Текст книги "Не ангел"

Автор книги: Пенни Винченци

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Однако и работать становилось безумно трудно. Две работницы, которых Селия наняла в качестве секретарей и агентов, подали заявление об уходе, чтобы работать на военной фабрике, и теперь в распоряжении Селии оставались только двое служащих. Помимо прочего, им с ММ все чаще и чаще приходилось выписывать счета.

Вечерами они подолгу просиживали в подвале на Чейни-уок, работая и краем уха прислушиваясь к падению бомб.

– Кому все это нужно! – возмущалась ММ, но Селия убеждала ее, что нельзя так думать.

Если они все же проиграют войну, издательству не выжить при долге им эдинбургского «Джеймс Тин» или оксфордского «Блэкуэлл». Долг уже составил несколько сотен фунтов. Временами предательская мысль мелькала в голове Селии: «упаковать» «Литтонс» до конца войны, а затем снова открыть его, но она всегда отвергала эту мысль. Другие издательские дома продолжали бороться за выживание, и отсутствие «Литтонс» на рынке будет очень на руку «Макмиллан» или «Коллинз». А когда настанет время снова открыть «Литтонс», они растеряют всех клиентов. Кроме того, Оливер доверил ей дело – ей и ММ, и они не имели права его провалить. Это было самое малое, чем они могли отблагодарить его за все, что он для них сделал. Для них и своей страны.

Бомбежки участились. Старые цеппелины уступили место гораздо более современным машинам, способным преодолевать расстояния в тысячу миль, так что теперь было вполне реально долететь от Берлина до Лондона и обратно. Часто Селия, ММ, миссис Билл и Брансон, отсидевшись в подвале, выбирались оттуда после налета и вместе шли в ночной город, чтобы выяснить, что разбомбили. Как-то ночью бомбежки приблизились к ним вплотную. В темноте они мало что видели, но наутро оказалось, что в Грин-парке, прямо у заднего входа в гостиницу «Риц», образовалась огромная воронка, в самой гостинице выбило половину стекол в окнах, выходящих на Пикадилли, а над территорией Букингемского дворца прошел ливень шрапнели.

Все страшно устали. Даже ездить в Биконсфидд, чтобы повидать детей, стали намного реже. Селия знала, что по приезде туда столкнется с множеством других проблем: капризами близнецов, сложностями, которые испытывала мисс Эдамс на занятиях с ними, тревогой Барти по поводу Билли, бесконечными мокрыми пеленками Джея после каждой ночи. И хотя последнее не касалось ее непосредственно, ММ постоянно переживала из-за этого и делилась с Селией своими страхами – в общем, проблемам не было конца.

А Селия так скучала по Оливеру: она бы раньше никогда не поверила, что может так скучать. Она тосковала по голосу мужа, его улыбке, когда он входил в комнату, по всем счастливым, суетливым разговорам о детях и более серьезным беседам об издательстве, даже по их вечным спорам относительно авторов, бюджета, должностных повышений и издательской стратегии. Мечта о том, чтобы делить с ним все эти заботы, казалась почти несбыточной. А держать «Литтонс» на плаву в финансовом отношении становилось все труднее и труднее: продажи падали, цены росли, помещение приходило в негодность. В крыше была дыра, образовавшаяся в том числе и от бомбовых ударов, и из нее текло: ежедневно утром и вечером под ней меняли ведра, и с каждым разом ведра наполнялись все быстрее. На самом деле нужно было полностью менять крышу, но они просто не могли себе это позволить, да и того, кто мог бы им помочь, тоже не было. Строителей и кровельщиков катастрофически не хватало, даже трубочистом работала женщина, заменившая своего мужа. То была замечательно бодрая и храбрая дама. Когда она заканчивала работу, Селия и ММ поили ее чаем с тостами, если не было печенья.

– По мне, это куда лучше, – наливая чай в блюдечко, говорила трубочист. – Уж лучше каждый день торчать наполовину в трубе, чем наполовину в кадушке с бельем.

– Нужно сделать книгу о том, каково пришлось женщинам за эти годы. Мы могли бы так и назвать ее: «Женщины на этой войне», – предложила Селия.

ММ согласилась и добавила, что часто задумывается, есть ли вообще на свете такая ситуация, которую Селия не пожелала бы обратить в книгу. Та с улыбкой ответила, что таковой не припомнит.

Уборщиц не осталось, и их работу приходилось выполнять Селии и ММ. Некоторые из женщин помоложе отказались, заявив, что приходят на службу не затем, чтобы убираться. Селия твердо заявила: раз они не желают этого делать, тогда уборкой займется она сама. Она так добросовестно мела и мыла полы вокруг их столов, что те усовестились и согласились помочь, но за дополнительную плату, иначе получится, что они выполняют две работы за тот же оклад. Селия ответила, что выполняет около дюжины разных работ, и ничего, но, конечно, подобное сравнение едва ли было справедливо. И она, и ММ, несмотря на высокие налоги – теперь ставка составляла шесть шиллингов с фунта, – по абсолютным меркам оставались людьми богатыми: они по-прежнему жили в большом, удобном, пусть и холодном, доме и часто имели на столе парное мясо и овощи, привезенные из Эшингема. Положение с продовольствием снова ухудшилось, несмотря на введение пайков. В газетах писали, что в январе в очередях на рынке «Смитфилд» выстраивалось до четырех тысяч человек ежедневно и около миллиона – каждую неделю, и это только в Лондоне.

Но была и еще одна тревога, неотступно преследовавшая Селию даже в самые удачные дни: прочность их брака с Оливером. Ведь муж, похоже, более не испытывал к ней как к женщине никакого желания. Бывало, Селия проводила ночи напролет, уставившись в темноту, одна в своей постели. Она вспоминала, как они лежали вместе, как Оливер ее любил, чувствовала во рту его вкус, впускала его в свое изголодавшееся тело, двигалась в такт ему, в такт своему удовольствию, стонала от этого и потом лежала, благодарно утоленная, слушая, как он говорит ей о своей любви.

Последний раз, когда Оливер приезжал домой, он едва поцеловал ее и только иногда слегка касался губами ее губ. Теперь вспоминать это было невыносимо, так как она, возможно, никогда больше его не увидит. Каждую ночь муж отворачивался от нее и засыпал изнуренным сном, а по утрам, надеясь на ответ, на то, что он уже не столь утомлен, она робко искала его рукой и алчущим ртом, но он поспешно выбирался из постели под тем или иным предлогом и шел в ванную, чтобы появиться оттуда уже одетым, избегая ее взгляда. Муж постоянно повторял, что по-прежнему любит ее, но влечения к ней, похоже, не испытывал. Помимо чувства обиды и отверженности, Селия физически испытывала раздражение и досаду. Порой она просыпалась от иных снов, скорее эротических, а не дурных, изнывая при этом от желания, а порой почти от оргазма, что делало ее еще несчастнее. Она попыталась поговорить об этом, спросить Оливера, что случилось, но он оборвал ее:

– Не нужно, Селия, умоляю тебя. Для меня это невыносимо. Прости, я не желаю говорить больше того, что сказал.

В эти последние несколько месяцев она стала замечать за собой – во всяком случае, до того момента, как пришло известие о ранении Оливера, – что хищно поглядывает на других мужчин, ища по меньшей мере подтверждения тому, что не стала уродливой и непривлекательной. Она полужелала-полубоялась, что домой снова приедет Джек; и на сей раз сопротивляться ему ей будет непросто.

Селии очень нравились некоторые из пациентов Эшингема, особенно один, высокий, темноволосый и чрезвычайно красивый человек, он лишился на фронте глаза, а в прошлой, казавшейся теперь сном жизни был преуспевающим адвокатом. Ему тоже очень нравилось беседовать с Селией, смешить ее; иногда, если она бывала свободна и ей удавалось ускользнуть от детей, она сидела с ним. Как-то вечером она обнаружила в отцовском погребе бутылку кларета и захватила ее с собой к нему в комнату. Они попивали вино и доверительно разговаривали. Он рассказал, что преданно любил свою жену, приехал домой в отпуск и застал ее в постели с другим.

– Я думал, что сейчас же убью их обоих, а потом застрелюсь сам, и до сих пор не понимаю, что меня остановило. Я привык убивать и не был безусым юнцом, попавшим на фронт в четырнадцатом году. Но в конце концов я просто ушел – во мне уже не осталось прежней страсти.

– Похоже, война убивает страсть, – печально сказала Селия, – сексуальную страсть, – и тут же поспешно уставилась в стакан, осознав, что он может понять ее слишком буквально.

Он мгновение смотрел на нее и затем мягко произнес:

– А знаете, это так. Мужчина находится где-то далеко, все время думает о жене, о том, как любит ее, но то зверство, которое происходит рядом, встает между ним и его воспоминаниями. Это сложно объяснить. Не отчаивайтесь, Селия. Вы – все, что у нас осталось, понимаете? И страшно нужны нам. – И вдруг он улыбнулся: – Надо же, это, видать, кларет во мне заговорил. Виноват.

Этот разговор как-то успокоил Селию, восстановил ее преданность и верность Оливеру.

– Догадываюсь, что у тебя на уме, – слегка подтрунивая, сказала мать несколько дней спустя. – Сорок пять лет я не придавала никакого значения выходкам Бекенхема. Ты себя тоже не вини, он чрезвычайно красив.

– Не говори никому, хорошо? – засмеявшись, шепнула Селия.

– Конечно не скажу. Я научилась держать язык за зубами. По своему опыту знаю: секрет счастливого брака состоит в том, чтобы никогда никому ничего не рассказывать.

Внезапно вспомнив историю с Джорджем Пейджетом, Селия взглянула на мать:

– Мама, это правда, что…

Леди Бекенхем запрокинула голову и расхохоталась:

– Джордж? О да! Абсолютно. С ним я сохраняла здравый рассудок, проходя через всех горничных супруга. И всех внебрачных Бекенхемов…

Селия никогда прежде не задумывалась об этом.

– Боже! Неужели были и внебрачные дети?

– Конечно. Твой отец никогда толком не предохранялся. Эти девицы помешаны на его графстве. Нам пришлось помогать по меньшей мере трем мелким бастардикам. Ну, сейчас-то они уже не такие мелкие. Одна девица грозила нам большими неприятностями. Пришлось откупаться от нее. Конечно, она не могла в том открыто сознаться. Говорила, что нам просто нравится проявлять заботу о своих работниках или что-то в этом роде.

– Господи, я никогда даже не догадывалась…

– И хорошо. Надеюсь, немногие догадывались. Но Джорджа я очень любила. А он меня. Его жена, конечно, знала обо всем, но она ненавидела секс, так что ее это устраивало. Во всех отношениях хороший расклад.

– Да. Да, понятно. – Селия умолкла.

Прагматический подход к браку людей поколения ее матери всегда приводил Селию в недоумение. Она задавала себе вопрос, как поступила бы сама, если бы встретила кого-то другого, невероятно привлекательного для себя, или же если бы Оливер никогда больше не пожелал ее. Ни то ни другое, конечно, не укладывалось в ее воображении. Совершенно не укладывалось.

– Должно быть, он погиб, – напрямую сказала она ММ на десятый день. – Он уже написал бы сам, дал бы мне как-то знать. Это единственное объяснение.

– Селия, повремени со своими выводами. Представляю, какая там неразбериха, столько боев, столько потерь…

– Да-да, я знаю. Но одна из функций ведомства – писать письма. Это их работа. Поэтому даже если бы он был… очень слаб, – она помедлила, подыскивая слова, – или действительно тяжело ранен, то поручил бы кому-то написать за него. Это точно.

– Но, Селия, может быть, он слишком болен?

– ММ, если бы он был слишком болен, то сегодня его уже не было бы в живых. Условия в госпиталях там ужасные. Ведь они перегружены ранеными и плохо оборудованы.

– Откуда ты знаешь?

– На днях говорила кое с кем из тех, кто там был. Эту женщину отослали в госпиталь, поскольку ее ранило, когда она сидела за рулем «скорой». Она говорит, что там чудовищно. Просто кошмарно. Ей запрещено рассказывать обо всем, что там творится, поскольку это подрывает боевой дух и будоражит общественность. Но она навещала кого-то в Эшингеме и, едва начав рассказывать мне, уже не могла остановиться. Я… я тебе не говорила. Она сказала, что на пункт «скорой помощи» им часто привозили тяжелораненых, которым они могли оказать только первую помощь. Наложить повязку, дать антисептик и глоток воды. И все, до тех пор пока раненые не попадали в настоящий военный госпиталь, а это два с лишним часа быстрой езды оттуда. Еще она говорила, что иногда впадала в панику, хотела сбежать. Даже в госпитале солдатам часто приходилось подолгу ждать, прежде чем ими займутся. Хирурги работают круглосуточно. Иногда буквально валятся от усталости. – И вдруг Селия засмеялась: – Представляешь, она рассказала об одном хирурге, который оперировал с сигаретой во рту. И пепел все время сыпался на пациента, а врач говорил ему: «Не суетитесь, все стерильно». Надо будет использовать этот факт для военных дневников. Как бы там ни было, Оливеру не светит ничего хорошего.

– Господи, ужас какой, – сказала ММ. И подумала о другом солдате в другом полевом госпитале, о котором почти каждый день молилась в надежде, что тот умер мгновенно, не успев ничего понять.

– Да. Поэтому не пытайся внушить мне, что все в порядке, ММ, так не может быть, я знаю. Это невозможно. Я предпочла бы оставить надежды, честно говорю. Для меня лучше не питать их. Оливер погиб. Я знаю. – Наступило молчание. Она посмотрела на обручальное кольцо и покрутила его на пальце. Потом глубоко вздохнула и полными слез глазами взглянула на ММ, силясь улыбнуться. – Как ты смотришь на то, чтобы вечером куда-нибудь сходить?

– Сходить? Ну… что ж, пойдем, может быть, в…

– Давай в Олд-Вик[17]. Ты же знаешь, его никогда не закрывают. Стоит пойти хотя бы для того, чтобы услышать Лилиан Бейлис, если вдруг случится налет. Она просто не позволяет уйти. Выходит на сцену и говорит: «Те, кто желает покинуть зал, пожалуйста, поспешите. Мы продолжаем». Естественно, никто не уходит. Мы-то уж точно не уйдем, верно? Давай сходим, это подбодрит меня. В «Ричарде Втором» играет Сибил Торндайк, а мне она так нравится. Ну что, идем?

ММ ответила, что согласна.

– Хорошо. Во время ланча я постараюсь достать билеты. А теперь нужно кое-чем заняться. В гранках все больше и больше ошибок. Похоже, набор – то дело, в котором мужчины сильнее женщин.

Барти думала, что никогда в жизни еще не была так счастлива. Впервые она почувствовала, что нужна кому-то. Ей очень нравилось жить в деревне, ходить по полям и лесам, сочинять истории, которые она потом записывала и отсылала Уолу. Ей нравилось помогать по хозяйству в поместье, собирать куриные яйца, косить сено – лето выдалось хорошее, и забот было много. Барти очень любила занятия с мисс Эдамс. Близняшки теперь стали по-настоящему милыми – строгая бабушка держала их в узде, и девочки беспрекословно выполняли свои обязанности: заботились о Саже и маленьком красавчике ньюфорестском пони по кличке Гораций. Он предназначался для всех детей, но катались на нем только близнецы и маленький Джей, потому что ни Барти, ни Джайлза лошади не интересовали.

Близняшки становились изумительно красивыми девочками, с блестящими темными волосами и огромными карими глазами, и они были миниатюрные, точно куклы. Девочки очень походили друг на друга внешне, да и по характеру, и никогда не разлучались. Разговор они вели всегда от первого лица множественного числа: «Мы не любим кашу», «Мы терпеть не можем арифметику», «Мы сегодня ни разу не упали с Горация», «Мы вычесали Саже шерсть». Пациенты обожали их, потому что девочки всех здорово развлекали. Привыкшие за все это время к увечьям офицеров, они подолгу простаивали рядом с безногими и безрукими людьми, рассказывали им, что делали за день, пели им песни, расспрашивали о войне и о том, не знают ли те, где их папа. Даже тяжелораненые и контуженые офицеры радовались их веселой бескорыстной заботе. Однажды леди Бекенхем наблюдала из дома, как Венеция держала безудержно трясущегося человека за одну руку, Адель – за другую, и при этом обе ободряюще заглядывали ему в лицо и уверяли, что скоро ему станет лучше.

– Весьма похвально то, что вы сделали для этого бедняги сегодня утром, – позже сказала она и, когда в следующий раз приехала Селия, объявила ей, что та может ими гордиться. – Все это сослужит им добрую службу в жизни, – заключила она, – помяни мое слово.

Барти и Джайлз по-прежнему оставались большими друзьями. Джайлз уже сильно подрос, и каждый раз, когда он возвращался домой, рост его, казалось, увеличивался на несколько дюймов. Он признался Барти, что теперь очень полюбил школу и ему жаль из нее уезжать.

– Но почему? Разве там нельзя остаться? – спросила Барти, а Джайлз несколько свысока посмотрел на нее и ответил, что, когда тебе исполняется тринадцать лет, ты идешь в паблик-скул[18], и ей это должно быть известно. Барти ответила, что не знала, а если бы знала, то не задавала бы вопросов.

Снова взглянув на Барти, Джайлз положил ладонь ей на руку.

– Прости, Барти, прости меня, – добавил он. – Может, погуляем, построим запруду на ручье, который мы тогда с тобой нашли?

Она согласилась и, запрыгав, пообещала, что по пути туда обгонит его вперегонки. Потом они строили запруду, и дружба была полностью восстановлена. Но подобные эпизоды напоминали Барти, что она не совсем такая, как он, что между ними по-прежнему лежит пропасть и ничто ее не устранит.

Но лучше всего, что рядом с ней Билли – брат, настоящий член ее семьи, они равные и родные по крови. Барти уже не чувствовала себя посторонней для Билли. Она была нужна ему и оттого счастлива. Билли тоже казался счастливым, он усердно трудился, хотя ему приходилось нелегко: деревянная нога плохо сидела и была неудобной. Он постоянно падал на скользком дворе, когда пытался ходить без костыля или когда скользил сам костыль. Поэтому Билли ходил весь в синяках и ссадинах, но никогда не жаловался и поднимался на ноги сам, отказываясь от помощи.

– Не хочу, чтобы мне оказывали милость, – свирепо говорил он при этом. – Коли я не справляюсь с работой, стало быть, придется уйти.

Леди Бекенхем относилась к такому поведению с уважением, нещадно критикуя работу, если она не отвечала ее чрезвычайно высоким стандартам.

– Эта лошадь еще грязная, вот здесь, взгляни-ка, за холкой, – бывало, говорила она. – Для конюха это никуда не годится, Билли. Давай-ка переделывай. Кстати, хомут закреплен неверно, я тебе дважды показывала. Что с тобой, Билли?

И он стоял с пунцовым лицом, закусив губу, но никогда не искал ни оправданий, ни особого отношения, даже тогда, когда растянул запястье и был вынужден несколько дней ходить с рукой на перевязи.

– Не смей мне помогать! – накинулся он на Шейлу, девушку-грума, когда та предложила наполнить за него поилки. – Я прекрасно справлюсь сам.

И Барти видела, что Билли в самом деле справляется.

– Боже мой. Это ужасно, – сказала Селия вслух.

Она сидела на диване у себя в кабинете, просматривая отчет о продажах за предыдущие три месяца. Цифры и впрямь были безрадостные. Успехом пользовались только «Фронтовые письма» и новая антология поэзии, все остальное – словари, справочники, репринтные издания классики, даже детская литература – расходилось плохо, едва-едва. Правда, в текущем квартале они не выпускали популярной художественной литературы. Это, возможно, и помогло бы. Но… такая сумма позволит только покрыть расходы, что уж говорить о прибыли. Господи, что, в конце концов, еще нужно сделать, какие еще идеи достать из своей нищей сумы, чтобы спасти «Литтонс»? Возможно, подумала Селия со страхом, возможно, это тоже знак, что Оливер не вернется. Как она посмотрит мужу в глаза: ей была вверена судьба издательства, а она привела столь успешное предприятие к разорению? Ну, допустим, не привела – пока. Нужно срочно искать выход. Хоть какой-то. Глупо пренебрегать популярной беллетристикой. Селия знала, почему так вышло: она была очень занята, все делала сама, не оставалось времени сесть и спланировать работу. Так, это нужно менять. Теперь же. Немедленно. Остаток утра она потратит на обдумывание стратегии. Селия потянулась к столу и сняла трубку телефона.

– Никаких звонков, миссис Гоулд. Никого. Я занята.

– Хорошо, леди Селия. Но…

– Никаких «но». Никаких звонков. Никаких посетителей.

– Прошу прощения, – произнес чей-то голос. Прекраснейший, музыкальный, глубокий голос, голос актера. – Слишком поздно. Один посетитель уже здесь.

Селия подняла голову: перед ней стоял человек самой восхитительной внешности, какую ей когда-либо доводилось видеть. У него были волосы цвета темного золота, блестящие синие глаза и удивительно густые брови. Он был не очень высокого роста, ниже Оливера, довольно плотного сложения и очень широк в плечах. Черты его лица отличались безупречной правильностью; в целом он походил скорее на звезду экрана: нечто среднее между Дугласом Фербенксом и белокурой версией новой итальянской кинозвезды – Рудольфо Валентино. На нем была офицерская шинель, надетая на обычный темно-серый костюм, и, когда мужчина шагнул навстречу, протягивая руку, Селия заметила, что он сильно хромает.

– Себастьян Брук, – сказал он, улыбаясь ей самой прекрасной, широкой, радушной улыбкой, – мой агент говорит, что вам нужна детская книжка. Я тут написал одну. Можно вам рассказать о ней?

На всю жизнь Селия запомнила то утро. Не из-за колдовского присутствия Себастьяна Брука, не из-за написанной им волшебной повести-фантазии «Меридиан», полной такого очарования, юмора и оригинальности, что ей с трудом верилось, что кто-то другой из издателей ее уже не купил; даже не из-за неповторимого момента, когда позвонила Дженетт Гоулд и сказала: «Леди Селия, тут…», а она оборвала ее словами: «Миссис Гоулд, я предупреждала, никаких звонков, неважно, откуда они», и миссис Гоулд ответила: «Но, леди Селия, это ваша мама», а она, решив, что это по поводу Билли, Барти или близнецов, произнесла: «О господи» – и попросила Себастьяна Брука извинить ее и взяла трубку, и мать почти скороговоркой – как текст телеграммы, так, чтобы ключевая часть сообщения не потерялась, – сообщила: «Селия, Оливер жив, в госпитале, поправляется, руки-ноги целы, ранение шрапнелью в живот, приедет домой, как только сможет двигаться». Не потому даже, что она разрыдалась, а затем беспомощно, почти истерично рассмеялась, и поднялась, и попросила Себастьяна Брука извинить ее, потому что ей нужно срочно пойти к золовке; не потому наконец, что увидела ММ в слезах радости и облегчения и даже в своем счастье остро почувствовала ее храбрость и великодушие. Селия навсегда запомнила это утро, потому что впервые с тех пор, как много лет назад она остановила свой взор на Оливере, другой мужчина, пусть и ненадолго, напрочь вытеснил его из ее головы и сердца и даже дал на время забыть свои горькие мысли о его вероятной смерти.

Часть третья

1918–1920

Глава 15

– Оливер! Оливер, дорогой мой, не надо, не плачь. Разве ты не слышал, что я сказала? Войне конец! Только что звонила ММ, спрашивала, знаем ли мы. Оливер, не надо, не надо, пожалуйста…

– Прости, – вытерев глаза тыльной стороной ладони и хорошенько высморкавшись, проговорил он. – Да, конечно, слышал.

– Но… – Селия не отрываясь смотрела на мужа. – Оливер…

– Селия, это замечательная новость, просто потрясающая. Правда, боюсь, мне трудно разделить вашу радость. Взгляни на меня, вспомни тех парней, молодого Билли, подумай об отце Джея. Ради чего все это? Но теперь, по крайней мере, больше не будет убитых, не будет раненых.

– Да. Да, конечно, не будет.

Селию поразила, даже обескуражила реакция Оливера. ММ сказала, что Лондон просто ревел от восторга, король вышел на балкон Букингемского дворца, незнакомые люди брались за руки и пели «Правь, Британия», на Трафальгарской площади плясали и шумели толпы народа. «Мы выиграли войну?» – «Да, мы победили!» Это звучало волнующе, радостно, придавало высший смысл всем страданиям минувших четырех лет. А здесь, в доме ее матери, ее муж рыдал.

Селия вздохнула, изо всех сил стараясь быть терпеливой, что ей часто приходилось делать в те дни. Позже она узнала от Сильвии, что юный Фрэнк с недоверием воспринял распоряжение о прекращении огня на передовой. Он приказал удерживать позиции в течение еще нескольких часов, и солдаты выполнили его приказ. В одиннадцать часов утра немцы сложили оружие.

– Вот это было событие! Кое-кто из наших даже обменялся с немцами папиросками, но потом вмешались офицеры, сказали, что не положено. Похоже, ни один солдат не мог по-настоящему поверить в то, что войне конец. И большинство солдат и офицеров в тот момент думали об одном и том же: ради чего погибли миллионы людей? Кто за это ответит?

Оливер вернулся с фронта в конце сентября, и его сразу же отправили в госпиталь в Эшингеме. Он был очень слаб: после ранения в живот пришлось перенести три операции, чтобы удалить всю шрапнель, и раны только начинали затягиваться.

Он был рад, что вернулся домой, что снова увидел Селию и детей, но на самом деле думал только о том, удастся ли ему поправиться и вернуться к нормальной жизни. Селия взяла несколько выходных, чтобы побыть с мужем и ободрить его. Это было странное, счастливое время, но, когда она пыталась вспомнить прошлое, все казалось ей слегка размытым и не таким, как в действительности. Селия встретила Оливера в Лондоне, на вокзале Виктория, видела, как его выносили на носилках из санитарного поезда, ее поразило его исхудавшее тело и землистое лицо, его голубые глаза, которые теперь казались какими-то выцветшими. Оливер был совершенно беспомощен и едва сумел поднять руку, чтобы прикоснуться к ней и улыбнуться. Селия наняла частную машину «скорой помощи» и поехала вместе с ним. Все это время он почти не разговаривал и ни на что не жаловался, хотя было очевидно, что его по-прежнему мучают сильные боли. После того как Оливера устроили в комнате, дали лекарства и он немного выспался, Селия тихонько вошла и села возле него.

– Мне даже не верится, что ты здесь, – сказала она и, когда он не ответил, добавила: – Я люблю тебя, Оливер. Я так тебя люблю.

И вновь молчание. Затем его голос:

– Можно мне попить?

Боже, он что, не слышит ее? Селия возмутилась, но тут же одернула себя. Муж ранен, он постоянно возвращается мыслями в тот ад, не может из него вырваться. Какое право она имеет что-то ждать, тем более требовать от него? Она дала ему воды и спокойно сказала:

– Ну как ты?

– Хорошо, – ответил он, – правда, хорошо. Рад, что я дома.

Это все, что она услышала от него за сутки.

На следующий вечер Оливер, казалось, немного окреп: он хорошо спал, и боль утихла. Близнецам и Барти позволили на несколько минут навестить его. Оливер улыбался, явно обрадованный этому свиданию, поцеловал близнецов и подержал за руку Бар ти. Он сказал ей, что с удовольствием читал все ее рассказы и что они ему здорово помогли. Так долго он не говорил ни с кем с момента возвращения. И снова странный протест всколыхнулся в душе Селии, и снова она подавила его, недовольная собой. Немного позже она принесла мужу чашку теплого молока: ему предписали жидкую диету и, кроме того, внутривенно вводили питательный раствор. Она помогла ему приподняться, придерживая чашку. Изможденный, утопая в подушках, он неожиданно улыбнулся ей.

– Спасибо, моя дорогая. Прости меня.

– Оливер! За что?

– Что я такой никчемный муж.

– Но это же смешно, Оливер. Я ничего не жду от тебя, ты же ранен!

– Я очень люблю тебя, – сказал он и мгновенно заснул.

После этого Селия почувствовала некоторое облегчение, ей стало проще мириться с его раздражительностью, погруженностью в себя, с его молчанием. Давалось это с трудом. Дети тоже были разочарованы: они ждали объятий, поцелуев, интереса к ним и к их делам. Селия старалась объяснить им, в чем причина безразличия отца, чтобы они не обижались на него и не требовали слишком многого. Барти вроде бы понимала ее, но близняшки – нет.

– Папа пережил такую страшную войну, – говорила Барти девочкам, – и теперь он жутко устал. И до тех пор, пока ему не станет лучше, он не сможет радоваться нам, как прежде.

Близнецы посмотрели на нее пристально, и вдруг Адель сказала:

– Он тебе не папа.

– Да, у тебя другой папа, – подтвердила Венеция, и обе убежали.

Барти взглянула им вслед полными слез глазами. Она уже забыла, когда они в последний раз обижали ее и как это было больно.

– Не обращай на них внимания, – обнимая Барти, сказала Селия, – ты же знаешь, какие они. Спасибо за то, что попыталась им объяснить. То, что ты сказала, абсолютно верно.

Барти не ответила и, выдавив из себя кислую улыбку, направилась в сторону библиотеки. На следующий день Селия, войдя к Оливеру, увидела там Барти. Та читала ему «Сказки просто так» Редьярда Киплинга. Почему-то это вывело Селию из себя.

– Барти, ты же знаешь, что Уолу положено днем спать.

– Да, но он…

– Ну-ка беги, тебя искала леди Бекенхем.

– Не очень-то ты деликатна с ней, – мягко заметил Оливер, когда Барти ушла.

– Оливер! Она прекрасно знает, что у тебя сейчас время отдыха.

– Я лежал с открытыми глазами, дверь была отворена. Барти предложила почитать, и я с удовольствием согласился. Мне было так скучно!

– Оливер, я почитала бы тебе сама, если бы ты попросил.

– Да, но предложила-то Барти. Дорогая, какая разница? А ведь это хороший знак – тебе не кажется? – что мне было скучно.

– Да. Да, конечно. – Селия быстро взглянула на него. Ей хотелось поговорить, и она сочла, что сейчас подходящий момент. – Оливер, после выходных мне нужно будет вернуться в Лондон. В «Литтонс» неотложные дела.

– И хорошо, – закрывая глаза, произнес он. – Не волнуйся за меня. Здесь замечательный уход.

И ничего о ней, о том, что он будет скучать по ней, только о себе… «Прекрати, Селия, прекрати немедленно, что за ребячество?» – приказал ей внутренний голос. Она наклонилась и поцеловала мужа в лоб.

– Ладно. Я рада, что тебе здесь удобно.

– Да, очень удобно.

– Посидеть с тобой немного?

– Нет, дорогая, не стоит. Я очень устал, мне нужно поспать. Ты же сама говорила, что у меня сейчас время отдыха.

– Говорила, – согласилась Селия и тихо вышла из комнаты.

Уезжая в воскресенье вечером, она нежно поцеловала Оливера на прощание. Казалось, он немного окреп – сидел и читал.

– До свидания, дорогой, я приеду на следующие выходные. Как только добуду бензин.

– Да, постарайся, если сможешь. Сегодня мне намного лучше. И день выдался чудесный.

– Вот как? Я рада, что ты доволен.

– Да, да, очень доволен.

– Боюсь, наш дом в Лондоне в довольно плачевном состоянии. И офисы издательства тоже. Что делать с…

– Правда? Дорогая, не могла бы ты привезти мне что-нибудь почитать, когда приедешь снова? Я так люблю читать, а библиотека твоего отца не слишком богата. Только не очень старое, не раньше Диккенса.

– Конечно, – с удовольствием пообещала Селия. – Я могла бы привезти тебе кое-какие рукописи и что-нибудь из наших новых изданий, если хочешь.