Текст книги "Сломанный рай (СИ)"
Автор книги: Павел Дмитриев
Жанры:
Постапокалипсис
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
Глава 7. Изнанка рая
Свет. Мягкий, белый свет со всех сторон. Я пошевелился – матовый колпак с едва слышным шипением пополз вверх. Высокий белый потолок, плавно переходящий в такие же белые стены.
– Где-то я это уже видел.
– Мне нужно извиниться, – раздался знакомый голос Грамма. – Проникновение аномально опасной группы объектов на территорию охоты произошло после потери связи с вашей командой. Была допущена существенная недооценка уровня угрозы. Анализ показывал вероятность нападения стаи на вооруженную группу ниже двух процентов. Меры приняты. Повторение инцидента исключено.
Я сел, опираясь на локти. Тело слушалось, но казалось чужим – слишком легким, слишком чистым.
– Все выжили? – спросил я скорее по привычке, уже зная ответ.
– Пятеро на активной регенерации, но их жизням ничего не угрожает. Мозговые ткани стабильны, – подтвердил Грамм. И тут же добавил, как будто между делом: – Охотник, известный тебе как Билл, решил уйти в тишину.
– Куда-куда? – не понял я. – Это какой-то санаторий?
– Всем гражданам гарантировано право выбора. Билл счел, что исчерпал интерес к дальнейшему существованию.
– То есть… – Я спрыгнул с кушетки, не дожидаясь, пока система отработает плавный подъем. Ноги ударились о теплый пол, но я даже не почувствовал боли. – Устал, да? И что? Выпить, потрахаться – и как рукой снимет. У всех бывает.
– Он трижды подтвердил решение. Категорический отказ от всех предложенных альтернатив.
– И все? Просто… взял и ушел?
– Я сожалею.
– Он мертв?
– Я сожалею.
– Да что ему не так-то было?! – почти крикнул я. – Он же… он же пса насквозь деревянной палкой пробил! Потом Джона тащил, когда я уже не мог. Держался молодцом. Я ему по морде заехал, чтобы в чувство привести, – и помогло же!
В голове крутились кадры: пустой взгляд Билла, оплеуха, внезапная осмысленность в глазах, его хриплое «я в порядке… сейчас…» А потом – тишина.
– Грамм… – я опустился обратно на край кушетки, пораженный страшной догадкой, – скажи честно. Какая главная причина смертей здесь, в кластере?
Грамм ответил ровно, как будто зачитывал статистику погоды:
– Семьдесят восемь процентов граждан уходят добровольно по причине утраты интереса к жизни. Официально это классифицируется как «энтропийное истощение мотивации». В просторечии – смерть от скуки.
– Святая корова! – выдохнул я.
В комнате повисла тишина.
– А остальные двадцать два процента? – спросил я наконец.
– Несчастные случаи, суицид в состоянии аффекта, отказ от лечения после критических повреждений мозга, – перечислил Грамм.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Передо мной снова встал Билл – с чуть грустной улыбкой пожимающий мне руку перед укладкой в медицинский дрон.
– Мы победили собак, а душу… душу спасти не смогли.
Грамм помолчал – дольше обычного.
– Душа – не моя область компетенции, – ответил он наконец. – Я могу напечатать руку, ногу, глаз, даже новое сердце. Но интерес к жизни… это только человеческое. И ничье больше.
Ночевал дома. Разогрел в микроволновке самую заурядную замороженную пиццу – ту, что спокойно пережила четыреста лет кулинарных мод – и запил белым портвейном. Все, что покрепче, в базовый пакет не входило, а заказывать было лень.
Позвонил Ив. Поболтали минут десять. Приехать она не захотела, меня к себе не позвала. Кажется, у нее вовсю шла внутренняя инвентаризация ценностей. Про Билла она знала, но восприняла его уход в тишину удивительно ровно – примерно как переезд дальнего знакомого в другой город. «Пока, может, когда-нибудь пересечемся» – и все прекрасно понимают, что это – «никогда».
Впервые в жизни не мог уснуть без таблетки снотворного. Проспал до полудня, поплавал в бассейне и вдруг почувствовал: жизнь все-таки чертовски хороша. Грех не пользоваться моментом на всю катушку. Сел в машину и поехал шататься по Городу.
По дороге заскочил в придорожную забегаловку. Улыбчивая девчонка лет двадцати собрала мне ролл: курица с углей, острый домашний соус, местная трава, лепешка. Два бакса. И смешная цена, и вкус выдавали базово гарантированное мясо: только робот способен вырастить настолько нежного и мясистого бройлера. И хорошо: двинутость местных на сомнительном «хендмейде» уже не вызывала улыбку – только раздражение.
Я бесцельно бродил, открывая всякую дверь, на которую падал взгляд, и потому дальше были: ковбойские шляпы, собачий груминг-салон, магазинчик женского белья с неоновой вывеской, винный бутик, забитый настойками на травах и крайне подозрительным самогоном, антикварная лавка, оранжерея и выставка бронзовых игуан вперемешку с броненосцами. Везде самообслуживание, только одинокий собачий парикмахер сосредоточенно перестригал болонку из меховой сардельки в «льва».
Уже было совсем решил сказать Грамму, что пора ехать домой, когда заметил знакомую картину: к стоящему чуть в стороне серому зданию один за другим подруливают машины и выпускают детей.
– Школа… – подумал я вслух и, сам не понимая зачем, пошел посмотреть поближе.
Никакого контроля пропусков и тем более никакой охраны внутри не обнаружилось. Я прошел через тесный холл, и неожиданно оказался в круглом зале под огромным прозрачным куполом. На полу что-то, здорово напоминающее наборный паркет, стены покрыты барельефами и полотнищами флагов, которые слегка колышутся от невидимого сквозняка. Тут и там, везде, толпятся красиво одетые дети, лет эдак десяти-двенадцати.
Я замер у входа, собираясь тихо уйти, но заметил по периметру неизменные холодильники и… низкие диваны. На них сидели взрослые – человек семь-восемь. Не все вместе – поодиночке или по двое. Точно не учителя.
«Родители?» – мелькнуло в голове.
Развернулся, прошел к холодильнику, вытащил запотевшую бутылочку минералки – пива тут не оказалось. Сел на свободное место, в стороне от других.
– Грамм, – тихо позвал я, – это школа?
– У нас нет школ.
– Как это – нет? – я даже привстал.
– Граждане решили, что детям достаточно удаленного обучения, – разъяснил Грамм. – Трансляция общей программы идет по телевизору, а индивидуальные занятия – через «голос».
– Вот уж никак не думал… а это тогда что?
– «Круг близости». Место, где дети учатся чувствовать друг друга.
– О! – обрадовался я. – Значит, удачно зашел.
Пока мы говорили, посреди зала медленно поднялся голографический экран, разделенный на семь или восемь секторов так, чтобы было удобно смотреть из любой точки зала. На экране замелькал яркий, чуть наивный мультфильм: кот, собака, мартышка и капибара на крошечном кораблике болтаются посреди штормового моря. Из-под купола полилась музыка – сперва тихо, потом все увереннее.
Дети – их было человек пятьдесят-шестьдесят – встали вокруг экрана, взялись за руки живым кольцом и запели. Что-то вечное, про нерушимую дружбу на фоне социальных трудностей и плохой погоды. Голоса сначала сбивались, кто-то опаздывал, кто-то слишком громко выкрикивал, кто-то стеснялся и почти шептал. Но скоро все сошлось – чисто, слаженно, пожалуй даже красиво. По крайней мере, мои немузыкальные уши не резало.
– Вода холодна, небо в серой тоске,
Но хвост к хвосту – ты уже не один…
Первая песня, вторая, третья – и вот они уже не просто поют, а пританцовывают, дружно вскидывают руки, кружатся, смеются. Кто-то из мальчишек слишком резко дернул руку соседа – тот чуть не упал, начал хихикать, толкнул в ответ. Обычная детская возня: без злобы, без желания уязвить. Как будто не репетиция детского хора, а внезапно начавшаяся дискотека на школьном дворе.
Минут через тридцать-сорок песни стихли. Дети тут же рассыпались: кто-то побежал к холодильнику за водой, кто-то помчался в сторону туалетов, толкаясь на бегу, несколько девчонок подлетели к родителям, что-то быстро зашептали, показывая на экран.
Но после краткой передышки собрались снова. Музыка сменилась на… что-то, похожее на вальс. Дети шустро, без лишних разговоров разобрались по парам. Кто-то смутился, кто-то гордо подставил ладонь. Но в целом видно – дело привычное, даже желанное.
Танцевали они очень недурно. По крайней мере, на взгляд человека, отличающего мазурку от танго исключительно по названию. Ноги скользили ровно, повороты получались четкими, одна из девочек чуть запнулась, но партнер мгновенно ее подхватил и плавно развернул – как будто так и задумано. Я поймал себя на том, что улыбаюсь.
– Социализация, – наконец-то я вспомнил правильное слово для происходящего на моих глазах действа.
– Совершенно верно, – подтвердил Грамм. – По два раза в неделю – «Круг близости» и спортивные игры.
– Посещение строго обязательно?
– Отказаться можно. Но это не приветствуется.
– Но все же? – решил дожать я. – Какие последствия?
– Запрет на обучение в университете.
– А что не позволено тем, кто не учился в университете? – Мои брови непроизвольно полезли вверх от удивления. – Ну, самое серьезное?
Как я уже знал, университет тут – не заведение для особо умных, а следующая обязательная ступень, типа старшей школы. Не учиться в нем – немалый позор.
– Нельзя вступить в творческий союз.
– Мощно! Выходит, они даже рыбу продавать не смогут?
– Верно. Также нельзя получить улучшенный дом. Нельзя купить крепкий алкоголь. Нельзя…
– Понятно, – оборвал я Грамма.
Мд-а… методы дисциплинирования выглядят мягкими. А реально: шаг влево или вправо – регламенты моментом скрутят отступника в бараний рог, мявкнуть не успеет. С другой стороны, а как иначе-то? Гарантированная кормовая и жилищная база – суть рай для девиантов всех конфессий. Без намертво вбитых в мозги скреп здешнее общество давно бы развалилось на субкультуры.
– Неплохо придумано, – протянул я. – И какой процент отказов?
– По кластеру – меньше трех.
– В пределах погрешности, – опять был вынужден согласиться я. – Но Грамм… скажи честно. После такого прекрасного детства – откуда берутся Биллы?
– Потому что это детство – не навсегда.
– Да ладно, – отмахнулся я старой шуткой. – Взрослые, в сущности, те же дети. Только выше ростом и с кредитами. Должна быть иная причина.
– Мне много раз задавали похожие вопросы, – чуть задержался с ответом Грамм. – Если нужна официальная формулировка, то изволь: потеря внешнего социального каркаса в тот момент, когда внутренний еще не успел сформироваться.
– Взрослые – это дети, которых перестали держать за руки, – перефразировал я. – И некоторые из них падают.
– Близко к реальности, – подтвердил искин.
Музыка стихла. Кто-то задорно крикнул: «еще один танец!» Но поддержки, конечно, не получил. Дети дружно повалили к выходу, некоторые – вместе с родителями. Я не сомневался – «голоса» организуют идеальную очередь на подачу машин. Да и бутылочку холодной содовой подать в руку не забудут.
А я задержался.
Именно эта последняя картинка – послушная, ровная очередь детей, ждущих свою машину – добила меня окончательно.
В жизни этих будущих взрослых нет самого простого: конфликтов. Спонтанных, многочисленных, по каждому пустяку или даже без оного. Они не спорят, не доказывают свое мнение, не попадают в неловкое положение, не дерутся, не мирятся. Они не умеют держать удар, у них нет опыта самостоятельного решения вопросов. Им не с кем строить пресловутую «стадную иерархию».
В их мире уже есть непререкаемый лидер. Можно сказать – Бог.
Его зовут Грамм.
Когда вчерашние дети – пусть даже им сорок, шестьдесят, сто лет – попадают в критическую ситуацию, они впадают в ступор. Иногда мгновенно, как Билл. Иногда усталость накапливается годами и десятилетиями. Если богоподобный лидер прикажет: «иди и сделай», они, скорее всего, пойдут и сделают. Но искин обязан дать не оплеуху, а право самостоятельного выбора. Это, безусловно, правильно – иначе получится рабство.
Но есть загвоздка: рано или поздно большинство выбирает тишину.
Жизнь любит подкидывать парадоксы. Кажется, что, лениво наблюдая за абсолютно невинным «Кругом близости» я продвинулся в понимании мира дальше, чем во время смертельной охоты. Ясное дело, это всего лишь иллюзия – но в это хотелось верить. И дети, и взрослые любят добрые сказки.
И не только сказки. Скоро мы встретились с Ив снова. Я купил на променаде снэппера и попытался напроситься с рыбой к ней в гости – ведь дарить сорванные цветы в тропиках смешно. Она мягко отказалась, сказала, что у меня бассейн лучше, и сама приехала ко мне. Честно говоря, мне было все равно – главное, не быть в одиночестве.
Снова шуршание пламени в гриле, снова толкотня со специями и неуверенные споры по поводу степени прожарки, но вдвоем это вышло совсем не так, как вчетвером с друзьями. Ни беззаботного смеха, ни игривых шуток. Вместо этого – нелепое стеснение, словно первая встреча стерлась из памяти и все нужно начинать заново, с чистого листа. В старом мире я бы принял это за игру или кокетство. Но Ив совершенно не умеет играть. Она и правда изменилась, и даже не пытается это скрывать. В ее глазах теперь живет что-то новое: не страх, не вина, а какая-то очень тихая, очень взрослая усталость.
Наверно, она боялась одиночества не меньше, чем я. А может, подействовала древняя магия вина, молодости и ночного неба. Все просто – вот мы стоим на пирсе, слушаем тихий плеск волн, говорим о пустяках, вот я приобнял ее плечи, вот она послушно и доверчиво подалась ближе. Мои губы находят ее, уже ждущие поцелуя. Слова более не нужны.
Мы снова, забыв про все на свете, любили друг друга. Ночь, день, неделю. Я вернулся в идеальный мир, из которого не хотелось выходить: простой, понятный, невероятно удобный, где каждый миг дарит удовольствие и радость. Мир, в котором нет проблем и забот.
Я позволил себе поверить, что это возможно навсегда. Но глубоко в душе точно знал: в сердце засел кусочек льда, холодный и неумолимый. Как когда-то у Кая из сказки… Вернее сказать, там лег шрам, напоминание о боли, которую не стереть. Далеко не первый и наверняка не последний.
Когда последний из «Львов» вышели из больницы, я скупил все съедобное на променаде, взял коробку отвратительного муншайна и еще парочку упаковок какой-то адской настойки на местных сорняках. Арендовал комплект для пикника. Мы закатили дичайшую вечеринку, достойную войти в анналы Острова Игуан. Дня эдак на три. Но это неточно.
Мне, разумеется втайне от «голоса», навесили охотничью супер-ачивку. Вырезанного из рубина орла, держащего в лапах какие-то палки, и подвешенного, как медаль, на багровой ленте к золотой закрепке «be prepared». Пришлось толкать ответную проникновенную речь – в духе детской песенки «хвост к хвосту – ты уже не один…». Все похлопали в ладоши, дружно выпили. Но о новой охоте даже не заикнулись. Кажется, ребятам надолго хватило острых ощущений.
А еще через неделю мы с Ив начали скучать.
Разговоры короче, поцелуи быстрее. Перестали готовить сами и все чаще обедали, а порой и ужинали в ресторане. Ив начала уезжать в университет, приходила возбужденная, с горящими глазами: записалась на стажировку, будет восстанавливать старый полицейский участок на краю пятна Санкт-Петербург, бывший штат Флорида. Почти руины, но сохранились подвалы и часть кирпичной кладки 1920-х. Она горела этим проектом, часами рассказывала про слои штукатурки, про найденные под полом ржавые значки и канцелярский мусор. Я улыбался, кивал, радовался за нее – и по-доброму ревновал.
Пора было и мне заняться чем-то дельным.
Не зря же хитрый Грамм выволок меня из криокапсулы?
Глава 8. Вперед в бездну
Легко сказать, сложно сделать.
Поиграть в демиурга, сделать мелкий тюнинг системы несложно. Например, самое тривиальное: резко понизить квоту для выбора депутатов и пусть они сами решают, куда рулить. Совесть чиста, тут не поспоришь – однако, будет ли польза? Традиции реального управления утеряны несколько поколений назад, вождей нет, разве что на микроуровне, типа Джона из «Львов». Да только какой он, к черту, вождь?! Лидер колледжа по количеству налепленных на куртку ачивок…
Грамм ждет другого. Он давно рассчитал: тонкий тюнинг не спасет этот мир.
Да и перед Ив неудобно получилось. Девушка по местным понятиям вкалывает в поте лица. А я целыми днями чилюсь у бассейна с бутылочкой «Stag». Эдак меня запишут в лузеры… ладно хоть с квадрата не погонят. Чтоб уж совсем не упасть в глазах окружающих, арендовал за сотню в месяц лодку, что-то типа старого доброго шестиметрового zodiac medline. Теперь за снэпперами, груперами и прочими джеками не надо ездить на променад. Лишнее соседям – за тортики принято отдариваться.
Заодно понял, откуда у охотников появился свой «автономный» спидбот. Оказывается, лодочные моторы допускают прямое управление. Просто из-за безопасности. Если вдруг налетит шквал или накроют высокие волны – а в океане бывает всякое – должен быть вариант выдернуть «пломбу» и взять управление на себя… почти на себя. На самом деле «ручное» управление замкнуто на примитивный локальный процессор… ни секунды не сомневаюсь, на борту есть и видеонаблюдение, и отдельный канал связи с искином.
В один из дней мы с Ив, как обычно, поехали обедать: для разнообразия – в «Sail». Модный, всегда до отказа забитый ресторан на деревянном помосте прямо над водой бухты, в самом сердце старого города. И вид на яхты шикарный, и вода под ногами уютно плещется, напоминая, что ты не только на суше, но и немного в море.
Самодельного пива здесь не дают, но без уникальной завлекалочки не обходится ни одно заведение. Тут это «рыба дня» – выловленный и пожаренный руками человека тунец или махи-махи. Главное и единственное блюдо.
Только мы расположились со стартовыми бутылочками «Stag» за столиком, как Ив позвонил ее профессор, будь он трижды неладен. Что-то ему понадобилось, вот прямо вынь и немедленно положь. Делать нечего – подруга скорчила расстроенную мордашку, чмокнула меня в щечку теплым, чуть виноватым поцелуем. Да и уцокала каблучками к выходу, оставив после себя едва уловимый шлейф духов и чувство легкой, но ощутимой пустоты.
А я остался. И есть хочется, и дома делать, по большому счету, абсолютно нечего.
Едва я успел погрузиться в ленивые размышления о том, сумею ли одолеть две порции, как от барной стойки донеслась ругань – неожиданно злая, будто в дешевой забегаловке долины, той, что сгинула четыре сотни лет назад.
В этом мире, надо признать, на повышенных тонах говорить вообще не принято. Не из-за чего, да и «голос» глухотой не страдает. А тут вполне приличный с виду господин, уже седой, спорит с барменом. Тот почему-то запрещает ему поесть в ресторане. Протягивает две бутылки бесплатного пива через стойку и настойчиво, почти брезгливо кивает на выход.
Господин уже было совсем смирился, опустил плечи, но вдруг поймал мой озадаченный взгляд. Что-то в нем, видимо, дрогнуло. Он резко выпрямился, крепче сжал бутылки и решительно направился ко мне.
– Не возражаете, если составлю вам компанию?
– Э-э-э… – замялся я. Совершенно не жалко, но как-то непривычно.
– Хозяин говорит, свободных мест нет, – пояснил господин с легкой, почти извиняющейся улыбкой.
Я огляделся по сторонам. Народу действительно много, но два-три столика все-таки пустовали.
– Да есть же места… – начал было я.
– Разумеется, есть, – мягко перебил он, правильно истолковав мое недоумение. – Но я давно уже ничего, кроме базы, в ресторанах не заказываю. Поэтому он… не любит, когда я прихожу. – И вдруг добавил тише, моргнув повлажневшими глазами: – А мне тут так нравится… по старой памяти.
«Кажется, это пиво у него сегодня точно не первое», – подумал я с каким-то странным сочувствием. Вслух же только удивленно спросил:
– Так закажите что-нибудь, как все. Хотя бы для вида.
– Увы, молодой человек, – он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривоватой, – у меня нет средств.
История из заурядной вдруг стала… интересной. Честно говоря, я впервые в новой жизни разговаривал с человеком, который действительно не мог найти в кармане хотя бы десятку-другую долларов. Слишком легко тут заработать. Настолько легко, что отсутствие такой мелочи казалось чем-то… нереальным.
Тут бармен выставил на стойку мой номерок и пару больших тарелок с рыбой и гарнирами – картошкой, овощами и каким-то зеленым салатом. Я пошел забрать заказ и приборы, а вернувшись к столику, просто молча поставил одну из тарелок перед господином, а вторую оставил себе.
Он не сразу понял.
Смотрел на тарелку несколько долгих секунд – как на мираж, потом медленно поднял полные детского изумления глаза.
– Не откажетесь? – поинтересовался я с улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал шутливо.
– Вы… серьезно? – прошептал он сорвавшимся голосом. – Но… как?! Как вы… заранее узнали?
– Никакой мистики, – небрежно отмахнулся я. – Просто так получилось. Заказывал на двоих, да подруга умотала в универ, а отменять поздно. Вот и подумал: пропадет же обед без толка.
Он смотрел на меня еще мгновение – пристально, будто искал подвох. А потом его глаза вдруг заблестели по-настоящему, и он быстро-быстро заморгал, пытаясь скрыть это.
– Совсем как раньше! – выдохнул он, откидываясь на спинку стула. – Два года прошло? Три? Я уже и не помню, когда в последний раз обедал здесь как нормальный человек.
– Эд, – протянул я руку, привстав.
– Тиль, – ответил на мое рукопожатие господин. – Тиль Оулмайр.
Обедали неспешно; Тиль с почти детским удовольствием смаковал полузабытые ощущения, а я осторожно, стараясь не ранить, пытался вытянуть из него хоть какой-то ключик к тайне. Чем дольше мы говорили, тем страннее становилась картина.
Господин Оулмайр оказался художником, причем – если, конечно, верить его словам – достаточно популярным. Рисовал в основном птиц: особенно любил сов и колибри, благо на острове хватает и тех и других.
В этом мире художник без денег – оксюморон, да Тиль и не скрывал – ограничивать себя он не привык. Но вот однажды взял и завязал. Перестал писать, оборвал контакты с галереями и старыми друзьями, а потом, что уж греха таить, запил. Сперва дорогой самогон, потом – когда счет окончательно опустел – бесплатное пиво.
Только на одну тему он говорил с нескрываемым удовольствием: о дочке, тоже художнице. Поначалу я заподозрил трагедию, но нет. Его Рита жива, здорова и вроде как счастлива в браке. А что переехал к мужу в Тихоокеанский кластер – так то не беда. Расстояние? Да какое там расстояние – голосовые звонки и пересылка файлов бесплатны хоть круглые сутки.
Тиль продержался часа два. То ли алкоголь наконец развязал язык, то ли ностальгия, а, скорее всего, – сама тайна уже жгла его изнутри. Он очень хотел рассказать. И очень боялся.
Гарнитуру я снял еще когда мы сидели с Ив. Тиль, похоже, «голос» вообще не носил – во всяком случае, я не заметил ни малейших признаков. Но этого ему показалось мало.
– Хорошо, – шлепнул он ладонью по столу. – Не боишься, что за тобой начнет ходить Фигура?
– Нет, – твердо заверил его я.
– Тогда пойдем, полюбуемся рыбками.
Мы вышли на пирс – тот самый, к которому обычно швартовали лодки проголодавшиеся яхтсмены и арендаторы катеров. Тиль дошел до самого конца, немного поколебался и все-таки сел на потемневшую от времени доску, по-мальчишески свесив ноги над водой. Мне ничего не оставалось, кроме как устроиться рядом.
– Смотри сам, – вздохнул Тиль тяжело. – Многие знания – многие печали. Я не сомневаюсь, если «голос» узнает, что я кому-то все рассказал, за мной начнет ходить фигура. Я не переживу такого позора. Соседи узнают. Сара – бывшая жена – до сих пор в меня верит, хотя мы давно порознь… Но я больше не могу молчать. Слушай.
Господин Оулмайр действительно был известным художником. Он выставлял свои работы на Острове, отправлял их на многочисленные выставки во всех кластерах. Полотна покупали и просто любители, и профессиональные декораторы интерьеров, и даже муниципалитеты. Музеи тоже брали – не часто, но брали. Писали отзывы, то и дело приглашали выступить в университете. Все шло прекрасно.
Пока в один момент гордыня не толкнула его на роковую проверку.
Оулмайр решил посмотреть, как «поживают» его произведения. Правильно ли висят, хорошо ли освещены, нельзя ли сделать несколько поляроидных селфи для друзей? Начал с Пуэрто-Рико, столицы – там недавно для ратуши купили сразу три его полотна. Но картин в ратуше не оказалось. «Голос» мягко успокоил: «Работы в ротации, подождите месяц-два – и их обязательно повесят».
Обеспокоенный господин Оулмайр метнулся в один музей, во второй, в третий. Везде примерно одно и то же: «недавно сняли», «скоро повесим», «идет реэкспозиция».
Он потребовал доступа на склады музея. «Голос» не смог отказать, но и не помог. Тиль разбирал коробки вручную: первый склад, второй, третий… Количество невостребованных картин оказалось ужасающим. А потом «голос» вежливо извинился и сообщил, что нужные работы несколько дней назад отправили в музей на другом конце планеты.
Тогда-то Тиль и сел за подсчеты.
Он взял данные по продажам с аукционов и выставок, усреднил по городам кластеров, экстраполировал на пару сотен лет назад… и пришел к совершенно убийственному выводу. Во всех музеях, даже с учетом огромных складов, хранится едва ли десятая часть «выкупленных» работ. А скорее всего – намного меньше.
– Я понял, что мои полотна просто уничтожены, – рыдал мне в плечо Тиль. – Они сожжены, порезаны, смыты растворителем! И не только мои. Они никому, никому, никому в мире не нужны.
– Деньги же платили… – начал я, уже догадываясь об ответе
– Из жалости! – почти закричал Тиль. – Мне платили из жалости! Понимаешь?
– Погоди… – я попытался его успокоить, – кто-то же покупал их для себя.
– Даже друзья… – он снова всхлипнул, да так по-детски, что мне стало не по себе. – Только у одной тещи висела моя картина в холле. У одного – в кладовке, рулоном, как купил. У другого – в гараже. У третьего я вообще ничего не нашел. Они просто хотели сделать мне приятное! А я ведь тоже у них что-то покупал. И тоже оставлял валяться где придется.
– А другие… предметы искусства? Ты проверял?
– Проверял. Лучше бы не проверял… – Тиль горько усмехнулся. – Все то же самое. Даже у продавцов чертовой рыбы!
Он ткнул пальцем в сторону проплывающего мимо темного плавника.
– Ты хоть раз пробовал рыбачить?
– Конечно, – кивнул я, все еще не понимая. – Дело нехитрое. Я даже прикидывал, сколько можно заработать… неплохо должно выходить.
– Большая часть рыбаков вообще не выставляет улов на променад. Рестораны выкупают почти все. А ты посчитай – столько рыбы просто не съесть.
– Не может быть… – возмутился я.
Хотя уже понимал: еще как может.
– Эд… – Тиль посмотрел на меня совершенно пустыми глазами. – «Голос» нас содержит. Как зверьков в зоопарке.
Я молчал. Сказать было нечего.
– Не знаю, как с этим жить. Если бы не Рита… я бы давно уже… – Он судорожно вдохнул. – Но Рита… Это все, что у меня осталось.
Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза:
– Вот теперь и ты знаешь.
Тиль резко поднялся и пошел прочь – быстрым, неровным шагом, будто боялся, что я окликну его следующим вопросом… тем самым, на который он боится отвечать даже самому себе.
Я остался сидеть на краю пирса.
Вода тихо шлепала о сваи, рыбы лениво скользили в зелено-коричневой толще, равнодушные, сытые, ничего не знающие о музеях, картинах и человеческой гордыне.
Вопрос про фигуру стал первым, который я задал Грамму по дороге домой. Ответ оказался прост: за гражданами, которые представляют опасность для общества, неотступно следует фигура. Робот наблюдает, вмешивается, если что-то идет против правил. Вплоть до применения парализатора. Эдакая передвижная тюрьма без решеток. По меркам моего старого мира выглядит не слишком страшно, почти как браслет на ноге. Но здесь редко кто выдерживает больше пары лет такого позора.
Дальше я перешел к самому интересному:
– Давай начистоту, Грамм. Какой процент сделанного руками уничтожается?
Со мной искин играть в «ротацию», понятное дело, не стал:
– В зависимости от направления. Как правило, не более пятидесяти процентов.
– Мой новый знакомый утверждает, что все его работы уничтожены.
– Информация не вполне достоверна. Двадцать один процент работ Тиля Оулмайра сохранен. Они экспонировались, и он их видел.
– Даже имя знаешь… – Я невесело усмехнулся. – Вот что значит камеры.
Всезнание Грамма меня уже не удивляло, но о художнике стоило позаботиться.
– Кстати. Не вздумай как-либо преследовать Тиля.
– Его поведение не требует наблюдения.
– Сегодня не требует, а завтра потребует… – проворчал я.
Удивляться или как-то обижаться на искина из-за уничтожения «произведений искусства» я и не думал. Баланс макроэкономики нового мира у меня не сходился еще с самых первых дней, однако такое убийственно простое решение в голову просто не приходило. И вот теперь детали встали на положенные места.
Не нужны люди экономике, не нужно и их творчество.
Обидно, досадно – а что делать-то?!
Можно подумать, подобного не происходило на планете четыре сотни лет назад. Как бы не так. Доплачивали, еще как доплачивали – додумались без всяких искинов! Художникам – чтоб рисовали, писателям – чтоб писали, студентам – чтоб учились вечно. А народные промыслы, фестивали и прочие ремесла? Бюджетная черная дыра. И ничего, никто от осознания собственной ненужности не помирал. Жрали, еще и добавки просили.
Посему меня интересовал ответ на куда более циничный вопрос:
– Многие люди догадываются? Ну, что их труд летит прямо в утилизатор?
– Оценочное значение не превышает трех процентов.
– Опять пресловутые три процента, – усомнился я. – Что-то маловато…
Но, немного подумав, решил: оценка близка к реальности.
Картины во всех мирах стояли на особинку – иной «шедевр» можно сотворить за пару минут с помощью ведра краски и палки-мешалки. То есть количество «работ» может быть совершенно любым, практически бесконечным.
И куда, спрашивается, искин должен девать это никому не нужное барахло?!
А возьми Тома, к примеру. Он с друзьями будет восстанавливать металлорежущего ретромонстра лет двадцать, месяц за месяцем, по заранее выделенному гранту-кредиту. Потом ребята на этом станке постараются работать – изготавливать железки для таких же реставраторов. Отбивать затраты, так сказать. Бухгалтерия выйдет значительно сложней, дольше, запутаннее. Да и места для хранения много не надо.
Более того, если кейс вдруг не сойдется – ощущения бесполезной работы не возникнет. Станок-то вот он, гудит, детальки режутся, масло капает, стружка вьется красивыми спиралями. Заказы хоть редко, но приходят. Коллеги счастливы: получают изделия с настоящего, полностью аутентичного аппарата. А то, что баланс выйдет из минуса как раз к тепловой смерти вселенной, – не страшно. Подумаешь, искин ошибся. Бывает.
Короче, Грамм – молодец. И отцы-основатели – молодцы.
Вот только почему мне всю ночь снились клетки с крысами?




























