Текст книги "Самые громкие мистификации от Рамзеса до Трампа"

Автор книги: Петер Келер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Поэтические вольности

Абеляр и Элоиза

Любовь между учителем и ученицей – дело деликатное, о чем известно не только благодаря заслужившей широкую популярность серии «Аттестат зрелости» из телесериала «Место преступления» (1977) с юной Настасьей Кински в главной роли. Стержень детектива – убийство. Девушка убила ревнивого одноклассника, который собирался изнасиловать ее. Принципиально скандальные, неправомерные отношения взрослого мужчины (здесь – классного учителя) с зависящей от него несовершеннолетней оказываются не в центре внимания. Все иначе в известной истории, случившейся в начале XII века и завершившейся трагически. Речь о романе между парижским философом Пьером Абеляром и его ученицей Элоизой.

Абеляру было около сорока, когда каноник парижского Нотр-Дама по имени Фульбер доверил ему частное обучение своей то ли 16-, то ли 17-летней племянницы Элоизы. Учитель и ученица полюбили друг друга, у них родился сын. Возмущенный этим Фульбер натравил на Абеляра клошаров. Те схватили несчастного (в 1118 или 1119 году) и кастрировали.

Вскоре Абеляр принес монашеский обет и стал аббатом. Просветительскую деятельность он не оставил, что привело к неприятным последствиям: в 1140 году его осудили как еретика – он хотел рационально и диалектически исследовать основы веры и сущности Бога. Абеляр бежал в Клюни, где и умер в 1142 году. Элоиза стала монахиней, ушла в монастырь Параклет, основанный Абеляром под Труа, и умерла в 1164 году уже в чине аббатисы.

Факты неоспоримы. Как и то, что приспешников Фульбера, в свою очередь, тоже оскопили и к тому же ослепили, а вот сам подстрекатель преступления, служитель церкви Фульбер, отделался легким испугом и лишь потерял часть своих должностей.

Сомнения возникают еще при чтении переписки, которую, как утверждается, вели Абеляр и Элоиза. Она свидетельствует об их страстной преданности друг другу, а также о борьбе за богоугодную жизнь, с чем вступала в конфликт их безграничная земная любовь. Переписка состоит из трактата Абеляра («История моих бедствий»), предположительно написанного в 1133 или 1134 году, четырех любовных писем Элоизы и трех назидательных писем Абеляра об идеальной монастырской системе. Элоиза, должно быть, сильно опережала свое время, ведь она выступает за свободную любовь и роли жены предпочитает положение любовницы. Она клянется в глубокой верности, готова последовать за своим любовником даже в ад и вместо того, чтобы «вздыхать о совершенных грехах», может лишь «вздыхать о том, что они уже позади» – да, любовь к Абеляру она ставит выше любви к Богу.

Однако столь сильные эмоциональные излияния и тем более интимные признания не соответствуют мировоззрению начала XII века. Тогда считалось немыслимым выставлять напоказ личную жизнь и ставить частные желания выше веры. И действительно: старейший экземпляр, где собраны автобиография и письма, датируется концом XIII века, а значит, целых 150 лет об Абеляре и Элоизе никто ничего не слышал. Более того, анализ лексики, терминологии и стилистических особенностей показал, что авторов у переписки не двое, а один. К тому же письма содержат информацию, которая противоречит условиям времени и неопровержимым фактам из жизни Абеляра.

Переведя переписку с латинского на французский, Жан де Мен в конце XIII столетия включил ее в свой «Роман о Розе», прославлявший свободную любовь. Возможность того, что ее выдумал сам писатель или его доверенное лицо, столь же недоказуема, сколь и вероятность того, что он был обманут. В первом случае он осознанно, во втором непреднамеренно пользуется фальшивым документом, чтобы проиллюстрировать современный ему конфликт на историческом примере: переписка начала XII века отражает тенденции конца XIII века. Авторы исторических романов поступают так и сегодня – прошлое, которое они описывают, моделируется исходя из потребностей настоящего.

Фальсификатор и вместе с тем поэт

Долгое время ничего не происходило. В 1727 году в церкви в Бристоле, на юго-западе Англии, обнаружились пять старых сундуков, их вскрыли и… потеряли к ним интерес. В извлеченных на свет вещах не нашлось практически ничего, что могло бы подпитать вновь пробудившийся интерес к Средневековью. Даже документы, обнаруженные среди имущества купца и мэра Вильяма Канинга, скончавшегося в 1474 году, не вызвали никакого любопытства. Люди вынимали из сундуков потенциально полезные вещи и ничем другим не интересовались.

Но 40 лет спустя кое-что произошло. Внезапно бристольцы оказались засыпаны находками из средневекового прошлого их города. У продавцов книг и историков появились письма, карты и документы XV века. В частности, сенсацию вызвали стихи то ли монаха, то ли священника по имени Томас Роули, чьим другом и покровителем был Вильям Канинг. Вскоре обнаружились находки из еще более давних времен. В сентябре 1768 года старый мост XIII века заменила новая постройка, и газета «Бристоль Уикли Джорнал» набрала рейтинги с торжественной поэмой 500-летней давности, ярко описывающей великолепие торжественного открытия моста-предшественника.

Отклик на хвалебную поэму был столь велик, что – о, чудо! – на свет вышли оды и другим сооружениям. Всплыли даже городские хроники XI века, написанные монахом по имени Тургот и переведенные Роули со староанглийского на средневековый английский. Да, находки даже прорвались за пределы Бристоля: было обнаружено стихотворение о битве при Гастингсе 1066 года, также написанное Турготом и переведенное Роули.

Принял ли честный бристольский люд все за чистую монету? Это еще под вопросом. Торговцы книжных лавок, историки и журналисты – уж они-то должны были заподозрить неладное, но, вероятно, преследовали коммерческие интересы и понимали, чего жаждет публика. Да и граждане позднее, возможно, сознательно принимали участие в игре. Ведь уже стало известно, что Dunelmus Bristoliensis, якобы написавший панегирик бристольским властям по случаю торжественного открытия моста в XIII веке, – вымышленный персонаж и на деле за ним стоит 15-летний юноша Томас Чаттертон!

Он родился 20 ноября 1752 года. В 11 лет не по годам развитый мальчик, очарованный кельтским прошлым Англии и Средневековьем, начал пробовать себя в поэзии и, отрешаясь от торгашества и пошлой рассудительности мещанства, переносился мечтами в мир искусства. Теперь вспомним, что в 1727 году одним из тех, кто приобщился к сундукам Канинга, был дед Томаса Чаттертона. Так к внуку и попала старинная бумага, которую он использовал для своих подделок! Томас набросал по краям листов стихотворения на якобы среднеанглийском и придумал автора – свое альтер-эго, того самого Роули, который, как и он, носил имя Томас.

Воодушевленный успехом, Чаттертон хотел взлететь выше. За триумфальным стартом в Бристоле последовал короткий, но тяжелый и тернистый путь: еще до того, как вскрылось мошенничество, издатель Роберт Додели не пожелал публиковать книгу с произведениями Роули. Тогда Чаттертон обратился к писателю Хорасу Уолполу, обладавшему определенным влиянием в литературном мире, чтобы под его протекцией представить на суд публике средневековые поэмы. Уолпол с помощью своего друга, поэта и филолога Томаса Грея, раскрыл подделку, однако Чаттертон не оставлял надежд. Он переехал в великий город Лондон, чтобы попытать счастья в газетах и журналах, но все напрасно. Он стучался в закрытые двери, но ему не открывали, и 24 августа 1770 года в возрасте 17 лет Томас Чаттертон, обездоленный и полуголодный, приняв мышьяк, покончил жизнь самоубийством.

Однако семью годами позднее стихотворения «Роули» все же опубликовали. Романтический ореол судьбы их создателя, которую воспели многие именитые писатели (среди них и Вальтер Скотт), породил волну воодушевления, захлестнувшую, в частности, Францию. Драма Альфреда де Виньи «Чаттертон» (1835) спровоцировала череду самоубийств среди молодежи, как когда-то «Страдания юного Вертера» Гёте в Германии. В Томасе Чаттертоне – непризнанном гении, погибшем от непонимания своих же собратьев, – молодые люди нового времени видели себя.

Как бы ни был самонадеян Чаттертон в своем тщеславии, его стихи «Роули», выдаваемые за истинно средневековые, таковыми не являются. Однако благодаря выразительности они считаются примером отточенного мастерства. Имитация древнего языка, полного архаизмов, и нехитрая орфография творят чудеса – только взгляните на приведенные ниже первые строки отрывка, найденного в комнате, где умер Чаттертон: «Awake! Awake! О Birtha, swotie mayde!/Thie Aella deade, botte thouynne wayne wouldst dye, / Sythence he thee for renomme hath betrayde, / Bie hys owne sworde forslagen doth he lye» (swotie mayde – sweet maid: «милая дева»; Aella – имя Элла; botte – but: «но»; ynne wayne – in vain: «тщетно»; Sythence – since: «с тех пор»; thee – you: «тебе»; renomme – renown: «слава»; betrayde – betrayed: «предать»; forslagen – slain: «повергнуть»).

Томас Чаттертон был фальсификатором и вместе с тем поэтом. Но только до тех пор, пока писал на псевдосредневековом английском. Написанные на современном ему английском языке рассказы и стихотворения, которые обнаружили в каморке Чаттертона и ради которых он расстался с вымышленным Роули, с литературной точки зрения никуда не годятся.

Жил да был Шекспир

До сих пор не доказано, кто в действительности написал всё известное общественности как произведения Шекспира. Поговаривают, что их автор вовсе не Шекспир – мелкий лавочник из Стратфорда-на-Эйвоне.

Сомнений нет, автором также не является Уильям Генри Айрленд, ведь он жил на двести лет позже. Впрочем, в конце XVIII века ему почти удалось проникнуть в мир литературы под именем Шекспира. Поначалу то была просто шутка, которую 19-летний Уильям Айрленд, сын книготорговца Самюэля Айрленда, хотел сыграть с отцом, большим любителем Шекспира. Помощник нотариуса, он знал, как составляются документы, и подготовил свидетельство о рождении на имя Шекспира, а далее квитанции и судебные записки, дабы приумножить редкие источники, свидетельствующие о жизни поэта. Затем в качестве кульминации он составил первый договор Шекспира с издателем, где прояснялся вопрос об авторстве. Автор – уроженец Стратфорда.

Отец ничего не заподозрил, наоборот, до того обрадовался, что сын решил выступить по полной. Уильям подкинул отцу две драмы собственного сочинения: «Вортигерн и Ровена» – история любви на фоне завоевания Англии англосаксами, и «Генрих II». Затем оригинального «Короля Лира», раннюю версию «Гамлета», а также любовную лирику и любовные письма, и из тьмы веков проступил загадочный адресат сонетов Шекспира. Нет, сонеты посвящены не мужчине, как опасались некоторые, а жене Шекспира Анне Хатауэй.

Мысль, что сын над ним шутит, не закрадывалась в голову отцу. Вместо этого Самюэль Айрленд – столь же добросовестный, сколь и предприимчивый – решил издать все найденные произведения как книги. В 1796 году он отдал их в печать. Тогда же ему удалось продать пьесу «Вортигерн и Ровена» лондонскому театру Друри-Лейн за 300 фунтов стерлингов и за свою долю в прибыли.

Но после публикации все покатилось по наклонной. Сенсация обернулась провалом на книжном рынке, поскольку 31 марта 1796 года критик Эдмонд Мэлоун в анализе на 400 страниц под заголовком An Inquiry into the Authenticity of Certain Miscellaneous Papers and Legal Instruments («Проблема подлинности некоторых разрозненных текстов и легальность документов») резко негативно высказался по вопросу подлинности манускриптов и документов, окрестив все без исключения галиматьей.

Спустя два дня – другая неудача: 2 апреля провалилась премьера драмы «Вортигерн и Ровена», что совсем не типично для пьесы Шекспира. Литературный мир быстро выследил зачинщика фейка – Самюэль Айрленд-старший! Напрасно тот уверял в своей невиновности, напрасно сознался во всем его сын. Напрасно, потому что отца знали как образованного человека, любителя Шекспира, а о поэтическом таланте сына никто понятия не имел. Даже отец. Публика не возмущалась, когда впоследствии Уильям публиковал романы под собственным именем. Правда восторжествовала лишь спустя 80 лет. В 1876 году Британский музей приобрел архив Айрлендов, и не осталось сомнений как в невиновности отца, так и в авторстве сына.

«Гой ты, солнце наше, крепость Вышеград!»

В начале XIX века молодые чешские интеллектуалы заинтересовались историей своего народа и занялись поисками исторических документов, но нашли крайне мало. После Тридцатилетней войны габсбургская Австрия насильственно вернула Чехию в католичество и германизировала высшие слои общества, из-за чего чехи лишились культурной и политической элиты. Чешская наука и литература отныне не существовали. Театры, школы, Пражский университет, образование, торговля и управление – все немецкое. Чешские ученые говорили и писали на немецком, ибо их родной язык не был языком науки.

Даже обращение к временам до Тридцатилетней войны принесло мало утешения. Немцы имели «Песнь о Нибелунгах», могли похвастаться миннезингерами и монументальными придворными эпическими поэмами Готфрида Страсбургского и Вольфрама фон Эшенбаха, а вот в чешской литературе царила пустота.

Нужно срочно все менять! В 1816 году поэт Йозеф Линда, 27 лет от роду, обнаружил «Песнь о Вышеграде», датируемую XIII веком и написанную на древнечешском языке. Через восемь лет этот героический эпос перевели на немецкий. Начинается «Песнь» так:

 
Гой ты, солнце наше,
Крепость Вышеград!
Ты стоишь бесстрашно
На крутых холмах,
На скале отвесной.
Всем врагам на страх.
 

Заканчивается эпос победой над врагами. Последние четыре строки в тогдашнем переводе буквально звучат так:

 
С горы битва переместилась в равнину:
Враги дрогнули,
Враги побежали,
То был их крах – они проиграли.
 

Год спустя, в 1817-м, поэт Вацлав Ганка, коллега Линды по перу, обнаружил в подвале церкви Святого Иоанна в Кенигинхофе (город в Восточной Богемии, ныне Двур-Кралове-над-Лабем) кипу листов, содержащих 14 древнечешских песен и поэм, созданных в IX–XIV веках. Как и «Песнь о Вышеграде», Краледворская рукопись повествует об исторических событиях, будоражащих национальное самосознание чехов. Например, о победе над королем Людвигом в 805 году, об изгнании поляков из Праги в 1004 году, о неизвестно когда состоявшемся триумфе над саксонским войском, о разгроме татар в 1241 году в битве при Оломоуце.

В 1818-м, опять-таки всего через год после обнаружения Краледворской рукописи, последовало третье открытие. В пражский Национальный музей доставили анонимную посылку, и в ней обнаружились четыре пергаментных листа с древнечешскими текстами, созданными примерно в IX–X веках. Найденный в замке Зелена Гора конволют получил название «Зеленогорская рукопись». Частью ее была и песнь-поэма «Суд Либуши», воспевающая Либушу – победительницу всех и вся, в том числе и немцев, мифическую праматерь средневековой чешской королевской династии Пржемысловичей.

На публикацию с радостью откликнулись чешские ученые и литераторы. Чешский язык возвысился до почтенного языка литературы и культуры, а чешская история обогатилась блистательными победами. Но ясное дело: с песнями что-то неладно. Недоверие вызвали не только временная близость этих открытий, но и несогласованность описанных сюжетов с историческими фактами. Однако тех, кто сомневался в подлинности песен и отрывков поэм, обозвали склочниками за «чрезмерную критику» и обвинили в желании «разорить чешское Средневековье». Вопрос о возможной фальсификации текста отмели как несущественный, ведь, выражаясь словами писателя Вацлава Алоиса Свободы, «восхищение <…> оправдано ценностью самой поэзии, и не имеет значения, где и когда она создана». Вацлав Алоис Свобода в 1824 году перевел все тексты на немецкий, дабы о жемчужинах чешской литературы узнали и за пределами Богемии.

В том же 1824 году богослов и лингвист Йозеф Добровский, обратившись к общественности, без обиняков заявил, что рукописи – фальсификация. Более того, этот нарушитель спокойствия сообщил: «Я лично знаю фальсификаторов, я учил их старославянскому и русскому языкам». Он не назвал имен, но догадаться легко: это Йозеф Линда и Вацлав Ганка в 1819 году переводили «древнечешские» тексты на современный чешский. И вот на что намекал Йозеф Добровский.

На фальсификации Линду и Ганку вдохновили сколь известные, столь и выдуманные «Поэмы Оссиана» Джеймса Макферсона. «Поэмы Оссиана» – мнимый старошотландский эпос III века – с энтузиазмом встретили по всей Европе. Линда и Ганка использовали вышедший в 1792 году русский перевод Ермила Ивановича Кострова и переделали его на свой лад. На русский оригинал указывают не только внешняя форма и особенности правописания, но и язык, даже с учетом его архаичной выразительности и старинных метафор. Русские слова можно найти в Краледворской и Зеленогорской рукописях. А в «Песне о Вышеграде» пройдохи Ганка и Линда, знавшие сербский, вольно переложили сербскую «Песнарицу».

Спорные тексты, тем не менее, полезны и интересны не только с политической, но и с художественной точки зрения. Они вдохновили чешских музыкантов, художников и писателей на новые творения. Фальсификация под средневековые тексты несомненна, но Ганка и Линда почитаются и поныне, ведь они сыграли решающую роль в возрождении и обновлении чешского языка и литературы. Наряду с этим учли и замечание Добровского: «Нельзя похваляться ложной историей. Достаточно и того, что есть в нашей настоящей истории. Ложь – удел тех, у кого нет ничего другого». Произведения, созданные Йозефом Линдой и Вацлавом Ганкой, признаны выдающимися образцами поэзии начала XIX века и занимают важное место в предромантической эпохе чешской литературы.

К вопросу о «Годах странствий»

Гёте ошарашен. Только на Лейпцигской весенней ярмарке 1821 года он смог выпустить на рынок долгожданное продолжение романа «Годы учения Вильгельма Мейстера», написанного в 1795–1796 годах, – «Годы странствий Вильгельма Мейстера». Издатель книги – Иоганн Фридрих Котта. Тираж продавался в Штутгарте и Тюбингене. Но в то же время появляются вторые «Годы странствий Вильгельма Мейстера» – отпечатаны Готфридом Бассе в Кведлинбурге. Имя автора романа не указано. Ну и что?

Гёте придерживался мягкой позиции в вопросах интеллектуальной собственности. Он и сам кое-что заимствовал у других авторов. «Я многим обязан грекам и французам, я в неоплатном долгу перед Шекспиром, Стерном и Голдсмитом!» – признавался он своему другу Иоганну Петеру Эккерману. Да и подобные действия со стороны других писателей он одобрял: «Вальтер Скотт заимствовал одну сцену из моего "Эгмонта", на что имел полное право, а так как он подошел к делу с умом, его остается только похвалить. <…> "Преображенный урод" лорда Байрона – порождение Мефистофеля, и это работает!»

В 1821 году быстро выяснилось, какая из работ Гёте подлинник, а какая – подделка, тем более что автор последней не жалел слов для критики в адрес Гёте: мол, тот, может, и мастер формы, но из-за противоречивости характера создает только таких мятущихся персонажей, как Вертер или Фауст. Его герои «не обладают твердой волей, ясным сознанием, уверенной силой и истинным мужеством». Гёте не способен создавать что-то поистине прекрасное и возвышенное за неимением глубокого содержания, отсутствием «идей», «высоких размышлений», «правды, справедливости» и – не в последнюю очередь – «благочестия», его сочинения пусты.

Никто не знал автора этой замаскированной под роман инвективы, получившей благосклонные рецензии и вызвавшей широкий общественный резонанс. В 1822-м, через год после того, как осенью 1821-го вышел уже второй том фальшивых «странствий», неустановленный автор сообщил в своем письме: «Фальшивые "Годы странствий Мейстера" стали настольной книгой. Противники Гёте ликуют: кто-то облек недовольство писателем в слова!» Тем временем реальные «Годы странствий» удостоились скорее поверхностных льстивых отзывов.

В 1824 году появился двухтомник «Годы наставлений Вильгельма Мейстера» – тоже изданный Готфридом Бассе, и это не улучшило настроение Гёте. Более того, один из главных героев этих «Наставлений» не находит ничего лучше, чем сказать про настоящего «Мейстера» Гёте: «Да, кое-что писано изящно». И добить: «Но если это и есть ваш Гёте, над ним стоит посмеяться!»

А ведь автора фальшивых «Странствий» уже два года как раскрыли – еще в конце 1822-го. Им оказался Иоганн Фридрих Вильгельм Пусткухен из Лемго. Но изобличение самозванца проблем не решило. Напротив, когда появился трактат «Гёте и Пусткухен, или О "Годах странствий Вильгельма Мейстера" и их авторах», в котором обе работы были тщательно сопоставлены – и не в ущерб Пусткухену, чаша терпения Гёте переполнилась. Он излил свой гнев в «Кротких ксениях», склоняя Пусткухена как «негодяя», «вошь», «треклятого демона» и «пустомелю».

Но литературный мир устал от игр. Пусткухен, по основной профессии протестантский пастор, а попутно религиозный консервативный писатель, сочинял посредственные стихи, рассказы и педагогические эссе. Раньше литературная публика забавлялась, а теперь выставляла его бездарным, и, наконец, Август фон Платен не выдержал и обозвал его так: «глаза завидущие».

Тем не менее «глаза завидущие» до 1828 года публиковали дальнейшие тома своего варианта «Странствий», в итоге их вышло пять. В сентябре 1828-го, когда шумиха улеглась, Гёте вернулся к работе и пересмотрел собственного «Вильгельма Мейстера». В 1829 году вышла новая, значительно расширенная и переписанная версия истинных «Странствий».

«Причудливые пути, которые пришлось пройти этой книжице при первом ее издании, подарили автору хорошее настроение и достаточное удовольствие, чтобы уделить ей новое, двойное внимание», – вещал теперь олимпиец с позиции обретенного превосходства. Гёте откровенно признавался: «Оказалось, весьма занимательно разобрать работу и перестроить ее с нуля так, чтобы все то же появилось снова, но в совершенно ином виде». Без Пусткухена Гёте не приложил бы столько сил к своему «Мейстеру».