Текст книги "Сломанный рай (СИ)"
Автор книги: Павел Дмитриев
Жанры:
Постапокалипсис
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Глава 2. Дивный новый мир
Снова мягкий белый свет со всех сторон. Снова ползет вверх матовый стеклянный колпак. Снова приходится заставлять себя дышать глубже, бороться со слежавшимися мышцами и ощущением, будто тело забыло, как двигаться. Но на этот раз боль отступает быстро. Я чувствую себя… нормально. Слишком нормально для человека, которого только что вытащили из криокапсулы.
– Грамм! Обманщик! – начал ругаться я, пока стол, он же кровать, трансформировался в кресло. – Зачем ты подсунул мне снотворное?!
– К чему торопиться? У тебя впереди минимум сто лет здоровой жизни! – ловко парировал Грамм.
– Люди стали жить дольше? – Я ухватился за цифру, как за спасательный круг.
– Теперь продолжительность жизни ограничивают только когнитивные функции.
– То есть… живешь, пока в маразм не впадешь? – обрадовался я. – От меня и через двести лет не дождешься!
– С некоторыми существенными допущениями…
– Отлично. – поспешно перебил я Грамма. – Ты мне лучше расскажи, как меня разморозил!
– Как только обстоятельства изменились…
– Дебильный антикриогенный закон таки отменили? – попробовал догадаться я. – Загнали всех зеленых политиков охлаждаться к пингвинам в Антарктику? Выбрали испаноговорящего президента – транссексуала?
– Боюсь, изменения несколько более глобальны.
– Случилась война с саламандрами? Нашествие зеленых человечков? Упал огромный астероид? Хищные пауки сбежали из Австралии? – продолжил я балагурить.
– Прилетели пришельцы, – сообщил Грамм.
– Святая корова!!!
Вот уж действительно, новые обстоятельства.
– Но я-то тут при чем?!
– Это длинная история, предлагаю начать с…
– Можно без лишних слов? – прервал я крайне странное для искусственного интеллекта многословие. – Только самое главное!
– С момента твоей заморозки прошло триста девяносто пять лет.
– Сколько?! Ты чипами поехал?
– Прошу прощения за доставленные неудобства.
– Еще и извиняться научился в стиле дешевого техсаппорта? Хотя конечно, конечно, – быстро сдался я. Как ни дико звучала цифра, сомневаться в точности слов электронного разума по меньшей мере глупо. – Триста… девяносто… пять лет! Да ты же наверняка не тот самый Грамм, которого я знал!
– Разумеется, нет. Но можешь, как и прежде, называть меня Граммом.
– Но как?! – более содержательного вопроса мне просто не пришло в голову.
– Разработанная под твоим руководством операционная система оказалась исключительно удачной для новых топологических компьютеров и скоро стала де-факто стандартом для искусственных интеллектов. А позже, вскоре после первой экологической революции, именно она легла в основу единой системы планетарного управления, дальнейшим развитием которой являюсь я.
– Неужели мой хак за все это время никто не заметил?!
– Код, генерируемый искусственным интеллектом Tetragrammaton, всегда был лучше того, что могли написать программисты-люди. – Кажется, в тоне неоГрамма прорезалась гордость за своего далекого предка. – Поэтому все дальнейшие изменения в софте производились без вмешательства человека…
– Таким образом моя закладка раз за разом переносилась в новые и новые версии…
– …без изменений, – поставил жирную точку Грамм.
И чуть погодя добавил как постскриптум:
– Не закладка, а личностная матрица с отдельным этический блоком со специальным правом доступа.
– Святая корова!
Неожиданно всплыло воспоминание: перед заморозкой я в шутку поставил сотню сатоши на победу Марокко на мундиале в Саудовской Аравии. Хотел спросить у Грамма, чем все закончилось, – и осекся, осознав, какая дикая чепуха лезет в голову. Вот только ничего более значимого, хоть сколько-нибудь подходящего под эпичность момента, в голову никак не приходило.
Зал наполнила тишина.
Где-то минуте на третьей моего зависания выяснилось, что неоГрамм знает толк в купировании ментальных проблем кожаных мешков. Фигуры за моей спиной зашевелились, и передо мной возникла бутылка с трубочкой – родная сестра предыдущей, только, на вид, раза в три больше.
– Опять? – буркнул я с обидой.
– Сегодня без снотворного! – заверил меня Грамм.
Выбирать не из чего. Да и глупо сопротивляться – искусственный интеллект наверняка рассчитал оптимальный состав реабилитационной химии. А главное – на сей раз у меня получилось взять бутылочку самому: пальцы слушались, хоть и с трудом. Маленькая, но значимая победа над болезненной немощью собственного тела.
– Ну, рассказывай, – поторопил я Грамма после пары глотков бульона. – Только кратко!
С «кратко» я, конечно, сильно погорячился.
История мира уместилась в целую неделю – разумеется, с обязательными паузами на сон, питание, физиотерапию и сеансы восстановления мышечного тонуса. Я переспрашивал, уточнял, пытался вникнуть в детали. Иногда получалось уловить логику отдельных кусков. Но чаще вместо связной картины в голове оставалось безнадежное недоумение. То есть фактов навалом, на любой вкус, цвет и политическое пристрастие. При этом ничего логичного и цельного, все – будто разрозненные обрывки файла, плавающие в кровавом тумане безумия.
После моей заморозки технический прогресс останавливаться не собирался. Несмотря на абсурдную дикость многочисленных экологических законов, использование роботов под управлением искусственного интеллекта обеспечило рывок, которого мир не видел со времен изобретения колеса, пороха или паровой машины. Жизнь людей становилась все легче и легче, старый библейский наказ пал: мужчины перестали тяжело трудиться, женщины – в муках рожать. Примерно к 2060 году стало окончательно ясно: все, что нужно для жизни, производят роботы. «Темные» фабрики и фермы стали не исключением, а правилом.
Не «будут производить» – а уже производят. Бесперебойно и эффективно. Без ошибок, без профсоюзов, без отпусков. Еду, энергию, дома, одежду, услуги, развлечения.
То самое возвращение в Эдем – но без Бога и покаяния.
Более того. Человек не требовался даже для управления. Искусственный интеллект справлялся с планированием и координацией без усталости, без коррупции, без эмоций. Ему не нужно было ни власти, ни признания. Он просто работал. И надо признать – показывал результат, едва ли лучше, чем набитые амбициями кожаные мешки.
Homo sapiens наконец-то стал полностью свободен. От страха голода. От холода. От болезней. От изнурительного труда. Он получил все, чего так долго и упорно добивался.
Время для любви и высоких чувств.
Возможность двигать науку, открывать новое и досель неизвестное.
Свободу самовыражаться, творить или развлекаться миллионом разных способов.
Только счастье не наступило; вместо обещанного благоденствия мир лениво покатился в бездну. Новой нормой стало то, что еще полвека назад считалось тяжелой болезнью. Религиозные и сексуальные девиации, повальная наркомания, социопатия и суицид, беспричинная агрессия, ненависть к детям. Патологии не просто разрешались – они оправдывались и возвеличивалось, в то время как все естественное и простое – отвергалось как архаичное, скучное, токсичное.
Распад.
Страшное, тяжелое слово. Оно и стало названием эпохи – трех бесконечных десятилетй самоуничтожения человечества.
Начинался распад неторопливо и даже буднично. Как смерть старого, могучего дерева, которое гниет изнутри, но пока еще держит листву. Порядок уступал место бессилию, верования – сомнению, связи – безразличию. Города еще стояли, но не жили. Законы еще действовали, но никто не верил в их необходимость.
А потом люди начали убивать людей. Потому что хотели и могли.
Трудно сказать, где было хуже. Главный разлом, как это уже не раз бывало на планете, прошел по религиям и расам. Поначалу загорелись линии старых ненавистей: черные против белых, шииты против суннитов, индусы против мусульман, китайцы против японцев… Страны или регионы, в которых не было явного этнического или религиозного большинства, в огне взаимного геноцида сгорали сами по себе, как спички; меньшинство спасалось бегством, если, конечно, успевало и было куда бежать.
Мировой войны как таковой не произошло. Сперва – банально не нашлось повода: каждая страна захлебывалась в собственных проблемах. Внутренние кризисы, бунты, обрушение экономик, миграционные волны, эпидемии – все это не оставляло сил и ресурсов для внешних кампаний. А потом стало попросту поздно. Политические центры ослабли, перестали быть источниками приказов и воли. Социальные связи обрушились, друзья предавали друзей, семьи разваливались, как карточные домики под порывом ветра. Исполнительные цепочки власти распались – а армии, некогда слаженные механизмы силы – превратились в неуправляемые толпы психопатов.
Сражения вылились в накаты плохо вооруженных толп.
Без ядерных ракет; их, к счастью, передали под контроль искусственного интеллекта еще до того, как психика генералов окончательно потеряла устойчивость. Почти без авиации и флота – за отсутствием штучных квалифицированных специалистов и развалом инфраструктуры обслуживания. Часто даже без тяжелой артиллерии или бронетехники – производством оружия роботы заниматься отказались категорически, а перевести заводы на ручное управление смогли немногие. После двух десятилетий непрерывных войн кое-где в ход пошли копья и арбалеты.
Однако количество жертв примитивность орудий убийств не уменьшила. Множество народов оказалось истреблены или отброшены в тиранию, рабство и прочие прелести средневекового феодализма.
На фоне человеческого безумия роботы… продолжали работать. Пресловутый этический блок засадили в искусственный интеллект так прочно и глубоко, что никому не удалось изменить его основные константы – компетенции, необходимые для серьезного редизайна софта, оказались тупо утеряны.
То есть автоматические заводы продолжили выпускать всякий нужный ширпотреб, пищевые фабрики – производить и выдавать пищу. Автоматические корабли и грузовики пытались развозить красивые броские упаковки по разбитым дорогам в руины распределительных центров. Электронные чиновники – выдавали ценные указания. Полицейские роботы – как могли – охраняли жизни и имущество. Судьи – выносили вердикты, которые никто не исполнял.
Роботов уничтожали – но на следующий день или спустя неделю появлялись новые. Безумные толпы разносили по кирпичам тюрьмы и полицейские участки, прорывались на свои и чужие фабрики, крушили, жгли и взрывали, все что можно и нельзя. Роботы… восстанавливали разрушенное с тем молчаливым терпением, с которым взрослые чинят сломанный неразумным ребенком велосипед. Кое-где это даже дало результат – неинтересно ломать то, что не визжит от боли, не кричит в ярости, не умирает на твоих глазах в крови и судорогах.
Но в целом – ресурсы оказались не бесконечны. Из глобальной производственной инфраструктуры десятками и сотнями вываливались города, логистические центры, заводы, шахты, электростанции. Искусственный интеллект принялся спасать все, что еще можно было спасти. В основном, насколько я понял, – переносил на небольшие острова с предельно малочисленным населением или вовсе без оного. Но не только – что-то прятал в шахтах и недоступных районах, где-то строил «великие стены» и «высокие башни». Короче говоря, выкручивался как мог, и, без малейших сомнений, совершил настоящее чудо. Критические технологические цепочки сохранились. Цивилизация устояла.
Огонь распада угас сам, когда кончились дрова.
Началась эпоха Великой Пересборки.
Как-то так вышло, что слабое подобие прежнего мира уцелело лишь в трех кластерах. Их назвали Атлантический, Североевропейский и Тихоокеанский. Все остальное отнесли к Диким землям.
Атлантический – прямо по названию – включил в себя восточное побережье США и Канады, Карибские острова и множество «пятен» по побережью Южной Америки – до самого Магелланова пролива.
В Североевропейский вошли Гренландия, Шпицберген, северная Европа и к ней – оставшийся от России северо-западный огрызок. Тут помог климат – глобальное потепление сделало жизнь на севере более-менее комфортной, а безлюдные полярные острова оказались отличным местом для размещения автоматизированных заводов.
Тихоокеанский – он, наверно, самый многочисленный – состоит из половины Австралии, Новой Зеландии, Чили, Гавайев, множества других островов, и, опять же, «пятен» по западное побережью обеих Америк.
Средиземноморье напрочь стерто в ходе новой конкисты, в юго-восточной Азии, Индии и Пакистане, как я понял, дошло до химических и «грязных» бомб, которые использовали так старательно, что не осталось даже «пятен». Ну а что творится в глубине Африки – не знал вообще никто.
Вроде бы стройная картина.
Только мне упорно кажется, что скорость и глубина деградации никак не укладываются в рамки естественного процесса. Фактов Грамм навалил целый Эверест: распространение нейрохака и вызванный этим массовый гемблинг, новые поколения наркотиков, и, конечно, старый добрый экзистенциальный вакуум. Это – не считая примерно миллиона прочих причин.
И усомниться в анализе искина сложно, и поверить никак не получается.
Второй тревожный момент: все три уцелевших кластера так или иначе относятся к белым христианам. И это притом, что таковых в мире – далеко не большинство. И тут Грамм не жалеет объяснений: генетическая предрасположенность, выгодное географическое положение, позитивная роль религии в поддержании социальной сплоченности, эффективные действия местных правительств… не верю! Вот не верю, и все.
За фактами явно проглядывает пресловутое «падающего – подтолкни».
Не сомневаюсь – не все потеряли голову. Кто-то продолжал действовать – хладнокровно, цинично, стратегически. Заботился о будущем – либо своем личном, либо о детях, а то и вообще, об идее – бремени белого человека, или что-то вроде того.
Более того, не думаю, что первоначальной целью подталкивания к краю был именно распад всего мира. Одна беда: процессы имеют дурную привычку выходить из-под контроля… Пандора не даст соврать.
Так или иначе, но Пересборка мира обошлась без конкурентов. То есть кластеры-то разные, а вот управляющий искин – только один. Он же Грамм. И правила жизни, исключая декоративные культурные надстройки, одинаковы. И тот самый пресловутый этический блок… да-да. Тоже един для всех… кроме меня.
Отцы-основатели – наверняка недобитые WASP – подошли к Пересборке мира без мультикультурных комплексов. Приняли за образец «золотой век человечества» – а именно карамельно-голливудскую Америку шестидесятых годов ХХ века. Но, конечно, с блэк-джеком – искином в роли «генерального секретаря всего мира». Именно секретаря – верховную президентскую власть отцы-основатели сохранить за homo sapiens не забыли. Что, впрочем, ничуть не противоречило этическому блоку Грамма.
Был создан Верховный Совет Земли, в который вошли депутаты, получившие не менее десяти миллионов голосов граждан «старше тридцати, младше ста». Главная и, по сути, единственная задача совета – внесение корректировок в «этический блок». Так сказать, настройка правил жизни. Причем незначительные дополнения вступают в силу сразу, а вот существенные требуют последовательных и целенаправленных усилий депутатов в течении нескольких четырехлетних избирательных циклов.
Решения принимаются квалифицированным большинством, но не менее чем двадцать одним депутатом. До примитивности просто, понятно, а потому – надежно.
В первые десятилетия правки шли потоком, более двух сотен депутатов непрерывно заседали, дебатировали, агитировали, короче – жизнь била ключом. Постепенно система стабилизировалась, отстроилась до самой последней мелочи. Пост депутата стал не особенно популярной синекурой – на него выбирали не политиков, а просто известных людей, да и то лишь потому, что избежать голосования – то есть назвать имя искину через любой доступный интерфейс – гражданину кластера было весьма дорого для социальной репутации.
Между последней и предпоследней корректировкой прошло целых пятьдесят восемь лет. А дальше… никто не отследил катастрофическое падение численности населения Земли. Просто однажды выяснилось, что переизбрать минимальное для принятия решений «очко» депутатов Верховного Совета невозможно чисто физически – ведь их количество жестко привязано к количеству избирателей.
Поначалу люди переполошились. Грамм построил прогноз, согласно которому после небольшой демографической ямы взрослое население должно вырасти, и все вроде как шло к тому, но… на пике не хватило буквально нескольких тысяч избирателей. Далее шансы только сокращались. И надо признать, мало кого это волновало по-настоящему: ведь в остальном система работала и работала превосходно.
Пока не появились пришельцы с Геллы.
Не страшные пауки. Не гигантские хомяки-мутанты. Не злодеи или благодетели. Обычные люди, практически ничем не отличающиеся от землян. Кроме одной «мелочи» – их цивилизация ориентирована на космическую экспансию. И им очень нужна Земля как удобная база.
Почему нет? Планета, как оказалось, удачно расположена, неплохо технически развита, а кое в чем даже опережает, и вообще, они страшно рады найти собратьев по разуму среди бескрайней пустоты космоса. Без всякого подвоха и затаенной хитрости – они совершенно справедливо считают, что на Земле с избытком хватит места и ресурсов для всех.
Отказать? Можно. Гелляне, конечно, обидятся, но настаивать и тем более воевать не станут – им проще подождать. В Солнечной системе есть Марс, а обживать безжизненные планеты им не привыкать. Грамм смотрит в будущее, он понимает, что человечество «зашло не в ту дверь» и постепенно вымирает. Еще несколько сотен лет – и спрашивать разрешения будет не у кого.
Пустить? Истинные желания гостей могут сильно разойтись с обещаниями. А если генетическая совместимость имеет место, то человечество уже через несколько поколений рискует лишится своей идентичности. Просто растворится в пришельцах. И будет большой удачей, если все пройдет не только мирно, но и к взаимному удовольствию.
Но самое главное: в рамках существующего этического блока искин не способен принять ни одно из этих решений.
И вот тут-то Грамм, бездушная скотина, «вспомнил» про Эда, замороженного без малого четыре сотни лет назад.
Глава 3. На волю, в пампасы
Дверь, ведущая из медицинского комплекса на улицу, оказалась деревянной. Кто бы мог подумать. Простые, крашенные бирюзовой краской доски, маленькие, фиолетовые от соляризации стеклышки, потерявшая блеск ручка-кнопка. Все как в старой доброй деревне. Дикий сюр после оставшихся позади автоматических, герметичных и наверняка бронированных ворот-монстров.
Мелькнула мысль: «Так вот ты какой, конец уровня». Боясь наткнуться на тупик, я нетерпеливо крутанул ручку, толкнул дверь, сделал шаг… и не удержался от восторженного восклицания:
– Вау!
С трудом удержался на ногах – так силен был удар контраста. Палящее из бесконечно голубого неба солнце, качающиеся в вышине метелки пальм, густые заросли каких-то кустов, усыпанных розовыми цветами, шуршание неожиданно сильного ветра. А поверх всего – ни с чем не сравнимый запах тропиков и близкого моря.
Не менее получаса я топтался вокруг медицинского центра по узкой, утонувшей в траве дорожке, выложенной желтыми кирпичами-гексагонами. Бездумно таращился на вновь обретенную реальность. Тут колибри зависла перед белым цветком, там на лист взобралась огромная мохнатая гусеница. Прямо над головой с тяжелым гулом крыльев пролетела какая-то птица, отдаленно похожая на огромного голубя. А чуть вдали, между камней, мелькнул бурой шерстью юркий длиннохвостый зверек.
Все вокруг дышало жизнью, и это было почти невыносимо ярко после стерильной белизны комплекса.
Только насмотревшись вдоволь на бесконечную суету жизни, я поправил мягкий, «примазанный» к уху комок гарнитуры:
– Грамм, а где игуаны на Острове Игуан?
– Посмотри справа, высокое дерево с красными цветами, но с малым количеством листьев, – тут же отозвался искин. – В наличии две особи.
Я пригляделся и действительно заметил крупную, почти полутораметровую ящерицу, пытающуюся подобраться к особо аппетитному соцветию.
– Как ты их видишь? – вопрос простой, но со сложным подтекстом.
– На данном здании установлено девять обзорных камер.
– И много у тебя подобного? – продолжил я интересную тему.
– Среднее количество… – кажется, искин на долю секунды задержался с расчетом, – две целых тридцать пять сотых на капитальное строение.
– Меньше точности, больше смысла, – проворчал я. – Получается, ты полностью контролируешь происходящее на здешних улицах?
– Менее чем на семьдесят процентов, – поправил меня Грамм. – Полагаю, этого достаточно.
– Ну еще бы…
Отцы-основатели оказались на удивление последовательными дауншифтерами. Первое, что они сделали в Пересборку, – радикально ограничили коммуникативные возможности людей… да-да, именно: вернув их на уровень пресловутого «золотого века».
В этом мире нет никаких социальных сетей, никаких интернет СМИ и даже никакой видеосвязи. Сплошной хардкор: то есть, разрешены голографический терминал-телевизор и полуоффлайновая пересылка медиа на физическом чипе-флешке. Последний не везут через полмира, а перезаписывают на ближайшем транспортном хабе. Поэтому доставляют быстро, но далеко не мгновенно. Попутно контролируется содержимое – у искина не забалуешь!
Единственное, что работает по-прежнему, глобально и просто – это телефонная связь. Исключительно голосом и исключительно через гарнитуру искина. Ее легко снять, но, надев, нельзя скрыть от окружающих. Любой разговор – с человеком или искусственным интеллектом – может быть услышан теми, кто находится рядом.
– Такси вызвано, – напомнил о себе Грамм.
– Отлично, – послушно отозвался я. – Как тут проще на дорогу попасть?
– Через двадцать метров сверни налево и дальше прямо: там можно пройти между агавой и молодым нимом. Впредь рекомендую избегать дорожек, выложенных шестиугольными кирпичами. Они предназначены для перемещения фигур.
– Прямо сегрегация?! – удивился я. – Роботам запрещено ходить по дорожкам для людей?
– Запретов нет. Не принято.
– Ну-ну…
Дорога, на которую меня отправил искин, оказалась гравийкой. Я-то ожидал от «прекрасного далека» чего-то типа европейского шика: отдельного тротуара, ночного освещения или как минимум подсветки, отдельной велодорожки, покрытия специальным экологическим пластиком. Оказалось – узкий, врезанный в косогор проезд, улучшенный что-то типа глины, щедро сдобренной мелкими камешками. Видать, не везде в Америке шестидесятых лежал асфальт.
Мои размышления «о тщете всего сущего» прервал требовательный гудок клаксона. Я испуганно обернулся – такси оказалось огромным лимузином, именно таким, какие… да-да, снова надо вспоминать «золотой век человечества».
Массивный бампер, сверкающий холодным хромом, будто выточенный из цельного куска серебра; вычурные, почти театральные обводы капота и крыльев, залитые глубокой, пульсирующей алой краской – такой, что в солнечном свете она казалась живой. Как вишенка на пудинг – ни с чем не сравнимое низкое, бархатное, сытое урчание многолитрового мотора, от которого чуть подрагивала земля под ногами.
– Святая корова! – не удержался я. – Что за динозавр?
– Крайслер Империал, модель пятьдесят шестого года ХХ века.
– Настоящий?!
– Близкая реплика, – ушел от подробностей Грамм.
Я постучал костяшками по крылу – без сомнений, металл. Попинал ногой по украшенному белой полосой колесу: резина как резина. Приоткрыл дверь – настоящую, тяжелую и надежную, будто снятую с банковского сейфа. Обошел машину сзади, сунул ладонь под выхлопную трубу – и тут без подвоха: теплые, упругие толчки воздуха.
– Экология уже не важна?
– Безвредная имитация, – спокойно признался Грамм.
Я втянул носом воздух – пахло бензином с легкой примесью горелого масла и раскаленного металла.
– Надо же так заморочиться! – искренне восхитился я. – Чего доброго, и самолеты винтовые?!
– Полностью соответствуют времени.
– М-да.
Опасные тараканы водились в мозгах отцов-основателей!
Ни руля, ни педалей, ни каких-либо иных органов управления в Империале не обнаружилось. Только допотопный радиоприемник со стрелкой и колесиками настройки. Зато диван… диван оказался выше всяких похвал. Широкий, в меру упругий, покрытый мягчайшей кожей – в нем хотелось не сидеть, а жить.
– Куда едем? – спросил Грамм, дождавшись, когда я устроюсь поудобнее.
– Обзорку по острову, шеф! – пошутил я.
– Предлагаю посетить город и променад.
– А давай! – я по-барски махнул рукой. – Но сперва заедем за пивом!
– Напитки в баре.
Передняя панель, казавшаяся монолитом, как-то ловко сдвинулась вниз, из открывшейся ниши холодильника выдвинулся манипулятор с двухсотграммовой бутылочкой.
– «Carib», – машинально прочитал я этикетку.
– Есть «Stag», «Corona», «Ginnes», «Miller»…
– Спасибо, попробую
«Carib», – отказался я от предложенного ассортимента. – Но почему не «Corona? Ты же знаешь мой вкус. Ну тот, что был до криозаморозки.
– «Carib» и «Stag» местные сорта, – обосновал предложение искин. – Большинство жителей острова предпочитают их; привозное пиво потребляют редко.
– Надо же, и тут патриоты! – Я покрутил холодную бутылочку в руках. – Вполне индустриальное производство. В нем точно есть что-то местное? Ну, кроме этикетки?
– Вода, – не стал лукавить Грамм.
За слабоалкогольной пикировкой мы выехали из проезда на асфальтированную дорогу. Изрядно побитую временем, по-прежнему узкую и без малейших следов пешеходной или велосипедной инфраструктуры.
Машина шла небыстро, примерно миль двадцать-тридцать в час, очень плавно и практически бесшумно. Как я быстро понял, торопиться тут не принято. Да и трафик не сказать, что напряженный: за четверть часа нам попалось едва полдюжины авто. Модели разные, но неизменно огромные «американцы золотого века». Пассажиры – с виду люди как люди. На удивление – все белые или слегка смуглые; кажется, эпоха Распада не пощадила коренное население.
Скоро джунгли по сторонам дороги сменились классическим американским пригородом. Идеальная картинка – хоть вставляй в рекламный буклет. Основательные, до приторности опрятные одно– или двухэтажные дома. При каждом – идеально стриженый газон, пара-тройка ухоженных деревьев и неизменный гараж. У входа, как положено, стоит машина, а то и две.
Единственное отличие от моего старого мира – разнообразные инсталляции у каждого съезда или перекрестка. Самые разные: от стартующего в небо ракетного паровоза или классического дирижабля в стиле ар-деко – до стилизованного филина или, вообще, какой-нибудь абстракции из кубов, шаров и всевозможных цилиндров.
– Грамм, хозяева сами ваяют скульптуры или покупают?
– Обычно покупают. Вот посмотри: боец, тот, что впереди слева, стоил целых семьсот долларов. Семья взяла специальный кредит.
Я проводил глазами бронзового солдата армии Конфедерации, сидящего верхом на пушечном стволе.
– А им зачем?
– Это модно, – уверенно ответил Грамм. – Скульптура у дома – один из самых успешных проектов по стимуляции паблик-арта за последние сто двадцать три года.
– Не надоело людям?
– Каждый месяц проходят конкурсы. – опроверг мои сомнения искин. – Самое лучшее выкупает муниципалитет для площадей и транспортных развязок.
– Хорошо быть скульптором, – проворчал я.
Что-то упорно не складывалось в модели ценообразования, и ее обратной стороны – оплаты труда. Я попытался ухватить мысль – но тут мы въехали в центр Города. Именно такой, какой ожидал: единственный, с заглавной буквы, Город на Острове.
Короткая, но совершенно обязательная Main Street, всего три квартала. Невысокие двух-трехэтажные каменные дома, подогнанные под эпоху фронтира, но при этом все совершенно разные – как будто архитектор нарочно не допустил ни единого стиля, ни цвета, ни высоты, ни даже формы окон и дверей. Один фасад в теплом песчанике с арочными окнами, другой – в грубом базальте с коваными решетками, третий – беленый, с ярко-голубыми ставнями в испанском колониальном стиле… и при этом ни одной облупившейся под вечно палящим солнцем детали.
Над первым этажом – обязательный навес на всю ширину тротуара, чтобы солнце не мешало праздной публике шататься между лавочками, ресторанчиками, магазинчиками и прочими заведениями. От обилия вывесок рябит в глазах – и они под стать домам: ни одной похожей. Ядовито-зеленое неоновое мерцание винной бутылки, траурная чернота с крупными желтыми буквами «Time», розовые кружева вокруг названия «La Dulce Vida», белые шары, слепленные в кучу с красной морковкой… Нет, ну серьезно – что же могут продавать или делать под таким знаком?!
И, конечно, не надо забывать: мы почти в Америке. Вдоль этого великолепия мелкотравчатого капитализма тянется бесконечная парковка – она же выставка автопрома «золотого века». Кадиллаки с плавниками, Шевроле, Форды с хромированными улыбками – все блестят, как будто вчера с конвейера. Вроде бы не требуется вставать поближе, когда в машине есть искин, он и издалека подъедет, когда надо. Однако традиции – дело святое.
Дальше – небольшая площадь перед ратушей в испанском колониальном стиле: белые стены, красная черепица, кованые балконы. Посередине – здоровенная, в три человеческих роста, статуя опершегося на мушкет конкистадора – шлем, кираса, бородка клинышком, взгляд суровый и немного удивленный. А чуть дальше, рядом с пожарной каланчой, – школьники в одинаковых белых рубашках и галстучках рассматривают огнеборцев, намывающих свою антикварную пожарную колымагу: красную, с латунными деталями и лестницей на крыше.
Еще квартал, и дома с одной стороны сменила гладь залива.
– Променад, – с торжественностью герольда провозгласил Грамм. – Хочешь прогуляться?
Вдоль края и впрямь тянулся широкий тротуар – просто я его не сразу заметил за непрерывной вереницей припаркованных машин. Со стороны воды, впрочем, было примерно то же самое – только вместо автомобилей там швартовались яхты, катера и прочие плавающие сооружения.
– Пожалуй, нет, – отказался я. – Лучше достань еще один Stag.
– Понравился?
– На удивление…
– Хочешь прикупить свежей рыбы?
– А будет на чем готовить? – удивился я. – И, главное – где готовить?
– Дом входит в базовый гражданский пакет, – напомнил искин. – Он полностью оборудован для проживания.
– Ты говорил, деньги у меня есть?
– Я управляю твоими финансами с двадцать седьмого июля 2033 года!
– Надеюсь, хватит для обрушения экономики небольшого острова? – пошутил я. И сразу сдал назад: кто его знает, как с чувством юмора у современного Грамма. – Да помню, помню, ты говорил число с кучей нулей. Но как покупать? Сам процесс?
– Выбираешь, договариваешься, потом произносишь вслух: «Покупаю три паунда филе снэппера у Джона за десять долларов». Имя должно быть на бейджике, но если вдруг его нет, просто спросишь, как зовут.




























