исака-аксакала и вручить наркому вторую докладную.

Убедившись, что там, на гузаре, все заняты своим делом и не обращают на него внимания, Абиди быстро зашагал к кладбищу, свернул влево и юркнул в калитку каляндарханы. Откуда ему было знать, что Масуд с Андреем, которые, стоя на приставных лестницах, натягивали транспарант между чинарами, отлично видели, куда он вошел, и обменялись многозначительными взглядами.

Вид у каляндарханы был неприглядный: низенькие стены осыпались, давно не ремонтировавшаяся крыша топорщилась старой соломой, во дворе – ни деревца, ни травинки. Айван, где Масуд захватил раненого Нармата, был пуст.

Абиди толкнул дверь во внутреннее помещение. Дверь, скрипнув, отворилась, и сноп дневного света выхватил из сумрака неподвижно лежащего на возвышении у противоположной стены Салахиддина-кари. Перебирая четки, он отрешенно созерцал потолок. Примостившийся рядом Умматали старательно обмахивал шейха.

Увидев гостя, Умматали поспешно поднялся с места и приветствовал его, сложив руки на животе. Абиди вошел в комнату и, приблизившись к шейху, склонился над изголовьем.

– Ассалам алейкум, господин. Это я, ваш гость Талибджан Абиди.

По морщинистой щеке шейха скатилась мутная слезинка.

– Хвала всевышнему, – пробормотал он еле слышным голосом и громко глотнул. – Нашелся, наконец, человек, которому я нужен. Да снизойдет на тебя благодать божья, сынок!

– Жар у господина, – торопливо сообщил Умматали. – Всю ночь бредить изволили. Я им отвару александрийского листа испить дал. Полегчало, в себя немного пришли.

Салахиддин-кари молитвенно воздел ладони, что-то невнятно забормотал. Умматали и Абиди опустились на колени, замерли в смиренных позах, тщетно силясь разобрать что-нибудь в судорожном бормотаньи старого шейха.

– Наклонитесь поближе к господину, – шепнул Умматали. – Они вам что-то сказать хотят.

Абиди подвинулся поближе, склонился, почти касаясь ухом губ Салахиддина.

– Будете в Ташкенте, – прошептал шейх, – улема оповестите... В Хаджикенте святыни осквернили... Имущество шейха разграбили... Пусть правоверных на газават подымают.

– Будет исполнено, господин. Еще какие просьбы?

Салахиддин-кари молча закрыл глаза и отвернулся к стене лицом. Плечи его тряслись мелкой дрожью.

– С едой у вас как? – осведомился Абиди.

– Слава аллаху, доход от мечети и кладбища у моего господина.., – сдержанно ответил Умматали. – Не забывают правоверные, наведываются.

– Хоть с этим все в порядке, стало быть. – Абиди поднялся с колен и поманил Умматали во двор. Прикрыв за собой дверь, огляделся по сторонам и заговорил доверительно, вполголоса:

– Господину своему передайте, пусть крепится. Я тут придумал кое-что. Получится, – всех заправил ваших к ответственности привлекут. Загремят как миленькие. Видит аллах, и для нас светлые дни настанут...

– Дай бог, дай бог, – бормотал Умматали, провожая гостя к калитке.

Выйдя из каляндарханы, Абиди обошел стороной гузар и нижним кружным путем добрался до школы. Здесь его ждало разочарование: часть работающих, покинув гузар, заполнила школьный двор. Люди месили глину, разводили известку, готовясь к капитальному ремонту здания. «Нигде покоя нет!» – зло буркнул себе под нос Абиди и, прихватив с полки портфель, подался со двора.

«Завтра утром уеду или сегодня, – какая разница?» – подумал он и решил идти в сельсовет за лошадью.

– Далеко собрались, товарищ Абиди? – удивленно поинтересовался Пронин, беседовавший посреди двора с Масудом.

С портфелем под мышкой Абиди приблизился к ним, стараясь держаться как можно степеннее.

– Счастливо оставаться, – произнес он снисходительным тоном. – Будете в Ташкенте, встретимся. Адрес вам известен: Народный комиссариат просвещения.

– Непременно встретимся! – заверил Пронин, прощаясь за руку. – Счастливого пути!

Абиди не оставалось ничего другого, как нехотя протянуть руку Масуду. А тот, словно угадав мысли уезжающего, с такой силой стиснул его ладонь в своей, что у Абиди лицо перекосилось от боли и глаза чуть не вылезли из орбит...

Полчаса спустя Абиди верхом на смирной буланой масти лошаденке прошествовал через все еще оживленный гузар и покинул пределы Хаджикента. Километра через полтора чинары кишлака скрылись из виду, и справа от дороги, далеко внизу засверкала в лучах солнца полноводная река, неприхотливо извивающаяся в зеленой неправдоподобной в своем великолепии долине.

Однако ни пьянящий свежий воздух, ни красоты горной природы не трогали Абиди. Теперь, когда Хаджикент с его треволнениями и гнетущим ощущением опасности остался позади, ему вдруг непреодолимо захотелось еще раз перечитать заветную, доселе никому еще, кроме него самого, неведомую докладную, насладиться ее стройной логичностью, неопровержимостью улик, категоричной прямотой выводов.

Покачиваясь в седле и вздрагивая от предвкушаемого удовольствия, он открыл портфель. Несколько секунд он машинально шарил в нем. Потом рывком натянул поводья, путаясь в стременах, выбрался из седла и, бессильно спустившись на зеленую придорожную травку, вывалил все содержимое портфеля.

Для сомнений не оставалось места: докладная записка – вершина и шедевр его вдохновенного сочинительства – исчезла без следа, словно растаяла в воздухе.

Вот уже несколько дней неожиданная догадка не давала Пронину покоя. Она родилась в ту ночь, когда они с Масудом обследовали сад караванщика Кабила, но была еще настолько смутной, что делиться ею с другом, а тем более делать из нее какие-либо практические выводы Пронин не спешил. Была и еще одна причина, почему он не торопился с решительными действиями. Махкам Масумов, которого он глубоко уважал и ценил, как своего учителя, не раз предупреждал, что в любом деле нужна предусмотрительность, тщательный, до мелочей продуманный расчет. Следуя этому совету, Пронин скрупулезно сопоставлял и анализировал факты, час за часом медленно, но верно приближаясь к заключительным выводам.

И когда в субботу во время хашара, он отозвал караванщика в сторону, и, отправившись с ним на мельницу, стал расспрашивать об убийстве, целью его было вовсе не выяснение обстоятельств, при которых совершилось преступление, – о них караванщик Кабил все равно бы ему ничего не рассказал, да и не мог рассказать. Важнее было другое: пронаблюдать, как отреагирует на его визит хозяин мельницы и как поведет себя караванщик перед лицом опасности (а в том, что встреча с чекистом представляет для Кабила опасность и немалую, сомневаться не приходилось).

Дальнейшие события еще больше убедили Пронина в правильности его догадки. Чем ближе они подходили к мельнице, тем нервознее становилось поведение караванщика. Когда же до мельницы оставалось всего несколько шагов, Кабил побледнел и едва не лишился чувств. Не давая противнику опомниться, Пронин предъявил удостоверение и стал задавать вопросы, внимательно наблюдая за караванщиком.

Тот был напуган до полусмерти и только и ждал удобного случая, чтобы поскорее отделаться от чекиста. Можно было не сомневаться, что при первой же возможности Кабил смоется из кишлака.

Отметив это про себя, Пронин, начиная с этой минуты, решил ни на миг не упускать караванщика из поля зрения.

После встречи с чекистом Кабил вернулся в чайхану и расположился на сури, явно никуда не собираясь идти. Выглядело это откровенно демонстративно, и Пронин понял, что догадка его верна и наступило время действовать: осторожно, но решительно и без промедления.

Хашар был в самом разгаре, но Пронин, улучив удобную минуту, шепнул Масуду, чтобы тот послал Салиму Самандарову домой к караванщику Кабилу.

– Пусть пригласит его жену и дочь на вечерние курсы.

Масуд понял друга с полуслова, тотчас вызвал учительницу и объяснил, что от нее требуется.

– Поинтересуйся, почему мать с дочерью на курсы не ходят и вообще, что у них там за обстановочка в семье. А главное, постарайся выведать, нет ли у них дома кого постороннего. Сможешь?

Салима кивнула, глядя на Масуда радостно улыбающимися глазами, и скрылась в толпе. Возвратившись часа через два, она рассказала, что ей удалось узнать. Жена Кабила Айпулат-апа встретила ее приветливо. О том, что женщины кишлака ходят в школу учиться грамоте, ей известно, она и сама не прочь последовать их примеру, конечно, если муж разрешит. А вот дочь совсем от рук отбилась: своенравна, упряма, делает, что ей в голову взбредет. Оденется, например, йигитом и скачет на лошади, а то вообще с мужчинами на охоту увяжется. Из ружья как заправский аскер стреляет. Мать ни во что не ставит: уходит, заявляется, когда хочет. Вот и сегодня ее дома нет, а где ее носит – в садах ли, в горах ли, – одному аллаху известно.

Услышав все это от Масуда, Пронин понял, что времени терять нельзя.

– Встретимся сразу после хашара. В кабинете у Батырова.

Масуд молча кивнул.

Как раз в это время они увидели, как Абиди прошмыгнул в каляндархану, и Пронин, поручив другу не спускать глаз с Кабила, который продолжал в одиночестве пить чай, сидя на дощатом помосте, спустился с лестницы и, пройдя под чинарами, свернул направо к школе. Вначале он не придал особого значения тому, что Абиди не вышел на хашар и до полудня не показывался из школы. Но теперь, когда тот тайком пошел на свидание с шейхом, задумался и решил проверить, чем же был занят полдня представитель Наркомпроса. Так в руки к Пронину попала столь тщательно скрываемая Талибджаном Абиди докладная записка...

Хашар закончился, когда солнце уже клонилось к закату. Хаджикентцы, оживленно переговариваясь, стали расходиться по домам. Салима, Умриниса, Кадыр-ака и Масуд вернулись в школу. Убедившись, что караванщик все еще в чайхане и к нему присоединились его приспешники: щеголь Халим, Кутбиддин и Таджиддин, Пронин попросил Батырова проследить за караванщиком и никого не выпускать ни из его дома, ни с мельницы, а сам поспешил в участковое отделение милиции.

У входа в отделение он встретился с Масудом, и они вместе прошли в кабинет Батырова.

Пронин плотно прикрыл за собой дверь и зажег лампу.

– Думаешь, Шерходжа на мельнице? – отрывисто спросил Масуд.

– Да.

Пронин шагнул к письменному столу и стал рисовать на листе чистой бумаги план расположения мельницы.

– Вот мельница. Здесь его дом. Слева дорога к полям. Тело Абиджана нашли здесь, возле речки. Больше здесь ничего нет. Пустошь. Зато справа, там, где проходит мельничный желоб, вот этот холм. Раньше его здесь не было. Понимаешь? Не было, а теперь есть. Под холмом наверняка землянка, о которой знают только двое: караванщик Кабил и его дочь Замира. Мать неспроста жалуется, что дочь исчезает без спроса. Замира в землянку наведывается то и дело. Догадываешься зачем? Шерходжа здесь прячется. Замира и мать его Фатиму-биби сюда тайком приводила, на свидание с сыном. Поинтересуйся у Айпулат, виделась ли она в этот день с Фатимой-биби, скажет, что не виделась. И не мудрено: мать с сыном почти сутки в землянке пробыла. Зачем, спрашиваете? Ответ может быть только один: прощаться приходила. Шерходжа в дальнюю дорогу собрался. Возможно, один, а скорее всего с Замирой. Неспроста она мечется в последнее время.

Пронин поднял голову от рисунка, сверкнул на Масуда пронзительно голубыми глазами.

– Операцию «Мельница» надо начинать немедленно!

– Правильно! – Масуд прошелся по комнате, нервно потирая ладони. – А ты молодец, все по косточкам разобрал. Нельзя ни минуты терять. Шерходжа перед побегом может еще кое с кем счеты свести.

– С кем, например? – насторожился Пронин.

– За двоих опасаюсь, – Масуд помолчал, пощипывая сросшиеся брови. – За Исака-аксакала. То, что не сумел сделать Нормат, может сделать Шерходжа. Ну и за Дильдор еще. Шерходжа ей пригрозил как-то: «Учиться пойдешь, – считай, спета твоя песенка». А он не из тех, кто слова на ветер бросает.

– «Люблю! Люблю! Люблю!» – подразнивая и явно подражая его голосу, произнес Пронин и, не выдержав, громко расхохотался. Однако смех смолк так же внезапно, как возник. Пронин снял трубку с подвешенного на стене аппарата и стал вызывать Газалкент. Не оборачиваясь, бросил через плечо отрывисто: – Беги в правление. Исака-аксакала предупреди. Потом в школу. Пусть Кадыр-ака к Дильдор идет. Да быстрее ты! Через пять минут начнем операцию.

Масуд выбежал из комнаты. Связавшись с Газалкентом, Пронин назвал номер Алимардана Саттарова. Услышав в трубке хрипловатый голос начальника районного отдела ГПУ, коротко сообщил о плане операции «Мельница» и попросил Саттарова как можно скорее выехать с оперативной группой в Хаджикент. Саттаров ответил, что сейчас же выезжает на лошадях с двумя оперативниками и посоветовал, если можно, до их прибытия операцию не начинать.

Пронин едва успел повесить трубку, как в кабинет вошел запыхавшийся Масуд. Исака-аксакала в правлении не оказалось, он ушел домой, поэтому Кадыр-ака отправился за ним, а к Дильдор пошли Салима и Умриниса.

– Опергруппа выехала из Газалкента. – Пронин потуже затянул ремень с кобурой. – Саттаров не советует начинать до его приезда.

– Значит, ты, я, Батыров.

– Невозможно! – В голосе Масуда зазвенели металлические нотки. – Патронов достаточно?

– Хватит.

– Их тоже трое. Шерходжа, караванщик Кабил, Замира. Прихлебателей этих – щеголя Халима, Таджиддина, Кутбиддина – можно не считать. Вряд ли в открытую полезут.

Пронин задумчиво потер щеку.

– Говоришь, большой узел был? Ну тот, который Шерходжа у матери из сундука забрал. А что, если это ручной пулемет?

– Вполне возможно, – насторожился Масуд. – Может, дежурного милиционера с собой взять?

– Нет! – решительно отверг Пронин. – Шерходжа может попытаться освободить Нормата.

– Тоже верно.

– Тронулись!

Погасив свет, они один за другим вышли из комнаты. Проходя мимо дежурного, Пронин окликнул его. Милиционер – медлительный с пышными усами мужчина – поднялся со стула.

– Сегодня будьте особенно внимательны, – предупредил Пронин. Милиционер молча кивнул.

На сури возле чайханы, там, где еще недавно сидел Кабил-караванщик, они увидели Батырова. Пронин удивленно присвистнул.

– Кабил со своими приятелями на мельницу отправился, – сообщил Батыров.

– А оттуда никто не выходил?

– Какая-то женщина в парандже. – Батыров махнул рукой в направлении сельсовета. – Туда пошла.

– Эх! – досадливо выдохнул Пронин. – Говорил же я вам, чтобы никого с мельницы не выпускали.

– Так ведь женщина... – смутился Батыров, вытирая со лба холодную испарину.

– Оружие в порядке? – перебил его Пронин.

– Да, конечно, – Батыров остро переживал свою оплошность. – Та женщина...

– Вполне возможно окажется Шерходжой, – подтвердил его догадку Масуд и взглянул на Пронина, ожидая указаний.

– Останетесь здесь! – жестко приказал Пронин Батырову. – Вон в том тальнике спрячетесь. Задерживайте всякого, кто попытается войти на мельницу или выйдет оттуда. Мужчина, женщина, в парандже, без паранджи – задерживайте.

– Понятно, – голос Батырова дрожал от досады. По тому, как он решительно зашагал к кустам, можно было заключить, что теперь-то уж он наверняка никого не упустит.

Пронин с Масудом, держа наготове оружие, стали спускаться по тропинке слева от мельницы. Здесь, возле поляны, был найден тогда труп Абиджана.

Обогнув мельницу низом, они перебрались по дощатому мосту через арык, прошли вдоль стены усадьбы и попытались открыть ворота. Створки ворот были заложены чем-то изнутри. Убедившись, что открыть их не удастся, чекисты перемахнули во двор через глинобитную стену.

Огромный пес, рыча, бросился на Пронина. Масуд успел перехватить его в прыжке. Зубы зверя сомкнулись на дуле нагана. Масуд нажал на спусковой крючок. Приглушенно погремел выстрел, и безжизненная туша глухо ударилась оземь.

Они вбежали во двор и, тяжело переводя дыхание, приблизились к освещенному изнутри окну. Посреди комнаты за низеньким столиком сидели караванщик Кабил и его приспешники: неразлучная троица. По-видимому, они о чем-то беседовали, но звук выстрела вспугнул их, и теперь все четверо, оторопело озираясь, прислушивались к происходящему во дворе.