Текст книги "Не ангел"

Автор книги: Пенни Винченци

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

– Вместе с девчонками? – изумился кто-то. – Девчонки в школе? Зачем они нам?

– Да, а что тут такого? Я же девчонка, или нет?

– Не совсем, – сказал кто-то еще, и все захихикали.

– Ну хорошо, – тоже рассмеялась мисс Прентис. – Но я же была когда-то девчонкой. В общем, это пока только идея, у меня их полно, и большинство из них привели бы в ужас директора и мистера Хардакра.

– Например? – спросил Джайлз.

– Ну… например, разные стипендии для начала. Так, чтобы у бедных детей были какие-то льготы.

– Не знаю, на пользу ли это, – усмехнулся Джайлз.

– Да почему же нет-то?

– Другие дети, те, что не из бедных, могут плохо к ним относиться.

– Что ты такое говоришь, Литтон? Без сомнения, они хорошо станут относиться. Это же дети, а не испорченные сословными предрассудками взрослые.

– Да, тут вы правы, – разумно сказал Джайлз.

– Прекрати распускать нюни и подтянись. Ты же солдат! Не может быть, чтобы тебе снова понадобилось судно, я совсем недавно вынесла его за тобой.

– Я не могу сдержаться, – сказал Билли. Голос его был тих, а лицо сделалось пунцовым от смущения.

– Можешь, можешь. Ты, похоже, совсем разучился контролировать себя. Вон майор Хоторн не зовет же постоянно выносить за ним судно. Я в этом вижу только…

– Сестра, будьте любезны, немедленно дайте капралу Миллеру судно. – Самым ледяным и властным тоном, на какой была способна, Селия Литтон оборвала монолог старшей сестры Райт. – А когда ему вновь станет удобно, не сочтите за труд прийти ко мне и сообщить об этом. Я буду у заведующей в кабинете.

– Просто кошмар! – пожаловалась она матери. – У бедного Билли проблемы… с кишечником. Очевидно, это действие морфия. Его крепит, и потом нужны слабительные. И естественно, у Билли постоянная потребность в судне. А эта ведьма Райт его отчитывает. Заставляет ждать и страдать. Когда я оказалась там, он, по-моему, плакал.

– Плакал?! – удивилась леди Бекенхем.

– Да, а сестра еще издевалась над ним: велела не распускать нюни. А ты бы не заплакала, если бы у тебя в молодом возрасте осталась только одна нога, которая постоянно болела, да еще и не было никаких перспектив в жизни? Я бы точно заплакала.

– Нет, ты бы не заплакала, – твердо сказала леди Бекенхем. – Ты бы взялась за дело и справилась. Как ты делала последние три года. Наверняка тебе было нелегко. Конечно, тебе больше ничего не оставалось, но я просто восхищаюсь тобой.

Селия недоуменно посмотрела на мать. Она не могла припомнить случая, чтобы та за всю жизнь хоть раз за что-то ее похвалила. Был, правда, один случай, когда на охоте Селия упала с пони, сломала запястье, ей его с огромной болью вправили, и уже на следующий день она снова просилась на охоту. Мать сказала тогда: «Слава богу, ты не устроила суматохи на глазах у хозяина», – но Селия тем не менее угадала в этом одобрение. Однако оно ни в какое сравнение не шло с нынешней похвалой, которая совершенно огорошила ее.

– В общем, ему плохо, – наконец пришла в себя Селия. – Терпит постоянную боль и крайне подавлен. А персонал ему все нутро вынул.

– Что вынул, Селия?

– Я доложила о поведении старшей сестры начальнице, – не ответив на вопрос, добавила Селия. – Та пришла в ужас, обещала поговорить с ней.

– Да не приходила она ни в какой ужас! Впрочем, нескольких резких слов будет достаточно. Но в любом случае, я согласна, недоброе отношение к больным непростительно. Поеду-ка я сама его навестить. Похоже, он довольно милый парень. Матрона на задних лапках будет ходить, если выяснится, что я в курсе происходящего. Ужасная дама!

– Она лучше сестры Райт.

– Нет, не лучше, – возразила леди Бекенхем. – Она крайне примитивна.

Через три дня леди Бекенхем пришла в комнату Билли. Барти умоляла взять ее с собой, но та отказала.

– Я хочу побеседовать с твоим братом наедине. Расскажи-ка мне о нем, Барти, чем он любит заниматься?

– Он… Ну, он любит играть в карты. И всегда неплохо рисовал. И читать ему очень нравится. Те книжки приключений, которые ему отправила тетя Селия, здорово подбодрили его.

– Все это понятно, но чем он увлекается? – нетерпеливо спросила леди Бекенхем.

– Он… – Барти запнулась.

Она и впрямь не знала, чем увлекается Билли. Ее забрали с Лайн-стрит, когда она была еще совсем крошкой, чтобы осведомляться о подобных вещах, и вскоре она оказалась почти полностью отрезана от жизни в родительском доме. Однако ей не хотелось сознаваться в этом. Она вспомнила, что как-то на днях Билли просматривал «Дейли миррор», и о чем это он говорил? Ах да, о лошадях. Говорил, что смотреть не мог на страдания лошадей во Франции, это было хуже всего прочего: «Бедные животные. Мы хоть знаем, зачем мы здесь. А они – нет».

– Он лошадей любит, – быстро сказала Барти.

– Лошадей? Да ну? Удивительно, что он вообще что-то о них знает.

– Их там, во Франции, было много. Наверное, поэтому.

– Да. Да, конечно, много. Ну вот, это уже тема для разговора.

Когда леди Бекенхем приехала, Билли лежал, глядя в окно. Он повернул голову, сказал ей: «Добрый день» – и снова уставился в окно.

– Здравствуйте, капрал Миллер. Ну, как вы здесь?

– Хрено… Довольно плохо.

– Правда? Нога болит?

– Сильно. Надо еще часть отрезать.

– Ай-ай-ай. Сочувствую.

– А я как себе сочувствую! – сказал Билли и заплакал.

Леди Бекенхем протянула ему носовой платок, а потом сидела молча до тех пор, пока он не успокоился.

– Почему это необходимо? – спросила она.

– Она не заживает. Никак не могут вылечить. Поэтому придется отнять ее выше колена, говорит доктор.

– Понятно. Что ж… Уверена, он знает, что говорит.

– Надеюсь, – ответил Билли и высморкался. – Прошу прощения.

– Не нужно извиняться. Могу понять твою тревогу. Но, видишь ли, единственный выход – положительный настрой.

– Ха! Положительный! – воскликнул Билли. – Когда моей жизни пришел конец еще до того, как она началась? Кто мне даст теперь работу? Какая девушка посмотрит на меня? По-моему, вы не знаете, что говорите. При всем моем уважении, – добавил он после паузы.

– Я-то как раз знаю, – сказала леди Бекенхем. – Мой дед потерял ногу, будучи очень молодым человеком. В Индии. Во время восстания сипаев. Что-нибудь слышал об этом? – (Билли отрицательно покачал головой.) – Ну, как-нибудь расскажу. Интересная история. Так вот, он сражался у Дели, и ему пришлось отнять ногу прямо на поле боя. Не очень приятно, да? Однако он вернулся, получил наградной крест и покорил сердце моей бабушки. Вот была красавица! У них был замечательно счастливый брак и тринадцать детей. И он выезжал на охоту вплоть до шестидесяти лет. Так что давай-ка не будем отчаиваться. Барти сказала, что ты любишь лошадей. Это правда?

Билли молча кивнул, он совершенно лишился дара речи.

– А откуда ты о них что-то знаешь?

– Их держали на пивоварне, где я работал.

– Понятно, как тягловую силу. Красивые создания.

– Да, я иногда кормил их яблочными огрызками. А однажды помогал держать одну лошадь, когда ее подковывали. Подкова отлетела как раз, когда запрягали. Стояла как вкопанная.

– А во Франции?

– Ой, там был ужас. Особенно когда они барахтались в грязи, пытаясь выбраться. А как-то раз я видел, как тонул в этой жиже мул. Мы все пытались вытянуть его, но ничего не вышло. Постоянно приходилось слышать их ржание в бою, видеть, как потом они там лежат и умирают. Офицеры всегда пристреливали их, если могли, конечно. Хоть так. Но все равно было больно за них. А они такие красивые, лошади, это да. Храбрые.

– Да. Очень красивые. Послушай-ка. Когда тебе починят ногу, а я уверена, что починят, я сама перекинусь парой слов с доктором, ты можешь как-нибудь приехать посмотреть на моих лошадей. Хочешь? Их там сейчас не очень много. Пара охотничьих да и те, кроме травы, давно никакого корма не видели, совершенно потеряли форму. Мы теперь ведь редко выезжаем.

– Выезжаете? – спросил Билли.

– Да. На охоту. И потом, у нас еще есть несколько лошадей на ферме. Я думала, что нужно попытаться добыть для детей пони. В общем, тебе будет на что посмотреть. Ну так как?

– Хорошо, – кивнул Билли. – Да, спасибо.

– Вот и славно. И вот что. Ты не должен впадать в отчаяние. Это очень важно. Знай, половина успеха – в положительном настрое. Нужно поддерживать бодрость духа. А не предаваться горестным размышлениям. Ты, по крайней мере, не ослеп. Ты посмотри, сколько сейчас таких. А ведь им куда хуже, чем тебе! – (Билли кивнул.) – Договорились. Как только будешь готов к этому, я тебя свожу. Тебе понравится. Хорошо, когда есть с кем поговорить о лошадях. О родословных что-нибудь знаешь?

– Совсем немного, нет, – слабо улыбнулся Билли.

– Нужно узнать. Половина твоей беды в том, что у тебя голова не загружена, вот что я скажу. А лошади – это увлекательная тема. Я тебе перешлю с Барти кое-какие книги. Как ты на это смотришь? Помнится, она говорила, что ты умеешь читать.

– Конечно умею, – немного обиделся Билли. Но потом сразу забыл об этом, так его увлек разговор о лошадях.

– Хорошо. Договорились. И я пришлю тебе кое-что о восстании в Индии. Там, знаешь, есть потрясающие истории. В том числе дневник моего деда. Получишь колоссальное удовольствие. Орфография у него немного хромает, но ты не обращай внимания, это не помешает. Ба, а времени-то уже сколько! Мне пора. Там тьма животных заждалась, когда их покормят. Я приехала на мотоцикле – моя новая игрушка. Бензина ест меньше, чем машина.

– На мотоцикле! – воскликнул Билли. – Ух ты!

– Да, классная машина. У него есть коляска, штука такая, в ней можно сидеть. Ты тоже сможешь потом прокатиться в ней в Эшингем. До свидания, Билли. Выше нос.

С этого дня Билли стал преданным рабом леди Бекенхем.

– Знаешь, – сказала Селия, – а они не плохие. Даже хорошие.

– Что? – спросила ММ.

– Стихи этой женщины. Фелисити Бруер. Ну той, жены партнера Роберта.

– А… да-да, помню. Правда? Удивительно.

– Мне тоже. Хотя почему бы и нет? В конце концов, она сочиняет точно так же, как другие. Вот, взгляни. Мне кажется, можно включить пару стихотворений в антологию, которая у нас в работе. Было бы неплохо, да?

– Уровень этих произведений невысок, – скептически заметила ММ.

– Знаю. Но и не низок.

– Ну, это спорный вопрос.

– Пожалуйста, перестань, ММ, – устало сказала Селия.

– Извини. Дай-ка взглянуть. О чем эти стихи?

– Как сказать… Я назвала бы их ландшафтными. Вот одно стихотворение о контурах горизонта Нью-Йорка, подобных – как там у нее? – вот, «окаменевшим тополям». Мне нравится, а тебе? И люди сейчас сочувственно настроены к американцам, все-таки они воюют за нас. Но я не стану ничего делать, если ты не согласна.

– Нет-нет, – замахала руками ММ. – Давай. Роберт будет страшно доволен. А потом, я о поэзии судить не берусь. Боже, как холодно.

– Думаю, не так, как во Франции, – рассудила Селия.

Дорогая мама!

Самое плохое сейчас – это холод. Мы много работаем по ночам, поэтому так тяжело. Нас постепенно подтягивают к линии фронта, незаметно для немцев. Все в противогазах, лошади тоже, им это не нравится. Чай в чашке за минуту покрывается льдом… Бедные лошади замерзают в жидкой грязи, там, где стояли. Порой невесело, но мы бодримся и ждем Рождества. Держи пальцы крестом, чтобы я приехал домой.

Всем привет, не волнуйтесь обо мне,

Фрэнк.

Фрэнк не приехал домой на Рождество. Приехал Оливер. Осунувшийся, бледный, изнуренный, в ярости от перенесенного.

– Пашендаль войдет в историю как самый страшный и позорный эпизод не только этой войны, но и всех войн вообще. Говорю тебе, Селия, люди начинают ненавидеть кабинетных генералов, как они их называют. Есть подозрение – и, по-моему, вполне оправданное, – что генералы сами не понимают, что́ творят. Я этого Хейга уложил бы на недельку в грязную жижу и поглядел на него, каково ему будет! А эти жуткие письма, которые он пишет войскам? Да солдаты в гробу видали его болтовню о необходимости жертвовать собой! Он-то собой не жертвует. А знаешь, сколько было дезертиров после этого сражения? И я бы не стал их осуждать – есть предел всему.

– И что с ними стало? – спросила Селия.

– Что… Большинство поймали и расстреляли. Но они же мальчишки, совсем мальчишки.

Оливер часто бывал замкнут, нередко злился, но Селия утешала себя тем, что, по крайней мере, он стал больше с ней разговаривать, чем в прошлый приезд. Однако физической близости между ними по-прежнему не было, и муж не делал никаких попыток к этому.

Рождество в Эшингеме в 1917 году оказалось на удивление радостным. Здесь были не только Литтоны, но и кое-кто из Бекенхемов: два мальчика, как леди Бекенхем до сих пор называла своих сыновей, и Каролина – все с детьми. Конечно, приехали не все: муж Каролины и один из сыновей Генри находились во Франции, как и одна из дочерей, служившая сестрой в Красном Кресте, но в целом семье повезло – обошлось без потерь.

– Будем же благодарны Богу, – сказала Каролина, касаясь стола и быстро закрывая глаза. Селия присоединилась к ее безмолвной молитве.

Джек в этом году не приехал, но прислал Селии письмо.

Мне повезло: меня произвели в полковники и на Рождество пригласили с другими военачальниками в один из замков. Постараюсь ограбить подвал, чтобы пополнить погреб Оливера. Люблю, еще раз спасибо за последний отпуск, он был чудесным.

Джек

– Он был здесь, у тебя? – спросил Оливер, когда жена показала ему письмо.

– Да, – ответила Селия, – был. Как-то вечером мы сходили в город развлечься, было просто замечательно.

– Джек всегда питал к тебе легкую слабость, – улыбнувшись ей, сказал Оливер, который настолько доверял брату, что, расскажи ему Селия о домогательствах Джека, он никогда бы не поверил.

Рождественский обед получился довольно обильным: два гуся, несколько чуть жестковатых кур – теперь им приходилось доживать до старости, чтобы успевать нести яйца, – и еще леди Бекенхем приготовила два совершенно роскошных, пропитанных спиртным пудинга.

– Фруктов явно не хватало, поэтому я добавила побольше жира и бренди. Тебя бы удар хватил, Бекенхем, я буквально лила его.

Леди Бекенхем очень нравилось готовить рождественские пудинги: это являлось частью семейной традиции, и до войны Рождество было единственным разом в году, когда она заходила на кухню. Теперь там приходилось бывать куда чаще.

К огромной радости Барти, в Эшингем пригласили и Билли – не на обед, конечно, а на рождественский чай для жителей поместья, с подарками и пением гимнов в большом зале. После этого леди Бекенхем отвела Билли в помещение для грумов над конюшней, настояв на том, чтобы он сам поднялся по лестнице, и дала ему старый костыль, принадлежавший еще ее деду.

– Вперед, давай иди – ты можешь. Сделать можно все, если только захотеть. Ну вот, видишь. Все прекрасно.

Остаток вечера Билли провел с Барти и двумя девочками, пока не настала пора возвращаться на ночь в лечебницу. Нога у него по-прежнему сильно болела, но последняя операция прошла успешно, и рана хорошо заживала.

– Доктор говорит, что я смогу ходить с искусственной ногой, – сообщил он Барти. – В таком случае, может быть, мне даже удастся вернуться на работу. Никогда не знаешь, что тебя ожидает в жизни.

Барти полностью с ним согласилась.

– Ну, – сказал разомлевший Оливер, выпив добрую часть бутылки портвейна, которую они с тестем откупорили после обеда, – ну, будем надеяться и молить Бога, чтобы это Рождество было последним за войну.

– Ты считаешь, есть такая вероятность? – спросила ММ.

– Думаю, есть. Вопреки всему, я верю, что дело идет к концу. Мы наконец-то одержали несколько настоящих побед, а не просто отвоевали лишний дюйм грязи. В этом большая заслуга австралийцев. Они славные вояки, и, конечно, американцев. ММ, ты должна показать мне письма Роберта. Я хотел бы прочесть их. Боже, когда же мы с ним снова увидимся?

Роберт и Мод провели Рождество с Бруерами.

– Нельзя оставаться одному в доме, – сказал Джон Бруер, после того как Джейми, краснея от неловкости, сообщил отчиму, что идет праздновать с приятелями Лоренса.

– Я, вообще-то, их плохо знаю, – признался Джейми, – но Лоренсу кажется, что будет весело.

Яснее ясного, что Джейми их вовсе не знал и вряд ли весело ему будет: понятие веселья вообще мало вязалось с Лоренсом. Но Роберт улыбнулся Джейми и заверил его, что, конечно же, это будет замечательный день, хотя они будут по нему скучать, а потом несколько часов пытался утешить Мод, которая заранее настроилась на Рождество с Джейми и уже с любовью завернула для него целую дюжину подарков.

– У нас будет чудный праздник, – пообещал Джон, – с нами Кайл, сестра и свояк Фелисити и их двое детей, а кроме того, мы отпразднуем литературный дебют Фелисити. Твоя сестра сообщила, что несколько ее стихотворений будут опубликованы. Вот здорово! Я горжусь ею.

Роберту нравилась Фелисити Бруер. Это была миловидная женщина с копной светло-каштановых волос, большими голубыми глазами и мягкими манерами, скрывавшими жесткий и крайне решительный характер. Фелисити происходила из очень старой бостонской семьи: ее дед служил в Гражданскую войну генералом, отец был известным адвокатом, а мать – одной из королев нью-йоркских благотворительных кругов. Сама же Фелисити росла в большом доме в Ист-Хэмптоне, образование получила под началом гувернантки, была представлена на молодежных ассамблеях и на балу молодежной лиги, что свидетельствовало об успешном светском сезоне, и стала бесспорной дебютанткой года. Нельзя сказать, чтобы ее семья пришла в ужас, когда она влюбилась в неимущего, пусть и обаятельного, Джона Бруера. Ее отец, обладавший острым глазом на хороших людей и перспективные вложения, дал согласие на брак и никогда о том не жалел. Роберт усматривал здесь любопытный отголосок брака Оливера и Селии.

Кайл Бруер, их старший сын, был очень похож на отца, но значительно красивее, а от матери унаследовал артистическую сторону ее натуры. К музыке и литературе он питал гораздо больший интерес, чем к кирпичу и раствору. Прошлым летом Кайл закончил Йельский университет по специальности «английская литература» и теперь отчаянно пытался убедить себя в том, что вхождение в компанию «Бруер – Литтон» в качестве партнера и наследника сулит значительно больший успех, чем самая успешная карьера журналиста или даже издателя.

Выбор давался Кайлу трудно. Джон почти ежедневно говорил сыну, что очень надеется на его участие в фирме, о том, как ему повезло и какое великое будущее перед ним открывается. И почти ежедневно Кайл отвечал, что не уверен, его ли дело недвижимость, и что ему хочется исследовать иные возможности. В раздражении отец дал ему три месяца на то, чтобы окончательно определиться, и за аперитивом заявил, что если Кайл не войдет в «Бруер – Литтон», то пусть идет служить в издательскую фирму Литтонов на другом конце Манхэттена.

– Я бы очень это приветствовал, – вступил в разговор Роберт, – но, как ты знаешь, Джон, ко мне эта фирма не имеет никакого отношения. Это дитя Дженеттт, а теперь на нее, естественно, претендует Лоренс. А это означает, что мое влияние там нулевое. Но, возможно, когда Фелисити издадут в Лондоне, можно будет переговорить с Оливером.

– У меня и в мыслях не было тревожить мистера Литтона, – сказал Кайл. – Пожалуйста, даже не думайте больше об этом. Поговорим о чем-нибудь другом, – добавил он, возмущенно глядя на отца.

– Например, поиграем в «двойную подошву», – весело предложила Мод. Последние несколько недель Джейми учил ее играть в эту игру, и она надеялась сыграть в нее на Рождество.

– А что это за игра? – спросила заинтригованная Фелисити.

– А, ну это все делятся на две команды, и вы должны что-то нарисовать, а остальные игроки вашей команды должны наперегонки угадать, что вы нарисовали. Это очень весело!

– Ну и чудесно, – согласилась Фелисити, – после обеда поиграем. А теперь пора идти, а то наша прислуга начнет сердиться. Они хотят поскорее подать нам на стол и уйти домой.

– Тогда пойдемте, – улыбаясь, сказал Роберт. – Ничто не может испортить Рождество быстрее, чем сердитая прислуга.

День прошел замечательно, и под конец Мод объявила отцу, что, пожалуй, когда подрастет, выйдет замуж за Кайла Бруера.

– Он очень красивый и хорошо рисует.

– Ну, раз так, ты сообщишь ему, когда придет время, – сказал Роберт, улыбнувшись и на мгновение позволив себе представить, как рассвирепеет этот гадкий Лоренс, если Кайл пойдет работать в «Литтонс». Но потом Роберт припомнил, что Мод всего пять лет и совершенно ни к чему впутывать ее в семейную вражду. Только… только, конечно, избежать этого невозможно.

Глава 14

Маргарет беспомощно смотрела на Селию. Она то и дело пробовала протянуть руку и коснуться ее, погладить по волосам, по спине, но снова убирала ее. Какая польза от этих жестов перед лицом такой боли? За все годы, что они были знакомы, она только однажды видела Селию в слезах, когда та потеряла ребенка. Но даже тогда это были храбрые, почти оптимистичные слезы. Но вот такая беспомощная, потерявшая надежду Селия поражала ММ своим отчаянием.

– Селия… пожалуйста, – наконец проговорила она, – послушай меня. Оливер не погиб. Он ранен, он в госпитале. Там безопаснее, лучше. Постарайся…

– Что «постарайся»? – Селия повернула к ней искаженное горем лицо. – Да, ММ, что конкретно «постарайся»? Ну, продолжай, я хотела бы знать, что я должна постараться сделать. – Голос ее был злым и хриплым от сильного волнения.

– Постарайся не терять надежды, – решительно заявила ММ.

– А на что мне надеяться? Что у него останется одна-две конечности? Или он не полностью ослепнет? Или не совсем лишится рассудка? Вряд ли это… обнадеживает, ММ.

– Селия, ты ведь пока ничего не знаешь. Только то, что он ранен.

– Этого вполне достаточно, – спокойно возразила Селия, – вполне. С легкими ранениями в госпиталь не попадают, с такими ранениями даже оставляют на фронте.

– Но…

– ММ, будь добра, оставь меня. Я благодарна тебе за желание помочь, но не думаю, что ты можешь понять мои чувства. Мне лучше побыть одной.

Воцарилось молчание. ММ смотрела на свои опущенные руки.

– Хорошо, – сказала она, – конечно. Я буду внизу, если вдруг понадоблюсь.

– Лучше бы ты пошла в офис, – добавила Селия, – там куча дел.

– Да, конечно.

ММ сошла вниз по лестнице и уже надевала пальто и шляпу, когда поняла, что плачет. Из гостиной появилась миссис Билл с корзиной для угля в руке.

– Мисс Литтон, что такое? Не… мистер Литтон, не…

– Нет-нет, миссис Билл. Не убит. Но был ранен и отправлен в полевой госпиталь. Мы не знаем ни куда, ни насколько это серьезно.

– Бедная леди Селия! – воскликнула миссис Билл. – Бедная, бедная леди Селия.

– Да, в самом деле, – сказала ММ, – может быть, сделаете ей чай попозже? Не сейчас, ей хочется побыть одной. – И ММ поспешила на улицу, вниз по ступенькам, как всегда, поражаясь тому, с какой легкостью умела воскресать ее собственная, по-прежнему острая боль, ее горе.

Через два часа, когда ММ вычитывала гранки, дверь ее кабинета распахнулась и в проеме появилась Селия, идеально одетая и причесанная, с решительным выражением лица.

– Я виновата, – посмотрев на ММ, просто сказала она. – Очень виновата в том, как вела себя. Конечно, ты все понимаешь. Я на мгновение забыла…

ММ поднялась и протянула ей руки, как протягивала их навстречу Джею, и Селия упала в ее объятия, и так они долго стояли, ничего не говоря, даже без слез, просто ища друг в друге утешение.

– Я представила Билли и оттого запаниковала, – объяснила Селия позже, за их традиционным ланчем, состоявшим из хлеба и сыра с фермы Бекенхемов. – Вдруг и Оливер останется без ноги? С культей. Или без руки, с рукавом, приколотым к груди таким храбрым, уродливым образом? Или представь, что это был газ, ММ. Нет, а вдруг Оливер ослеп? Как он это вынесет, как я вынесу его страдания?

– Да, это страшно, – сказала ММ, – очень тяжело. Но, может быть, все не так плохо?

– Контузия тоже не лучше, – продолжала Селия, – она неизлечима. Оливер прошел долгую войну, ММ, он очень… очень… – Селия запнулась.

– Боялся? Да, я уверена. Он никогда не был храбрым мальчуганом. Оливер совсем другой, чем Джек, тот родился бесшабашным. Как Джей. Но и Оливер держался великолепно все это страшное время. И явно научился храбрости. Представляю, чего ему это стоило!

– Да, наверное, – грустно согласилась Селия, думая в тот момент не столько о раненом теле Оливера, сколько о его страшно изменившемся, раненом духе. – Но он не единственный. Жизнь миллионов молодых людей напрочь загублена. Когда же, ради всего святого, это закончится?

– Ну же, Барти, перестань плакать. Этим никому не поможешь. Особенно леди Селии. – Леди Бекенхем никогда не нравилось, что Барти называет ее дочь «тетя Селия». Она считала подобное обращение глупым и неуместным, о чем даже сказала Селии. – Нужно быть храброй и надеяться на лучшее для мистера Литтона.

– Я не о нем плачу, – всхлипнула Барти, утирая глаза и послушно сморкаясь в заношенный носовой платок. – Я храбрюсь изо всех сил. Я знаю, что так надо.

Леди Бекенхем посмотрела на нее. С годами она очень полюбила Барти и считала ее незаурядным ребенком. Та уже была одиннадцатилетней девочкой, высокой для ее возраста и очень худенькой, нельзя сказать красивой, но очень приметной с ее огромной копной золотисто-каштановых волос и большими карими глазами. Барти оказалась очень способной, в гораздо большей мере, чем близняшки, думала иногда леди Бекенхем, и при этом крайне усердно работала. О близнецах такого не скажешь. Мисс Эдамс вообще считала Барти исключительной, и хотя леди Бекенхем не была в этом вполне уверена, ее впечатлял тот факт, что Барти уже читала романы Джейн Остин и сестер Бронте и знала наизусть многие сонеты Шекспира. Сама леди Бекенхем в интеллектуалках не числилась. По правде сказать, она почти не читала мисс Остин и терпеть не могла Шекспира, но признавала в них несомненный критерий, по которому можно судить об интеллектуальном развитии ребенка. Еще больше ее поражало то, что Барти самостоятельно справлялась со сложной алгеброй и умела рисовать от руки географические карты большинства крупных стран мира. Кроме того, по характеру это был чудесный ребенок: ее любили все медсестры и часто говорили, что та помощь, которую она оказывала им, ухаживая за ранеными, по-настоящему ценна.

– Ну, так о чем же ты тогда плачешь? – спросила леди Бекенхем.

– О Билли.

– О Билли! Но ему намного лучше, он снова с матерью, хорошо справляется со своей деревянной ногой – я так думала…

– Да, вы правы, но он не может найти работу. Он ходил на пивоварню, и там сказали, что ампутированных не берут – такое жуткое слово! – ведь с работой ему не справиться. Он обращался на фабрики, но там ему тоже отказали. Он мне сегодня об этом написал. Говорит, лучше бы его убили. Это несправедливо, ведь он же сражался за страну.

– На что он живет? Получает пенсию?

Пенсию, подумала леди Бекенхем, и это в восемнадцать лет! Что же такое натворила война?

– Будет получать. Я не знаю, что положено за ногу.

– Господи, что значит «положено за ногу»?

– За правую руку получают шестнадцать шиллингов в неделю. Но если она отнята ниже локтя, тогда только одиннадцать. Мне сказала одна сестра. А про ноги она точно не знает.

Впервые в жизни леди Бекенхем не нашлась что сказать. Такой прагматизм поверг ее в шок. Однако она полагала, что деньги все же следует делить в некоем соответствии.

– Я поговорю об этом с Бекенхемом, – наконец произнесла она. – Он выяснит.

– Но дело в том, что Билли не хочет пенсии. Он хочет работать. Как он может сидеть всю оставшуюся жизнь, ничего не делая? Простите меня… – Голос Барти осекся, и она снова заплакала. – Простите, леди Бекенхем.

Леди Бекенхем взглянула на девочку и нашарила в кармане бриджей собственный носовой платок.

– На-ка, держи, пользуйся этим, он хоть почище твоего.

– Да. Да, простите. Я постараюсь не… Просто я не вижу выхода для него. Опять.

Воцарилось долгое молчание. Затем леди Бекенхем спросила:

– Барти, а как Билли справляется со своей деревянной ногой?

– О, мне кажется, нормально, – быстро ответила Барти. – Даже очень хорошо. Говорит, что постоянно упражняется, ходит туда и обратно по Лайн-стрит. Даже может уже несколько шагов пройти без костыля. Говорит, что каждый раз, когда падает, вспоминает вашего дедушку и снова встает. «Стукнутый» и «одержимый» – вот как его на улице прозвали.

– Ай, что за парень! – похвалила леди Бекенхем. – Вот это мне нравится. Послушай-ка. У меня проблемы с прислугой. Одна из этих никудышных девиц уходит, говорит, на фабрике будут больше платить. Это выше моего понимания, потому что на фабрике противная работа, но дело не в том. Удерживать ее я не собираюсь. Я подумала, что Билли мог бы чистить конюшню, давать воду лошадям и делать что-то в таком же духе. Никаких поблажек ему не будет, он должен справляться с работой. Но если он согласится… Боже правый, Барти, мне пора. Ну-ну, только не плачь снова, ради всего святого.

– Новостей по-прежнему нет, леди Селия?

– Нет, – живо ответила Селия, – никаких. Но я внушаю себе, что и это хорошая новость.

– И вы даже не знаете, в каком он госпитале?

– Понятия не имею. Пока. Но моя мама утверждает, что привыкнуть можно к чему угодно, и, похоже, так оно и есть. Я просто живу изо дня в день. Джилл, вы меня, конечно, извините, но у вас ужасный вид, словно вы спали в одежде. Что с вами стряслось?

– Спала в одежде. Всю ночь каталась в метро, – весело сказала Джилл.

– Всю ночь? Почему?

– Когда я выезжала отсюда, как раз начался налет. Вам когда-нибудь приходилось укрываться в метро?

– Нет, – ответила Селия, – не приходилось. В основном мы пережидаем налеты дома. Однажды провели ночь в подвале церкви Святого Мартина, но там было невыносимо. Столько народу готовили ужин на примусах, что по стенам ручьями стекала вода.

– В метро еще хуже. Там жуткая вонь, а храп! Страшное дело. Поэтому я просто села в поезд, который ходит по кругу, и спала. Куда приятнее.

– Надо же, – удивилась Селия, – как предприимчиво. Приберегите эту историю для наших военных дневников. Это что, предложение по оформлению антологии поэзии?

– Да. Оно опять очень простое, но я хотела сэкономить на третий том «Фронтовых писем». Поэтому только графика… снова. – Джилл вздохнула. – Неужели у нас когда-то были цветные обложки? Или это какой-то мираж?

– Были, – твердо сказала Селия, – и будут. Очень красиво, Джилл, спасибо.

– Хорошо. Тогда я велю запускать их. Как с заявками?

– Неплохо. Как видите, – улыбнулась Селия. – А на «Фронтовые письма» будет еще больше. Не знаю, что бы мы делали без этих книг.

– Ваша идея, леди Селия.

– Да? Я уж забыла.

То, что Селия сказала вначале, было неправдой: она вовсе не считала, что отсутствие новостей – хорошая новость. Фронтовые письма и телеграммы сильно запаздывают. Оливера могло не быть в живых уже много дней, а она все еще не знала об этом. Неправдой было и то, что Селия к этому привыкла, чувство страха, почти физического ужаса перед возможной реальностью постоянно в ней возрастало. Ей больше не снились дурные сны – она почти не спала, просто судорожно дремала, забывалась и проваливалась, как при болезни или сильной боли. И у нее действительно было ощущение, что она нездорова, что у нее все болит. Ее постоянно подташнивало, и в желудке осела свинцовая боль. Что бы она ни делала, где бы ни была, перед ней вставали видения страшной окончательной телеграммы или самого Оливера, изувеченного до неузнаваемости. Селия думала, что нет ничего хуже первого удара, но на самом деле последовавшие затем долгие дни и ночи – а их уже было шесть – оказались намного мучительнее. Без работы, в которую она погружалась, куда бежала, ища избавления, Селия, наверное, давно бы сошла с ума, и иногда ей казалось, что она близка к этому.