Текст книги "Сломанный рай (СИ)"
Автор книги: Павел Дмитриев
Жанры:
Постапокалипсис
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Однако на такой свирепый и долговременный дауншифтинг никто из высокоидейных апологетов Дороги не согласится. Они, если Лил не лукавит, даже на вынос из своей системы производства гелия-три не хотят отвлекаться.
Поэтому выбор Геллы – экспансия из одного центра. На условном графике ее можно представить как линию. В самом начале – примерно на первых десяти поколениях – линия действительно обгонит экспоненту: каждый новый корабль несет готовую технологию, каждый прыжок добавляет новую точку на карте вселенной.
Но дальше… смешно сравнивать.
Экспонента самостоятельных колоний неизбежно уходит вперед.
Только вот ни иерархи, ни послушники не хотят ждать. Они хотят видеть результат здесь и сейчас. Максимум завтра. О смене курса они даже не думают, а если бы и думали – инерция размажет в мокрое пятно любого, кто решится рулить поперек традиций и привычек.
– О чем задумался «тот, кто решит»? – тихо спросила Лил, отрывая меня от рассуждений.
– Гелле нужны мириады роботов, которые освоят всю Вселенную и добудут бесконечное количество Гелия-три?
Ожившее было лицо Лил резко потухло.
– Вот умеешь ты…
Я закончил мысль:
– Искин Земли красотой Великой Дороги не проникся, шантажировать или подкупать его бессмысленно, а добиться чего-то силой – не хватит тех самых ресурсов. Да и воевать… у нас все еще умеют.
Лил в ответ только понуро кивнула головой.
Я чуть привстал с кресла и ткнул пальцем в восстановленное Граммом колено девушки.
– Не все так плохо. На Земле, конечно, не совсем бессмертие… но, если когнитивные возможности мозга «подогреть» хорошей идеей – да пусть и годной религией, – две-три сотни лет достижимы. Это собьет вашу ненормальную, самоубийственную спешку.
– Ты хочешь сказать…
– Да, ты сможешь жить долго. Если захочешь.
– Но это ничего не решает…
– Не решает, – легко согласился я.
Вся эта глупая движуха вокруг Сеятелей легко истощит любую нормальную цивилизацию. Но, с другой стороны, получи земляне моего старого мира антиграв и термояд вместо «комфортных» вирточков и нейрошунтов, – Распада, скорее всего, вообще бы не произошло. У Земли появился бы настоящий фронтир, новая великая цель, а следом за ней – естественная диссипация. И кто знает – может, через несколько сотен лет, homo sapiens все же взобрался бы на ту самую экспоненту.
Но вот незадача: сегодняшние кластеры – всего лишь жалкое, искусственное и бледное подобие того, прежнего мира. Легкая и качественная жизнь – лишь следствие крошечного, да к тому же постоянно убывающего населения, которому с избытком хватает ничтожных остатков былой инфраструктуры.
Я покатал в руке свежую бутылку «Stag», чувствуя, как холод стекла успокаивает пальцы.
– Мне, в принципе, нравится Великая Дорога Сеятелей, – я постарался произнести последние слова с большой буквы. – В общих чертах. Если придумать, как выпустить ограниченную версию вашей франшизы… без фанатизма, без дури «экспансия или смерть», без выжимания последних капель гелия из Сатурна и Юпитера… может, и выйдет что-то дельное.
Лил подняла на меня округлившиеся глаза.
– Ты… на самом деле «тот, кто решит»! Я надеялась, но не верила…
– Случайно получилось, – я почему-то смутился и отвел взгляд.
Скрывать правду от жены – пусть даже временной избранной – теперь и глупо, и подло.
Пришло время вскрываться.
Я взял в руки спиннинг; проверил приманку и встал к борту.
– В общем, слушай…
… Ужинали мы в этот день подгоревшей пиццей.
Глава 16. Тропой неофита
Рассвет едва пробивался сквозь шторы, а Лил уже трясла меня за плечо, безжалостно выдергивая из самого вкусного утреннего сна.
– Эд, а может, тут, у вас, уже есть последователи Дороги Сеятелей?
В первый момент я отбросил идею как вздорную. Ну где Земля, а где Дорога?! Но жена никак не унималась. Пришлось отложить план наверстать так и не сделанное с вечера и плестись за «голосом» в холл.
Включил гарнитуру и бросил ее на кровать.
– Привет, Грамм. Мы тут вдвоем, сделай погромче.
– Доброе утро, – послушно отозвался искин.
– Слушай, у нас вопрос на миллион, – я нырнул обратно под комфортер, прижимаясь к теплому боку Лил. – Есть ли в наших кластерах последователи Сеятелей?
Ожидал чего угодно, однако Грамм сумел удивить:
– Проверяю… да, есть активные сообщества со схожими идеями. На сегодня веру в Сеятелей разделяет приблизительно три тысячи граждан. Прирост за последний месяц – около ста двадцати процентов. Основная причина: экспозиция «Прощальная выставка Тиля Оулмайра»
Лил взвизгнула, запустив острые коготки в мое плечо. Я же почувствовал, что медленно тупею.
– Где их искать? – выпалила Лил, опередив меня на полсекунды.
– Ближайшее активное отделение Общества Сеятелей – в Городе. Его курирует Жорж Чукалон.
– Набирай прямо сейчас, если он не спит! – Лил аж подпрыгнула на кровати, глаза сияют, как у ребенка в предвкушении подарка.
Договорились мы легко, почти мгновенно. Хотя вязкий налет прозелитизма в его словах изрядно меня покоробил – слишком уж горячо, слишком уверенно, как будто он уже заранее решил, что мы станем его новыми адептами. Надо же было заявить: «чем могу служить искателям истины»?
Берлога адептов Сеятелей больше всего напоминала карликовый подпольный музей, который кто-то забыл закрыть на ключ лет триста назад. Тесная комната, заваленная пожелтевшими папками, несколько шатких столов, пара стоек с фотографиями, которые с большой натяжкой соответствуют термину «экспозиция». Никакого, даже самого бледного намека на след геллянской Дороги Сеятелей здесь и близко не наблюдалось.
Зато с порога становилось ясно: Жоржа – обладателя совершенно дикой, стоящей дыбом шевелюры – в юности крепко покусал шарлатан фон Дэникен со своей «Колесницей богов». Иначе эту вулканическую энергию объяснить никак не получалось.
Поначалу я не мог понять, что именно он мне пытается «продать». Отрицать само существование Сеятелей после контакта с Геллой – клиническая глупость. Это самое простое и, честно говоря, единственно разумное объяснение нашей генетической одинаковости. Сеятели есть или когда-то были – как наблюдаемый факт.
Вопрос не в том, существуют ли они, а в том, кто они на самом деле.
А вот искать их следы, натягивая ассоциации четвертого порядка на трижды переснятые изображения каких-то завитушек древней письменности, резьбы по камню и прочих «загадочных элементов»… Можно, конечно. Это безвредно и порой забавно. Но зачем? Если долго всматриваться в разводы кофейной гущи – рано или поздно там обязательно проступит контур скафандра. Значить это будет ровно ничего.
Пока я пытался вывести Чукалона на разговор посерьезнее, чем популяризация очередного «сенсационного обрывка», и понять, есть ли вообще в основе их общества хоть какая-то значимая идея, Лил уже сдалась. Она молча отошла в сторону, присела на краешек стола и принялась лениво перелистывать папки, в которые, судя по всему, адепты сгребли абсолютно все, что когда-либо попадалось им под руку.
А вот я своего добился.
Жорж, похоже, решил, что вербовка удалась, и решил «дожимать». Он уже не просто говорил – он возвещал, голос дрожал от благоговейного восторга, глаза сияли, как у человека, который только что получил личное откровение.
– Эд, вы еще не видите всей полноты! Взгляните на линии Наска – это не рисунки для богов, это взлетно-посадочные полосы для их колесниц! Сеятели снизошли к нам, оставив эти знаки как завет для будущих поколений. А «астронавт» в Паленке? Это не жрец, это сам Посланник в скафандре, сидящий за пультом управления!
Он подскочил к одной из стоек, бережно провел ладонью по репродукции «батарейки из Багдада».
– Вот! Электрическая реликвия из древнего Междуречья! Они даровали нам знание огня и тока задолго до того, как мы научились добывать искру трением. А статуи с огромными глазами на острове Пасхи? Это глаза Сеятелей, которые наблюдают за нами из вечности, напоминая: мы – их дети, созданные по образу и подобию!
Я пытался вклиниться, но он уже вошел в транс – руки воздеты, голос набирает силу:
– Выставка Тиля Оулмайра – это последнее откровение перед великим возвращением! Те, кто примет правду, станут избранными. А те, кто отвернется… – он понизил голос до трагического шепота, – останутся во тьме, как заблудшие души, отвергшие свет.
– Жорж, – я все-таки протиснулся в короткую паузу, – мы прекрасно знаем, что они реальны. Но разве не проще принять, что это была научная экспедиция?
Он посмотрел на меня с такой жалостью, будто я только что признался, что верю в плоскую Землю.
– Научная экспедиция? Ох, Эд… Это слишком человеческое, слишком мелкое для них. Они – Создатели. Они вылепили нас из глины звезд, вдохнули в нас душу и разум. Каждый символ, каждая линия в пустыне – это их молитва, их завет человечеству. Вы просто еще не открыли сердце для полноты истины.
М-да.
Концепция Жоржа и компании оказалась предельно незамысловатой. Они тупо переклеили стикер «Господь Бог» на Сеятелей и продолжили молиться по старому доброму канону. Вместо бородатого старика на облаке – пришельцы с летающими тарелками. Вместо «Бог спасет» – «Сеятели вернутся… и спасут».
Итог «слегка» предсказуем: снова никто ничего не делает, все дружно ждут чуда. Хорошо хоть, мало адептов – Грамм бдит и мягко гасит приступы мессианства и прозелитизма.
На фоне такого эрзаца геллянская Великая Дорога Сеятелей выглядит на порядок более цельной и перспективной.
Чукалон все еще бубнил мне в ухо про «неоспоримые свидетельства» и «космический завет», когда я услышал сдавленный всхлип.
Резко обернулся:
– Лил?
Она не ответила. Только медленно подняла взгляд – в глазах тревожное сочетание: благоговение и что-то очень похожее на ужас.
Я метнулся к ней, заглянул через плечо.
Разворот старой папки. Древний топор с двумя лезвиями. На одном – четыре смутно знакомых символа.
Лил с трудом протянула руку и ткнула пальцем в фотографию:
– Дорога Сеятелей…
Несколько секунд я тупо смотрел на снимок, потом мозг включился. Это не возглас удивления и не краткая молитва вроде земного «Господи Иисусе». А совершенно буквально: на лезвии древнего топора крупно выбита надпись, которая читается именно так: «Дорога Сеятелей». Те самые символы, которые я много раз видел на плакатиках, развешанных по всему геллянскому космическому кораблю.
Одним движением выдернул лист из папки и сунул Лил:
– Пойдем. Держись за руку!
– Позвольте, позвольте, – попытался возмутиться Жорж, шагнув вперед.
Я отодвинул его в строну, как ставший ненужным стул.
– Вы нам очень помогли. Спасибо.
На лестнице, не задерживаясь ни секунды, вызвал Грамма:
– Пришли к нам свою фигуру, срочно!
Фигура появилась вместе с автомобилем. Я показал роботу изъятую из кружка боготворцев-любителей картинку с напутствием:
– Грамм, найди все, что можешь, про эту штуку.
Много времени поиск не занял: для искина такая задача – пустяк. Так что отчет мы с Лил слушали прямо по дороге домой.
Топор оказался золотой секирой из пещеры Аркалохори, что на Крите. Сделали его минойцы где-то в 1700 году до нашей эры. Когда-то хранилось это чудо в музее Бостона, а на сей момент безвозвратно утрачено. Тут спрашивать детали у Грамма нет смысла, и так ясно – золото в эпоху Распада людей интересовало исключительно «на вес», в виде ценного металла.
А вот надпись гораздо интереснее, чем может показаться на первый взгляд. Она выполнена на так никогда и не расшифрованном слоговом письме «Линейное А», которое появилось примерно в 1800 году до нашей эры и использовалось до 1450-х. Без грубых прототипов в виде картинок или счетных палочек, а сразу готовое, сложное – с почти сотней знаков стабильной формы.
Уже потом минойцев смели, а может, и заместили микенцы – они же ранние греки, которые успешно натянули сову на глобус, то есть адаптировали доставшийся в наследство алфавит под слова своего языка. Так родилось успешно раскрытое, но совершенно ненужное нам «Линейное Б».
Собственно, Лил волновал только один вопрос: есть ли еще надписи на «Линейном А». Ее легко понять: либо топор – какой-то дикий феномен, единичный артефакт, либо… это система, и во дворце Кносса четыре тысячи лет назад писали тем же письмом, что и на Гелле. А может, и говорили на том же языке.
Меня же заинтересовали сами минойцы. Я затребовал с Грамма подробную справку… и вопросов у нас, можно сказать, не осталось.
Появились они на Крите будто из ниоткуда. Вот не было никого, кроме неолитических дикарей с каменными топорами и скребками, и ра-а-аз… почти без раскачки – полноценная цивилизация. Фрески – сплошное движение и цвет. До сих пор глаза разбегаются: фантастические растения, синие обезьяны, прыгающие через быков девушки, морские звезды размером с человека, женщины в высоких тиарах, с обнаженной грудью и странными, текучими змеями в руках.
Заимствовать подобное особо неоткуда: что шумеры, что египтяне того времени – далеко не образец прогресса и высокой культуры. Строить пирамиды, храмы и каналы там уже умели, а вот рисовать динамические сцены сходного уровня – не были способны и близко. А ведь технологии заимствовать намного проще, чем художественный вкус и стиль.
Впрочем, и по части архитектуры минойцы не отстали от соседей – выстроили сложнейшие многоэтажные дворцы с сотнями помещений, световыми колодцами и колоннами, которые достояли как минимум до эпохи Распада и, скорее всего, стоят по сей день. Канализация и водопровод – чуть ли не лучше, чем (местами) в благословенной Америке «золотого века». Минойские унитазы, к примеру, очень продвинутые – с деревянным сиденьем и эффективным смывом в специальную канализационную систему.
И самое загадочное: ни одной крепостной стены, ни одной башни, ни одного рва. Даже найденное оружие, и то – скорее церемониальное, чем боевое.
– Зачем стены, когда они владели морем? – равнодушно отметила Лил. – И совсем не змеи в руках женщин, а Вел’криш.
– Я думал, это щупальце осьминога, – насторожился я.
Лил улыбнулась:
– Вел’криш – это что-то похожее на ваших пиявок, только больших и вкусных.
– Бу-э… предупреждать надо!!!
Слова кончились. Нет, понятно, материал необходимо несколько раз проверить, получить доказательства и прочее, прочее. Но ни у Лил, ни у меня не осталось никаких сомнений: минойскую цивилизацию, как и геллянскую, пять с лишним тысяч лет назад основали одни и те же Сеятели. Но не на уровне глобального проекта всемогущих Богов, а… да-да, той самой, скромной и ограниченной в ресурсах научной экспедиции.
Дома нас уже ждала толстая пачка распечаток всего, что Грамм смог нарыть о минойцах. Я пошел на кухню греть пиццу и заваривать так полюбившийся Лил зеленый чай.
Она же, не говоря ни слова, сразу уткнулась в бумаги.
Очень скоро стало ясно: да, язык однозначно геллянский и вполне современный – если, конечно, не считать корявых технологий выдавливания в глине и царапанья по металлу. Содержание – сплошная рутина: бесконечный дворцовый документооборот или маркировка изделий – как, например, на пифосе из музея в Гераклионе.
Лил перебирала листы быстро, почти небрежно – и сразу отбрасывала в сторону все про коз, масло, зерно и амфоры выпитого вина. Пока не наткнулась на посох. Вернее – на навершие в форме большого кольца из слоновой кости, по которому извивались выгравированные строки. К сожалению, по большей части разрушенные временем.
Сперва она только хмыкнула:
– И ритуалы-то совсем похожие.
А потом лицо Лил резко побелело.
Я никогда не видел ее такой, уже думал вызывать медицинский дрон… но она подняла руку: не надо.
Палец Лил уткнулся в уцелевший фрагмент:
– Тут написано: в год двести девяносто второй с коронации царя Талассара Морехода.
Я честно попытался понять, почему это должно меня потрясти, но не смог, и выдал дежурное:
– Интересно…
– Это имя моего деда. И его прозвище. Геллянское прозвище.
– Но… как?
– Галп, – тихо, с какой-то очень глубокой, почти физической болью произнесла Лил.
– Глоток? А это еще что за напасть такая?!
Лил опустила глаза, но я заметил тяжелый блеск с трудом сдерживаемых слез.
– Ах, ты же не в курсе, – вспомнила она вдруг.
Отложила лист, как будто он обжег ей пальцы, и медленно выдохнула:
– Слушай.
Я уже знал, что корабли скользят между звездами через свертки – или, как их еще зовут, кротовые норы. Проход через них требует ювелирной навигации, стальных нервов и немалого мастерства. И никто толком не понимает, как это работает на самом деле.
И вот теперь, Лил, наконец-то, раскрыла подробности.
Эмпирически установлено: у каждой звезды всегда есть две стабильные точки. Одна над северным полюсом, вторая под южным. Они ведут к другим системам. Случайно, не всегда к ближайшим, но точно не на край Вселенной. Сам по себе переход мгновенен и каких-либо заметных затрат энергии не требует, достаточно зайти «снаружи» в сторону звезды точно по оси вращения.
Соответственно, выйти из начальной системы можно только в две других, и далее, двигаться по цепочке, от звезды к звезде. Казалось бы, любая непроходимая свертка – остановка и конец экспансии… но есть важный нюанс. Тридцать процентов систем в нашей Галактике – двойные, а восемь – тройные. Получаются некие хабы, резко повышающие связность.
Гелле повезло: она получила от природы хоть и не прямой, но стабильный выход сразу на два хаба – двойной и тройной. Что, в теории, открыло для геллян пути как минимум к девяти десятым систем Галактики. А вот на практике природа преподнесла немало сюрпризов. Некоторые свертки оказались непроходимы – то есть из них никто и никогда не возвращался. Другие – пустышки: зашел и вышел в той же системе. Есть как минимум одна известная несимметричная нора, которая выводит не обратно, а в третью систему – и лишь невероятная удача позволила исследовательскому кораблю вернуться кружным путем.
Вся сеть – сплошной клубок без начала и конца. Никакой закономерности, никакой связи с реальным пространством. Может, где-то есть трансгалактические магистрали. А может, эти свертки вообще можно перепрограммировать. Ученые трудятся в поте спины и лица – прогресса, однако, не видно.
– Нет никакого способа проверить, куда ведет нора, кроме как отправить туда людей, – тихо сказала Лил.
Она смахнула влагу со щеки – быстро, почти сердито.
– То есть… что-то их там… глотает? – начал догадываться я.
– Галп… – она выплюнула это слово, как проклятие.
– Но у вас же есть компьютеры, – удивился я. – Можно послать автоматический зонд!
Лил потянулась к чашке чая, сделала жадный глоток.
– Если бы все было так просто…
Проблемой стали космические лучи – или, точнее, ультравысокоэнергетические частицы. Явление хорошо знакомое специалистам моего старого мира: по мере уменьшения размеров транзисторов лавинообразно растет вероятность флипов или переворота битов – что, разумеется, влечет сбой в работе программы.
Заметно это становится уже начиная с одного микрометра – уровня девяностых годов двадцатого века на Земле. Начиная со ста нанометров – флип становится серьезной угрозой, требующей специальных радиационно-устойчивых чипов, защиты и резервирования. И это – на орбите. В космосе, ближе к звезде, все гораздо хуже.
Это, кроме прочего, одна из причин – если не главная – резкого замедления развития компьютеров на Гелле. Логика экономии ресурсов неумолима: если транзисторы меньшего размера просто не выживают в космосе – значит, негодны для Дороги Сеятелей. Пожалуйте в общую очередь, куда-нибудь рядом с улучшенным аппаратом для раздачи каши космонавтам.
Но это полбеды.
На входе в свертку поток высокоэнергетических частиц резко нарастает – квантовые флуктуации в горле делают его в сотни раз интенсивнее. Длится это при нормальном проходе недолго – десять, может, двадцать минут, – и люди под специальной защитой переносят такой экстрим более-менее безболезненно. А вот компьютеры, сложность которых пригодна для управления звездолетом, не выдерживают. Флипы сыплются лавиной, система крашится, несмотря на любое резервирование.
Чем-то более простым не обойтись. Параметры курса на входе и особенно на выходе нужно корректировать постоянно, даже в системе с одной звездой. А уж когда рядом вторая или третья – становится по-настоящему сложно. Без опытного, хорошо тренированного экипажа через кротовую нору не пройти.
Попытки сделать зонд на самых простых, радиационно-стойких микросхемах, конечно, были. И вполне успешные – такие зонды активно используются и постоянно совершенствуются, теперь запуск трех зондов – обязательный минимум перед проходом любой новой свертки.
Но вот незадача… Запустили зонд – не вернулся. Второй, третий, четвертый – то же самое. Что делать? Пометить нору как непроходимую? Поначалу так и поступали… и быстро уткнулись в тупик: доступных путей осталось катастрофически мало. Ведь зонды чаще всего не возвращались именно из сложных, но очень нужных двойных или тройных систем.
Тогда гелляне снова пошли на смертельный риск.
Если зонд не вернулся, шансы экипажа – два из трех.
– Невозвращение – не всегда гибель, – заметил я.
Лил снова потянулась к чашке, но на этот раз не отпила – просто повертела ее в руках, словно пытаясь найти в остывшем чае ответы.
– В гибель у нас никогда и не верили по-настоящему. Так проще идти в свертку. Когда думаешь, что друзья… где-то там, живые, ждут.
– Знаешь, – сказал я после паузы, – в моем мире люди тоже так утешались.
– После того как корабль вернулся из несимметричной свертки, появилась полная уверенность. Они, по дороге домой, едва не решили остаться на одной симпатичной планете. Голосование за продолжение полета прошло шестеро против пятерых.
– Они принесли на Геллу бесценные знания, – кивнул я, соглашаясь.
– А теперь перед нами открылась новая грань этого мира.
Мы помолчали. Без слов понятно, чем отличается поселение на тупиковой планете, с надеждой, что вот-вот, друзья найдут и спасут, от провала на тысячи лет назад, в безнадежное, глубокое прошлое.
– Большие у вас экипажи?
– Десять-двенадцать человек, обязательно семьи. Их специально готовят к выживанию, снабжают инструментами, приборами, огромным запасом семян, эмбрионами, зародышей полезных животных и даже рыб. Кроме того, в случае невозврата, в эту свертку принято отправлять дополнительный грузовой зонд, то есть быстрая смерть от недостатка кислорода, воды или продуктов им не грозит.
– С такими исходными и правда можно захватить остров на приличной планете и основать новую цивилизацию.
– Дед верил в удачу. Он вернулся два раза!
– А на третий – организовал себе царство! – Я растопырил пальцы над головой, изображая корону. – Завел двадцать жен, двести детей и жил долго и счастливо.
О! Наконец-то лицо Лил покинули слезы. Еще чуть-чуть – и появится улыбка.
– Можешь оценить, сколько экипажей так у вас пропало?
Она нахмурилась, вспоминая.
– Наверно, около трех сотен. Но погоди, погоди… человечество на земле возникло задолго до минойцев!
– Если пришел один – мог быть и второй, пораньше, или третий, – небрежно отмахнулся я. – А не был – так будет. Исследования-то не прекратились.
– А почему… – начала задавать вопрос Лил и осеклась.
Кажется, я понял ее мысль без слов.
– Хотела спросить, почему так много путей ведет на Землю?
– Нет… но это тоже интересно.
– Тут как раз все просто, – улыбнулся я. – Земля не была уникальной изначально. Она стала уникальной именно потому, что к ней сошлось несколько дорог. Как и к Гелле.
– Я подумала про следы…, но уже через какие-то пять тысяч лет… надписи уцелели чудом.
– Готов спорить, письменность появилась у вас раньше каменного топора. И сразу современная.
– Так и есть, – улыбнулась Лил. – Археологи никак не могут концы с концами свести.
– Теперь и причина понятна, – я ткнул рукой в гору бумажных листочков. – Жалкие пять тысяч лет, и мы получили от минойцев доли процентов от написанного. И то, если бы не чудо – знакомое тебе имя на посохе, – ничего бы не поняли.
– Пойдем на причал – вдруг попросила Лил. – Мне легче у воды.
Мы сидели на старых досках, болтая ногами в теплой воде. Прилив лениво ворошил водоросли, в прозрачной глубине мальки вспыхивали серебром – словно кто-то щедро сеял монетки в толще воды. Над головой, то и дело крича, кружила наглая чайка.
Лил молчала, глядя на легкие перекаты, будто в отражении пыталась разглядеть те самые потерянные корабли. Я не торопил ее.
– Знаешь, – вдруг сказала она, не отрывая глаз от мальков, – я иногда думаю: а вдруг они там… счастливы? На древних планетах. С детьми, которые никогда не увидят сияющих в ночи городов Геллы. И им даже не нужно, чтобы мы их нашли. Им достаточно, что они есть.
– Может, и так, – ответил я. – Может, вся Вселенная – лишь очень долгий путь к такому вот причалу. К чаю, который давно остыл, к воде, которая пахнет солью и водорослями, и к чайке, которая орет, будто мы ей лично должны, и, кажется, уже прицеливается нагадить нам прямо на головы.




























