Текст книги "Не ангел"

Автор книги: Пенни Винченци

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

– Селия, это госпиталь для офицеров, – заявила леди Бекенхем. – О том, чтобы здесь оказался капрал, и речи быть не может.

– Но, мама, Билли – часть нашей семьи. Конечно…

– Селия, – повторила мать с неожиданно жестким выражением лица. – Билли Миллер не часть нашей семьи. И никогда ею не был. Мы не можем делать исключений. А теперь извини. Я иду к лошадям.

Барти не поверила, что для Билли в Эшингеме не нашлось места. Ей казалось, что там полно места. Никто здесь и понятия не имел о том, что такое «нет места». Им бы побывать на Лайн-стрит. Барти было абсолютно ясно, почему Билли нельзя приехать. Потому что он не офицер. Но это же так ужасно, так неправильно, нечестно, ведь он ее брат и он воевал – даже страшно подумать. И страшно было обсуждать это с тетей Селией, просто потому, что это несправедливо, и как же ей тогда быть? Может, убежать? Бросить Эшингем. Идти домой. Домой в Лондон, и, как все остальные, находиться под угрозой бомбежек и стоять в очередях за продуктами.

В прошлый раз Сильвия привезла сюда с собой Марджори. Ничего хорошего из этого не вышло, потому что Марджори – противная, неприветливая и грубая девчонка. Она нагрубила даже няне и Дороти. Но Барти в какой-то степени оправдывала ее, особенно после рассказов сестры о том, что происходит в Лондоне. Там почти нет еды, очереди стали длиннее прежнего, хотя собирались, по словам матери, ввести так называемое нормирование, тогда каждому будет полагаться хоть что-то из продовольствия, и так будет честнее. Бомбят ужасно, и всем страшно, грохот и огонь в небе. Во время налетов приходится прятаться под стол у соседей, он, слава богу, крепкий, и читать молитвы – только это и остается, хотя вряд ли молитвы помогут, если бомба угодит в дом. От бомб пострадали некоторые дома на соседних улицах, пять человек погибли. На их улице половина мужчин или погибли на фронте, или получили серьезные ранения. На них страшно смотреть, сказала Марджори, они сидят там повсюду: кто-то слепой, кто-то контуженый, а иные без рук или ног. Теперь, по крайней мере, каждый мужчина обязан воевать по закону, даже Боб Кинг с его хромой ногой, к тому же выяснилось, что она у него вовсе не хромая.

Тетя Селия и ММ теперь не часто бывали в Эшингеме, примерно раз в месяц, а не каждые выходные – не было бензина для маленькой машины. Близняшки и Джей страшно без них тосковали и дружно ревели по воскресным вечерам, когда ММ и Селия готовились к отъезду. Барти тоже переживала. Несмотря ни на что, она очень любила обеих, и мысль, что в дом на Чейни-уок может попасть бомба, ужасала ее. Правда, дом был такой большой и крепкий, что Барти иногда казалось, будто бомба просто отскочит от него.

Она чувствовала себя очень виноватой, живя вне опасности в Эшингеме, в чудесном доме, в сельской местности, где никто не бомбил и где хорошо кормили. Ей нравилось играть с Джеем и присматривать за ним, и она непомерно гордилась тем, что он засыпал только в том случае, если она читала ему сказку. А прошлое лето они замечательно провели с Джайлзом: помогали вязать снопы и убирать урожай, до боли в руках собирали бобы и горох. Большинство рабочих на ферме ушли воевать, остались только старики и несколько мальчишек. Многие работы выполняли сельские девушки, молоденькие и веселые. Они так же ценили помощь, как сестры в госпитале, и даже близнецы в то лето, когда им исполнилось шесть лет, втянулись в работу и помогали собирать горох.

Девочки теперь обращались с Барти намного лучше. С тех пор как погиб отец Барти, они стали к ней добрее. Они уже не выглядели такими избалованными: бабушка была с ними весьма строга и, если они начинали чересчур задаваться и грубить, тут же отправляла их к себе в комнату. Поначалу они всегда закатывали жуткую истерику – плакали, грозили нажаловаться матери или отказывались выходить из своей комнаты. Но когда близняшки дружно обнаружили, что за такое поведение их могли лишить обеда и что леди Бекенхем с удовольствием продержит их взаперти весь день, они довольно быстро начали выполнять все ее требования. Однажды леди Бекенхем даже хорошенько выдрала обеих. Она заметила, что близнецы таскают клубнику с грядок, хотя им строго-настрого запретили это делать. А в другой раз, увидев, как они ходят по пятам за старой мисс Эдамс и передразнивают ее хромоту, леди Бекенхем взяла на конюшне хлыст, велела девочкам спустить панталоны, и каждая получила по маленькой попке свою порцию.

Барти искренне жалела их – наверное, это было очень больно, так как обе взвыли, но она заметила, что девчонки ни разу ни о чем не сказали матери, как грозились, вероятно, потому, что им самим было стыдно. Когда близняшкам в качестве части наказания пришлось просить прощения у мисс Эдамс, няни, Дороти и Джайлза, бывшего в то время дома, они, казалось, искренне раскаивались и плакали.

Барти слышала, как тетя Селия говорила леди Бекенхем, что девочки, похоже, совершенно счастливы, а та напомнила ей, что воспитанный ребенок – счастливый ребенок. В последнее Рождество близнецы получили в подарок от бабушки с дедушкой собаку, черного лабрадора, которому они дали кличку Сажа. Они должны были сами заботиться о нем, кормить его и чесать. Барти решила, что они попробуют найти кого-нибудь, кто бы все делал за них, но девчонки оказались чрезвычайно добросовестными, и даже когда Сажа слег, наевшись тухлой крольчатины, они вызвались дежурить возле него всю ночь.

– Разумеется, – сказала бабушка, когда встревоженная няня спросила, можно ли им не спать, – это же их собака, и они должны о ней заботиться. Вреда не будет.

Но ни одна из всех благоприятных перемен не утешала Барти, когда она думала о Билли.

«Фронтовые письма» – роман, написанный Мьюриел Марчант, трогательный, грустный и патриотичный одновременно, даже с элементами юмора, привнесенными его редактором, Селией Литтон, имел громадный успех. Несмотря на плохую бумагу и простую обложку, роман разошелся тиражом в пять тысяч экземпляров. Второе, третье и четвертое издания вышли незамедлительно, и Селия предложила издать продолжение. Мьюриел справилась с этой задачей в рекордно короткие сроки, и уже через три месяца «Новые фронтовые письма» лежали на книжных прилавках.

– Чудесно! – воскликнула счастливая Селия, когда получила известия о продажах. – Похоже, стоит немедленно приступать к третьей части. Она должна пойти. Не смотри на меня так, ММ, мы окупаем зверские затраты. Если цены подскочат еще раз, вот тогда нам придется совсем туго.

– Такие книги мой отец называл «кухаркина радость», – грустно заметила ММ.

Селия резко ответила, что ее удивляет подобное отношение ММ при ее-то радикальных взглядах на социальную структуру страны, а та решительно заявила, что к социальной структуре это не имеет никакого отношения, а вот к интеллектуальной имеет, и даже весьма существенное.

– Селия, мы никогда не скатывались до таких изданий. Мне с ними неуютно. И с этой жуткой поэзией тоже, – добавила она.

Селия настаивала на том, что стихи о войне не обязательно должны быть хорошими, чтобы продаваться. Сейчас художественная сторона никого не интересует, особенно женщин. Они ищут в стихах совсем другое – правдивость и поддержку.

– Эта, по-твоему, «жуткая поэзия» приносит прибыль. И ты, ММ, должна быть благодарна, что «Литтонс» жив. После войны у нас будет уйма времени, чтобы снова поднять планку. А детские книжки тебя устраивают? Согласись, они очень хороши и идут бойко. С этим-то ты согласна?

– Да, пожалуй, – устало ответила ММ.

– Моя мечта, ты знаешь, найти детского писателя. Настоящего, хорошего, который создавал бы детскую классику, вроде Льюиса Кэрролла или Луизы Мэй Олкотт. Но я не питаю иллюзий на сей счет. Боже, как я устала! Прошлой ночью не могла заснуть. Этот шум цеппелинов просто ужасен. Они и впрямь добираются до нас. Слава богу, дети в безопасности.

– И правда. Хотя я иногда раздумываю о том, вполне ли Джей понимает, кто я такая, – спокойно сказала ММ. – И еще о том, не следует ли нам перевезти все наше предприятие из Лондона куда-нибудь в безопасное место, не безрассудно ли оставаться здесь, рисковать жизнью и своей, и людей, которые с нами работают.

– Да, ММ, я тоже об этом думаю. Но как представлю, во что обойдется такой переезд, прихожу к выводу, что игра не стоит свеч. Уже ясно, война не может длиться так долго. А вдалеке от печатных станков, фургонов доставки и прочего нам будет очень трудно. Да, служащие нам очень преданы, но нужно помнить, что мы даем этим женщинам большие возможности, работу, которую, будь рядом мужчины, они никогда не получили бы, шанс развивать свои способности и умения. Я часто думаю, как удивился бы старик Литтон, узнав, что весь редакторский состав и почти весь художественный отдел укомплектован женщинами. Но война определенно сделала одно важное дело: женщины теперь, несомненно, получат право голоса. Никто не посмеет распихать их обратно по домам под присмотр мужей. Женщины просто не позволят этого.

– Надеюсь, ты права, – заметила ММ.

– Конечно права. Вот подожди, увидишь. – Селия взглянула на нее. – ММ, тебе когда-нибудь бывает… ну…

– Страшно? Жутко? Довольно часто, – весело ответила ММ, – но это как бессонница. К ней просто привыкаешь, так ведь? Может, пойдем домой?

– Пойдем. Вчера кухарке удалось достать немного говядины. Наверняка она жесткая, но я весь день глотаю слюнки. Она говорит, что с введением пайков на мясо стало гораздо лучше. Ей почти не приходится стоять в очередях. Я слышала, что фермеры будут использовать больше земли, чтобы выращивать сельхозпродукты. Не знаю, как мама к этому отнесется. К пахоте ее драгоценных выгонов. Слушай, я хочу попросить у тебя кое в чем совета. Это очень-очень сложно, поэтому, пожалуйста, не читай мне нотаций – не поможет.

– Не буду, обещаю, – сказала ММ. – Я слишком устала.

– Барти, дорогая, у меня хорошие новости, – прокричала Селия в трубку. – Билли можно перевезти в больницу в Биконсфилде, ту, где родился Джей. На следующей неделе. Я договорилась насчет частной кареты «скорой помощи», чтобы его туда доставить. В данный момент ему, похоже, нужен серьезный медицинский уход, не тот, что в пансионате при Эшингеме, а там он его получит. И ты сможешь часто его видеть, и… Алло, Барти? Во вторник. Попроси мою маму выяснить, в котором часу его удобнее там принять. Мне нужно идти. Поцелуй девочек и Джея. До свидания, дорогая. Скоро увидимся.

– Леди Селия, можно с вами поговорить? – В дверях кабинета стояла Джилл Томас. Она явно нервничала и чему-то радовалась.

– Конечно, входите. Хотите чаю? Боюсь только, наши недельные запасы печенья давно истощились.

– Спасибо, я с удовольствием. – Джилл села.

Это была миловидная девушка с блестящими темными волосами и румяными щеками. Вид у нее был такой, словно она жила в деревне и доила коров, а не занималась тонкой работой художника-оформителя.

– Надеюсь, разговор не о Барри?

– О нет. От него по-прежнему ничего. Думаю, это можно считать хорошей новостью. Я, во всяком случае, себя так уговариваю.

Барри, жених Джилл, попал в плен почти девять месяцев назад и находился в немецком лагере где-то под Метцем. Больше ей ничего не было известно.

– Да, будем думать так. Несмотря на гнусную пропаганду, я верю, что немцы вполне сносно обращаются с пленными. Он, вероятно, в большей безопасности, чем на линии фронта.

– Да, наверное, – согласилась Джилл. Последовало молчание. Затем она сказала: – Леди Селия, я должна подать заявление.

– Что? Но почему, Джилл? Вам здесь хорошо, вы мне сами недавно об этом говорили, и у вас такая чудесная работа, и вы нас устраиваете…

– Дело в том… В общем, мне предложили работу в «Макмиллан».

– В «Макмиллан»! Ну как же так, Джилл! Нет, что за глупости? Скажите, почему вы хотите уйти? Это, конечно, замечательное издательство. Большой плюс вам. Больше жалованье, надо понимать?

– Немного больше. Но… в общем, самое главное, там у меня будет выше должность. Под моим началом будет работать больше людей. Я чувствую, что это огромная удача.

Селия посмотрела на нее. Она просто не могла позволить себе потерять Джилл. Та была такая умница, такая трудолюбивая.

– Сколько вам там предложили?

– Леди Селия, это не главное.

– Понимаю, но все же я непременно должна знать. На случай, если станут переманивать кого-то еще из наших сотрудников. Если мы недоплачиваем…

– Да нет! У вас очень щедрые оклады. Мне предложили всего на пять шиллингов в неделю больше.

– Сколько это выходит? Виновата, я должна знать, только у меня здесь нет ведомостей.

– Три фунта десять шиллингов.

– Я дам вам столько же, – тут же пообещала Селия.

– Леди Селия, это не самое главное. Как я уже сказала. Мне сполна хватает.

– Это должность. Ладно, что они предлагают?

– В общем… – Джилл все больше смущалась. Весь день она набиралась храбрости для этого разговора. Она так надеялась, что Селия просто примет ее отставку, пожмет руку и попрощается.

– Так какую должность они вам предлагают?

– Старшего художественного редактора.

– Так, понятно. Что ж, впечатляет. Но… – Селия помедлила, быстро соображая. – А как бы вы отнеслись к должности художественного директора «Литтонс»? Со всеми полномочиями главы художественного отдела?

Джилл молчала. Это было предложение, намного превосходящее все, на что она могла надеяться. В начале войны она была всего лишь младшим иллюстратором в «Блэкиз». Теперь она отвечала за всю художественную сторону «Литтонс», одного из крупнейших, наиболее уважаемых издательских домов Лондона. Голова ее пошла кругом. Предложение «Макмиллан» совершенно померкло.

– Послушайте, – сказала Селия, – нет нужды давать ответ прямо сейчас. Подумайте. А завтра дадите мне знать. Только… – губы ее дрогнули, – я советовала бы вам в целях вашей же личной безопасности согласиться. Потому что я пойду и подложу бомбу под здание «Макмиллан», если вы туда уйдете.

– Я… Мне не нужно времени на раздумья, – тут же ответила Джилл. – Это выглядело бы так, словно я пытаюсь получить еще лучшее предложение.

– Разумно, – заметила Селия. – Я так и поступила бы. На вашем месте.

– Не думаю, – взглянула на нее Джил. – По-моему, преданность всегда была одной из ваших отличительных черт, леди Селия. И вашим сотрудникам, и всему дому «Литтонс».

– Я за домом «Литтонс» замужем, – пошутила Селия. – Поэтому у меня нет выбора. Что касается штата, я всех ценю. Вот просто ценю, и все. Так что, Джилл, вперед, рассейте мою печаль. Что скажете?

– Скажу «да», – улыбнулась Джилл. – Я с огромным удовольствием принимаю ваше предложение. И очень благодарна за вашу веру в меня.

– Джилл, без вас мы не добились бы того, чего добились, – сказала Селия. – Конечно, я в вас верю. Кстати, у меня где-то тут оставалась добрая часть бутылки хереса. Думаю, что в данном случае это будет уместнее, чем чай. И нужно пригласить мисс Литтон. Я знаю, она будет довольна.

ММ действительно казалась довольной и даже огласила тост за будущий успех Джилл, с изрядной порцией энтузиазма и довольно затхлого хереса. Но едва Джилл ушла, она без тени улыбки взглянула на Селию:

– Зачем ты это сделала?

– А что тебя удивляет? ММ, без нее мы бы не справились. Я не могу допустить, чтобы Макмилланы пользовались плодами ее таланта. Если ты полагаешь, что я должна была с тобой посоветоваться, извини, тут ты права, но у меня не было времени, понимаешь? ММ, прости…

– Да, должна была, – твердо заявила ММ, – по такому серьезному назначению. В отсутствие Оливера. – Она сделала паузу. – Но редакторский отдел полностью под твоей ответственностью, так что меня это мало волнует. Не столь серьезно.

– Ты недовольна тем, что она делает, так ведь? – спросила Селия. – Тебе это кажется чересчур популистским. ММ, она со своими обложками сдвинула с мертвой точки новую серию беллетристики. И просто творит чудеса при тех ограничениях, с которыми приходится сегодня сталкиваться, – ни красок, ни приличной бумаги…

– Я знаю. Да, я не в восторге, да, я считаю ее работы популистскими. Но в своей области Джилл – профессионал, а нам нужны продажи. В этом отношении я готова тебя понять. Хороший издательский дом должен располагать полным ассортиментом изданий. Во всяком случае, на данный момент.

– Так чем же ты недовольна?

– Селия, это назначение на постоянную должность. И очень высокий пост. С этим будет практически невозможно разобраться в конце войны.

– А зачем нам с ним разбираться? У Джилл хорошее видение и более качественных изданий, ей не захочется облачать классику в популистские обложки или делать что-либо подобное. На самом деле она как-то раз мне говорила, что мечтает выпустить несколько подборок акварелей, может быть, ограниченным тиражом, но по-настоящему высокого качества, чтобы люди могли собирать их, оправлять в рамки; и нужно приложить к ним биографии художников. Конечно, сегодня об этом и речи нет. Но я совершенно убеждена, что тебе не стоит за нее волноваться.

– Опять же это не моя забота. Но, Селия, ты подумала о том, что произойдет, когда вернется Джеймс Шарп? Мы обещали сотрудникам сохранить за ними рабочие места, и они с полным правом будут рассчитывать вернуться на ту должность, с которой ушли. Как они посмотрят на то, что ими руководит женщина? И как она будет себя чувствовать, когда ей подрежут крылья?

– Не подрежут, – заявила Селия. – Джилл молода, с массой интересных идей, она сильно продвинулась за это время. Джеймс так бы не сумел. И он не может рассчитывать вернуться на должность с правом единовластия. Он… – Селия умолкла. – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Именно на это он и настроен, так?

– Боюсь, что так. Он прошел годы ада, защищая страну, а с нею и «Литтонс», и, естественно, ожидает награды. А не понижения. Если он вообще вернется, – трезво добавила ММ.

– О господи! Но, ММ, ведь «Литтонс» – это важно. Не менее важно, чем Джеймс Шарп. Нам что же, придется откатиться на прежние позиции и притворяться, будто ничего не изменилось?

– Мне кажется, именно это входит в ожидания и Джеймса, и наверняка Оливера. И даже в требования. С известной долей справедливости. И Джилл тогда придется очень трудно. При ее новой должности.

– Так, – Селия налила себе еще стакан хереса, – так, ММ, в том, что ты говоришь, действительно немалая доли правды. Но сейчас нужно, чтобы издательство «Литтонс» как угодно, но продолжало работать. Одному богу известно, как это трудно, если ты по рукам и ногам связан соображениями, которым сегодня и применения-то нет. Я думаю, что начну беспокоиться об этом тогда, когда… – она остановилась и вздохнула, – когда все – и Оливер, и Ричард, и Джеймс – вернутся назад. А пока будем поддерживать огонь в очаге, как нам постоянно твердят все певицы страны. И в «Литтонс» он будет гореть намного ярче, если Джилл останется. Прости меня, ММ, что не посоветовалась с тобой. Я не права. Это высокое назначение, а ты член нашего генерального совета, старшая по рангу, и все такое, и…

– Перестань, я тебя умоляю, – сказала ММ. – Ты права, и генерального совета не будет вообще, если «Литтонс» не выживет. И мое положение в компании волнует меня меньше всего прочего. В самом деле, ну как можно печься о должностях, когда сама жизнь сейчас под вопросом?

– Он капрал, – сказала старшая сестра Райт. – Нет, не офицер. Ему здесь не место, и он бы сюда никогда не попал, не испытывай наша патронесса благоговения перед леди Бекенхем. Ему положено лежать где-нибудь в обычном госпитале.

– Конечно, вы правы, – ответила сестра Прайс.

И долго еще убеждала сестру Райт, которая отличалась дурным характером, что совершенно с ней согласна. Сестра Прайс была обязана сестре Райт тем, что оказалась на службе в частной больнице Биконсфилда, вместо того чтобы отправиться медсестрой на фронт. Она была плохой сестрой – нескладной, забывчивой, нерасторопной, а порой даже брезгливой. В мирное время ее никогда бы не взяли на такую работу.

– А все ради того, чтобы он был поближе к своей сестренке, – заметила младшая сестра, вошедшая в помещение во время разговора. – По-моему, для него так лучше. И эта Барти просто чудесная. Бегает сюда повидаться с ним, а путь-то неблизкий, пять миль, и…

– Я прекрасно знаю расстояние между Эшингемом и Биконсфилдом, – ледяным тоном заявила старшая сестра, – а вашего мнения никто не спрашивает, сестра. И вообще, у вас нет права присутствовать при наших разговорах. Можете пойти опорожнить судно капрала Миллера, коли вы так печетесь о нем, он уже который раз звонит в колокольчик. Никакого воспитания.

– Слушаюсь, сестра.

– Я что-то не вполне уловила связь с графиней, – шепнула сестра Прайс, когда младшая сестра вышла, – этот капрал ведь никоим образом не родня ей? Может быть, он приходится родственником кому-то из дворни?

– Это все ее дочь, – объяснила сестра Райт, – у нее есть приемный ребенок, сестра капрала Миллера, вот эта самая Барти. Дочь графини – дама очень своенравная, вся в мать. Она платит за пребывание здесь капрала Миллера. Вот почему его и держат. А теперь, сестра, ступайте и позаботьтесь о перевязке майора Флеминга да удостоверьтесь, чтобы все белье попало в стирку. Мне нужно разобрать кое-какие бумаги.

– Да, сестра.

– Привет, Билли. Как ты? Я тебе подсолнухов принесла. Набрала по пути.

Барти положила огромную охапку подсолнухов на столик рядом с койкой Билли. Она улыбнулась ему, наклонилась и поцеловала. Брат посмотрел на нее унылым взглядом.

– Ну как нога? Сегодня лучше?

– Нет. Чертовская мука. И мне мало что дают от боли. Особенно ночами. А виновата эта старшая сестра, ведьма старая. Ненавижу ее. Ненавижу это место. В полевом госпитале и то лучше, точно говорю. Хоть было с кем поболтать.

– Билли, ну зачем ты так? Я прихожу и говорю с тобой почти каждый день. Наверняка и сестры с тобой разговаривают, и другие больные.

– Я других больных и не вижу никогда! – закричал Билли. – Там, дальше по коридору, есть один пацан, потерял руку и ногу, так я иногда слышу, как он воет. Я уже молчу о том, что здесь, как в морге. Лучше бы я был в морге, – добавил он упавшим голосом.

– Билли, пожалуйста! Это только пока тебе не станет лучше, и оказаться здесь – большая удача. За тобой тут хорошо смотрят. И я ужасно рада, что могу часто видеться с тобой.

– Ко мне безобразно относятся, – пожаловался Билли. – Меня терпеть не могут. Как-то раз после обеда надолго оставили одного, а мне надо было… в общем, ты поняла. Потом пришла старшая сестра и сказала, чтобы я прекратил бузить. А что я могу сделать, если мне приспичило?

– Конечно, – согласилась Барти.

Ее охватило отчаяние. Казалось, идея была такая хорошая – поселить здесь Билли, рядом с ней, чтобы она могла заботиться о нем. Ему и вправду по-прежнему нужна была помощь, рана плохо заживала, поговаривали о повторной операции.

– Здесь мне хотят еще часть ноги отрезать, – заплакал Билли. – В другой больнице говорили, что все нормально. Зачем меня сюда привезли?

Билли много жаловался, был язвительным и капризным, но в глубине души Барти понимала, почему он так себя ведет, – он стал инвалидом. Довольно часто, приезжая, Барти видела, что брат плакал: у него были опухшие красные глаза и текло из носа. Понятно, на его месте она бы тоже плакала. Восемнадцать лет, и уже калека. На всю жизнь остаться прикованным к инвалид ному креслу. И как бы ненавистна ни была ему лечебница, что станет с ним, когда он выйдет отсюда? Кто даст работу человеку с одной ногой? Обратно на пивоварню его не возьмут, там уже отказали.

Барти расспрашивала Билли о жизни во Франции, но он не хотел ни о чем говорить. Сказал, что она сама будет не рада тому, что услышит, а он старается обо всем забыть.

– Хотя не все было плохо, – признался Билли, глядя перед собой невидящим взором. – В основном плохо, но не все. Мы много смеялись. Хочешь верь, хочешь нет. Просто приходилось. Единственный способ не сойти с ума.

Барти не сказала Селии, что́ говорил Билли о лечебнице, ведь это было бы с ее стороны неблагодарностью. Однако все же призналась Селии, что брату скучно и дни для него тянутся бесконечно долго.

– Еще бы! Бедный мальчик. Так, что бы нам такое придумать… Он ведь умеет читать? – спросила Селия. – Ну разумеется. Барти, я подберу для него какие-нибудь книги и газеты и перешлю попозже на этой неделе. Мне бы самой побывать у него, но… не в эти выходные. Может быть, когда мы будем здесь в следующий раз, я заеду к нему.

Барти очень обрадовалась, надеясь, что Билли не станет жаловаться тете Селии, как жаловался ей. Все в один голос твердили, как благодарен он должен быть судьбе и леди Селии за то, что попал туда. Благодарен, благодарен… Иногда Барти казалось, если она услышит это слово еще раз, то завизжит.

– Я получила чудесное письмо от Роберта, – сообщила ММ, входя в кабинет Селии. – Пишет, что намного лучше чувствует себя теперь, когда Америка вступила в войну. Говорит, сам пошел бы в армию, если бы его взяли, и даже пытался пойти добровольцем, но он и вправду уже не молод: сорок четыре года. Боже, а я помню, как он собирался в школу и плакал. В общем, Роберт пишет, что возликовал, когда произвели первый выстрел, неважно где, и в ту же минуту откупорил бутылку шампанского.

– Везет же, у них шампанское можно достать. Я и вкус-то его почти забыла, – посетовала Селия. – Двадцать седьмого октября – вот когда они вступили в войну. В своем последнем письме Оливер писал, что отрадно было узнать, что американцы наконец-то уже там, во Франции. Боже, теперь война и впрямь стала мировая, разве не так? Россия, Япония, Италия, Австралия, Канада – где же конец? Виновата, продолжай, ММ. А о маленькой Мод есть новости?

– Да. Они с Робертом переехали в другой дом. Он говорит, что ему давно хотелось иметь где-нибудь свой собственный, и младший из мальчиков, Джейми, иногда бывает у них. Но бо́льшую часть времени он проводит в колледже или со старшим братом. Как все замечательно устроилось! Вот, читай: «Мод уже пять лет, и она скоро пойдет в школу. Она смышленая и красивая и очень похожа на свою мать. Как только война окончится, я привезу ее повидаться с вами еще раз».

– Вот и славно, – сказала Селия. – Буду страшно рада.

– Да, он прислал ее фотокарточку, смотри, действительно хорошенькая.

– Дай-ка взглянуть. Ой, надо же, и правда. Какая чудная малышка! Дивные глаза.

– Очевидно, Роберт преуспевает – говорит, что многие улицы обязаны ему своим существованием. Только представь.

– Ну, многие авторы обязаны нам своим успехом, – чуть раздраженно заметила Селия.

Она всегда с трудом переваривала то обожание, которое ММ питала к Роберту. И Оливер считал его замечательным. И, что уже совсем несправедливо, старик Литтон тоже. Конечно, Роберт нажил кучу денег, но это ни в какое сравнение не шло с издательским домом «Литтонс», который вызывал зависть у всего литературного мира. Роберт был очень мил и в общем нравился Селии, но он не обладал интеллектом Оливера и ММ. Тем не менее он был старшим в семье, и, вероятно, это многое объясняло. Надо сказать, что ее собственный старший брат Генри тоже не сильно ее впечатлял. Так себе, ни рыба ни мясо. Полная посредственность. Сейчас ему было пятьдесят. Вслед за отцом он отправился в армию, но так и не поднялся выше чина майора и оставил военную службу, отбыв хозяйствовать в шотландское имение лорда Бекенхема. У него была такая же посредственная жена и несколько крайне заурядных детей, и Селия заранее расстраивалась, думая о том, что именно он унаследует титул и Эшингем. По крайней мере, это будет еще нескоро, судя по крепкому здоровью отца и его жажде жизни.

– И еще Роберт пишет… Вот это плохая новость… – с угрюмой улыбкой добавила ММ. – Жена его партнера – ее зовут Фелисити – сочинила какие-то стихи, и он хочет их нам выслать, чтобы узнать наше мнение.

– О небо! – изрекла Селия. – Это кошмар! Да-да, я ее видела. Очень миловидная, но совершенно… пустая. Оливеру она показалась интересной. Полагаю, это тот тип женщины, на которой ему надо было жениться. Уверена, что ее стихи ужасны, но из уважения придется написать по крайней мере на страницу умильных восторгов. Послушай, скажи им, когда будешь писать ответ, что мы не издаем поэзию, хорошо?

– Поздно. Роберт прочел в какой-то газете статью о нынешнем поэтическом буме в Англии с перечнем поэтов и их издателей.

– Ну, влипли, – сказала Селия.

Уже через год, подумал Джайлз, он покинет школу Святого Кристофера и отправится в Итон. Невероятно, но ему, похоже, грустно будет уезжать. После первых двух кошмарных лет ему стало здесь по-настоящему нравиться. Теперь Джайлз был спортивным капитаном школы, имел собственную команду, своего фага, к которому был добр, и по-прежнему выигрывал все забеги в соревнованиях по легкой атлетике, если принимал в них участие. Фактически он мог бы с полным правом заявить, что благодаря ему школа Святого Кристофера превратилась в атлетическую школу. Уровень игры в регби продолжал падать, хотя мисс Прентис изо всех сил старалась этого не допустить, а чтобы школа не стала объектом насмешек, она решила тренировать футбольную команду.

– А что тут такого? Я видела фотографии женских футбольных команд, в большинстве своем при фабриках, где эти женщины работают, поэтому не говорите мне, будто это невозможно.

Мисс Прентис привлекла к своему начинанию старшеклассников и сформировала комитет по играм. Тренировки проходили дважды в неделю, и Прентис носилась по неровному полю в футболке и шортах, дуя в свисток и выкрикивая команды. Поначалу все это носило довольно сумбурный характер, но ей помогал, сидя за боковой линией, старый мистер Хардакр, которому было уже за шестьдесят. Он хорошо знал правила игры, помогали и старшие мальчики, и постепенно команда сформировалась. Директора все это страшно удручало, особенно шорты мисс Прентис, и он попросил ее поменять их на что-то более приличное, тогда она предложила ему самому побегать по грязному полю в длинной юбке, и директор пошел на попятный.

Все ребята просто обожали мисс Прентис. Подобно погибшему Томпсону, она оказывала положительное воздействие на школу. Она тоже устраивала воскресные дневные чаепития, поздравления в дни рождения учеников, по-доброму присматривала за младшими и в целом делала довольно скучную школьную жизнь теплее и терпимее. Мысль о расставании с мисс Прентис являлась еще одним источником грусти Джайлза. Хотя мисс Прентис была уже старой – целых двадцать три года! – она более походила на сестру, чем на учителя, и за воскресным чаем с тостами с ней обо всем можно было поговорить.

– Чего бы мне хотелось, – сказала она как-то, – так это иметь собственную школу. Такую, как наша, но только для мальчиков и девочек. Вместе.