Текст книги "Сталинград (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– А почему особенно Тюрин? – не удержался Пашка-маленький.

– Потому что если Тюрин что-то говорит, значит, это очень важно, – объяснил Митька, приобщая к великому знанию. – Он в среднем два слова в сутки тратит. Экономный.

– Три.

Познакомившись, мы пошли помогать своим дальше, и вытащили аж целого, чудом выжившего, политрука. Он трясся, мы завернули его в шинель и посадили к костру. Познакомились, и он вспомнил о бумагах. Они выплыли из планшета с потоком воды. Почти все разваливается в руках, но одна приметная брошюрка уцелела благодаря клеёнчатой обложке.

– «Краткий русско-немецкий военный разговорник», – прочёл он вслух, тупо глядя на неё. – Издание сорок первого года.

– Пригодится?

– Мне? – политрук поднял на меня глаза. – Мне бы согреться.

– Тогда меняемся. – Я протянул ему трофейные наручные часы. – На разговорник.

– У меня свои, – показал политрук. – Забирай – язык противника учить нужно каждому красноармейцу.

– Так точно, товарищ политрук, – козырнул я и убрал брошюру в карман.

Обратно мы вышли перед рассветом. Восемнадцать человек – старожилы моего отделения, восемь новичков и трое из хозвзвода, увязавшиеся за нами – мы помогли им донести четыре ящика.

Отделение шло молча. С ящиками в гору не разговаривают.

Я замыкал.

Семнадцать человек впереди, восемь из них – новые, мокрые, ничего не умеющие, и мне надо сделать так, чтобы к концу недели их осталось восемь, а не четыре.

Я на ходу вытащил из-за пазухи брошюру и открыл наугад, повернув к серому свету.

«Ви филе зольдатен? – Сколько солдат?»

Прочитал ещё раз. Пошевелил губами и убрал книжицу – надо под ноги и вокруг смотреть.

Шедший передо мной Митька обернулся:

– Витёк, ты чего бормочешь?

– Учусь.

– Чему?

– По-немецки разговаривать.

Митька остановился так резко, что идущий следом чуть не воткнулся ему в спину ящиком.

– Зачем⁈

– Чтоб спрашивать, – объяснил я. – А то мы их берём, а спросить ничего не можем. Некрасиво получается: человек сдался, а с ним никто не разговаривает.

Митька переваривал это секунд десять и выдал:

– А научи меня «руки вверх».

– Ты и так умеешь.

– А ещё чего-нибудь.

– «Ложись».

– Ага! А как?

– Хинлеген.

– Хинлеген, – с наслаждением повторил Митька. – Хинлеген! Мужики, слыхали? Хинлеген!

К развилке всё отделение, включая новеньких, хором орало «хинлеген». Так пойдёт – к ноябрю вся рота заговорит по-немецки лучше, чем нормальные переводчики.

Спасибо за внимание к нашей книге. Если она вам понравилась, нажмите,, пожалуйста, лайк:) Спасибо!

Глава 9

Гауптман Эрих Клинге не любил доклады по вторникам. В этот день в штаб полка стекались накопившиеся донесения, и из этой кучи бумаги ему полагалось выбрать относящееся к делу. Дело у Клинге было одно: подготовить штурмовые группы к работе в заводском районе. Всё остальное относилось к разряду помех.

Он сидел в подвале бывшего управления какой-то советской конторы, за столом, на котором лежала карта города – не общая, штабная, а его собственная, дополненная от руки. На карте были не дивизии и не полки. На ней были дома.

– Продолжайте, – обронил он, не поднимая глаз.

Обер-лейтенант Хассель продолжил – расход боеприпасов, потери за неделю – существенные потери – некомплект в третьей роте, вопрос с подвозом воды. Заявка на удлинённые заряды, которую отклонили в корпусе, и Клинге отметил себе, что заявку надо будет подать ещё раз, но через другого человека и другими словами.

– Далее. Ночные поиски.

– Читайте.

– Тринадцатого числа группа обер-фельдфебеля Штайнера, три человека, вошла в русские подвалы в квадрате шестнадцать. Вернулся один. По его докладу, русские не спали. Их встретили огнём немедленно, с расстояния двух метров. – Хассель перевернул страницу. – Он утверждает, что первого убило дробью.

Клинге испытал что-то похожее на удивление и уточнил:

– Что значит «дробью»?

– Дробью, господин гауптман. Он настаивает.

Клинге испытал искреннее возмущение:

– Во времена, когда мы с русскими бились под Танненбергом, они не позволяли себе так грубо нарушать устав! Что проклятые коммунисты сделали с достойным врагом?

Хассель не ответил, но ответ был и не нужен – Клинге опустил взгляд на карту. Квадрат шестнадцать лежал в стороне от заводов, на второстепенном участке, и гауптман счел его второстепенным.

– Дальше.

– Пятнадцатого. Потеря школы в квадрате девятнадцать. Гарнизон восемнадцать человек, вышло двое. Русские атаковали в шестнадцать часов под прикрытием дыма.

Клинге поднял голову:

– Какого дыма?

– Русские подожгли склады с наветренной стороны. Горело что-то с сильным чёрным дымом, резина или толь. Видимость во дворе приблизилась к нулевой.

– Ветер?

Хассель заглянул в бумагу.

– Северо-западный, ровный, второй день.

Клинге ещё несколько секунд изучал карту. Дым – это скучно и старо. Дым применяли в четырнадцатом, применяли в восемнадцатом, и любой грамотный командир роты обязан о нём помнить. Проблема в том, что грамотных командиров рот не бывает столько, сколько хотелось бы, а русская пехота в этом городе как правило воюет храбро и прямолинейно: она идёт туда, куда ей приказали, и падает там, где её встречают.

Кто-то в квадрате девятнадцать пошёл не туда, куда приказали. Или – что вероятнее – там оказался офицер, который до войны читал книги.

– Ещё что-нибудь по этому участку?

– Ещё в двух донесениях упоминается человек с обрезанным ружьём. Один пленный, отпущенный при отходе, утверждает, что…

Клинге положил карандаш.

– Обер-лейтенант.

Хассель замолчал.

– У меня в квадрате четыре тысячи русских, – Клинге не повышал голоса, но Хассель предпочел бы крики. – У меня три штурмовые группы, из которых укомплектована одна. В корпусе считают, что удлинённые заряды нам не нужны: мы и так справляемся. Через две недели мне идти на заводы, где каждый цех – крепость, а перекрытия из железобетона.

Он дал словам осесть.

– И если какой-то кретин бегает по городу с обрезом, это ещё не значит, что об этом надо докладывать мне.

– Виноват, господин гауптман.

– Дальше по списку.

После доклада Клинге вышел наверх – посмотреть, как работает вторая группа. Работала она в квартале, отбитом три дня назад, и работала неправильно.

Он стоял в проломе и смотрел, как восемь человек берут двухэтажный дом: как они накапливаются у стены, как выносят дверь, как входят – и всё это делают быстро, храбро и в точности так, как их учили в учебном лагере под Дрезденом.

В учебном лагере под Дрезденом дома были целыми, а здесь…

– Стоп! – крикнул Клинге. – Всем стоять.

Группа замерла. Он прошёл через двор:

– Кто входил первым?

– Я, господин гауптман, – вытянулся молодой ефрейтор.

– Что вы видели, когда вошли?

– Комнату, господин гауптман.

– А что было слева от вас в момент входа?

Ефрейтор замялся.

– Не могу знать.

– Стена, – Клинге показал рукой. – А в стене – проём, который вы не проверили: смотрели вперёд. За проёмом другая комната, а в ней окно во двор. Русские оттуда перестреляли бы вас в спины, а потом – тех троих, что вошли следом.

Он оглядел их. Восемь лиц, серьёзных и внимательных.

– В этом городе нет комнат, – сказал Клинге. – Есть дыры. Стены пробиты насквозь артиллерией, и русские ходят сквозь них, как крысы. Забудьте про двери – возле дверей вас будут ждать в первую очередь!

– А как тогда?

– Через стену. Всегда, когда есть возможность, – через стену. Нет дыры – проламывайте свою.

Клинге ещё раз оглядел дом.

– И ещё. Не бросайте гранату вверх по лестнице. Она возвращается.

Многие понимают эту простую истину, но лучше напомнить – в восемнадцатом году, когда Клинге выполнял свой долг перед Кайзером, сражаясь за каждый дом, один кретин-фельдфебель собственной гранатой подорвал двоих.

Он повернулся и пошёл обратно.

За спиной у него группа принялась ломать стену, и делала это с гораздо большим энтузиазмом, чем входила в дверь.

Ординарцем при Клинге состоял унтер-офицер Хорст Клинге, сын его младшего брата. Это обстоятельство гауптман нёс с достоинством: от родни не отказываются.

Хорст был огромен – метр девяносто с лишним, плечи в дверь не проходят, челюсть такая, что при взгляде на неё хотелось выпрямиться. Русские пленные при виде Хорста бледнели, солдаты подтягивались, а один корреспондент из дивизионной газеты дважды просил разрешения его сфотографировать – для газеты, в профиль.

Ума Хорсту досталось достаточно, чтобы вовремя принести кофе.

– Кофе, дядя Эрих, – сообщил он, ставя чашку.

– Господин гауптман.

– Кофе, господин гауптман, – послушно повторил Хорст.

Клинге взял чашку и снизу вверх оценил племянника.

Вспоминался такой же здоровенный – из Мекленбурга, гордость взвода в восемнадцатом. Его убили на четвёртый день: в человека такого размера попадают все. Он ещё заслонил собой двоих, которые тоже погибли, но чуть позже.

Крупные солдаты хороши на фотографиях и плохи в траншее. В окопной работе выживают маленькие, злые и незаметные.

Отправлять Хорста домой было нельзя – его мать не переживёт. Отпускать его в штурмовую группу – тем более, поэтому Хорст носил кофе, и это было наилучшее применение его прискорбно-малочисленных качеств.

– Хорст.

– Я!

– Не кричи. Найди мне Штайнера, того, что вернулся из поиска. Пусть придёт через неделю к девяти.

– Слушаюсь! – Хорст щёлкнул каблуками так, что с потолка посыпалось, и вышел, задев косяк плечом.

Доклад обер-лейтенанта все-таки зацепил Клинге. Гауптман дописал в углу карты слово «обрез» и посмотрел на него. Тряхнув головой – ну и чушь! Какой еще к черту обрез⁈ – и зачеркнул.

Покосившись на фотографию жены и дочки на столе, Клинге достал бумагу и принялся писать письмо домой:

'Дорогая Гретхен, у нас всё по-прежнему. Здоров, сыт, ноги сухие – это здесь важно, уж поверь старому солдату.

Насчёт крыши: не жди меня и не жди весны. Найди Кёлера, того, что чинил её в тридцать восьмом, и пусть делает сейчас, до дождей. Деньги возьми из ящика в кабинете, там достаточно. Если Кёлер скажет, что надо менять всю обрешётку – значит, надо. Он честный человек, я его проверял дважды.

Сливы в этом году, я полагаю, были плохие. Ты писала про заморозки в мае. Если варенья мало, не отправляй мне – оставь себе и Лотте. Хорст здоров. Хорст даже слишком здоров. Передай матери Хорста, что он служит при мне, ест за троих и производит на всех сильное впечатление. Он в полном порядке и, я надеюсь, останется в полном порядке до конца.

Здесь ничего интересного. Работа как работа.

Твой Эрих'

Он перечитал и вычеркнул строчку про сухие ноги – вдруг кретины из военной цензуры сочтут это тайной.

Заклеил конверт. За заложенным мешками окном было холодно. Где-то на севере, в стороне заводов, без выражения работала артиллерия – механизм, который никто не выключает на ночь.

* * *

Нас подняли в четыре и погнали на север. Не сразу на курган – сначала до балки, потом вдоль насыпи, в обход разбитого посёлка. Всю дорогу я разглядывал новеньких. Так до кургана не доходят.

Они шли неправильно. Кучей. В рост. Разговаривая.

– Стоп, – я поднял руку на первом же удобном месте, за длинной кирпичной стеной. – Всем сесть.

Сели.

– Ерёмин. Сколько до немца?

– Не могу знать, товарищ ефрейтор.

– Правильно. Не можешь. И я не могу. Поэтому запоминаем первое правило: не знаешь, где немец – считай, что он вот за той стеной и смотрит на тебя.

Пашка-маленький немедленно посмотрел на стену.

– Второе. Идём не кучей, а с разрывом: между людьми пять шагов. Одна мина – один человек, а не пятеро.

– А если потеряемся?

– Не потеряетесь, вы ж не в лесу.

– Третье, – я показал на Синицына, который уже пристроился поудобнее и явно собирался вздремнуть. – Синицын, встань. Ты идёшь и смотришь под ноги. Хорошо. А кто смотрит наверх?

– Так это… наверх-то зачем?

– Затем, что стреляют оттуда чаще, чем снизу. – Я оглядел всех восьмерых. – Разбиваем сектора. Ерёмин и Дуров смотрят вправо. Гаврилов и Синицын – влево. Пашки – назад.

– А вперёд? – жалобно спросил Пашка-большой.

– Вперёд смотрят те, кто впереди. Ваше дело – чтоб нам не прилетело с флангов и с тыла.

Грачёв достал огрызок карандаша и что-то пометил себе на обороте бумажки. С тех пор, как он нашел карандаш и бумагу, он всё помечал.

До конца посёлка мы не дошли. Дуров, шедший справа, вдруг присел и поднял кулак. Остальные каким-то чудом не врезались друг в друга. За обвалившимся забором разговаривали немцы. Близко, шагах в пятнадцати. Голоса были спокойные, один время от времени давился смехом.

Я лёг и пополз к пролому. Митька, которого никто не звал, пополз следом и дышал мне в сапог. Во дворе стоял сортир. Настоящий, деревянный, с покосившейся дверью и сердечком, вырезанным настолько старательно, будто мастер рассчитывал предъявить работу комиссии. Возле него на ящиках сидели двое немцев. Винтовки прислонены к стене, каски рядом, один курил.

Можно по ним стрельнуть, но шуметь нельзя. Подождем.

Куривший что-то рассказывал про фельдфебеля – я узнал пару слов, но понял суть только когда немец развел ладони, показывая предмет размером с хороший каравай.

– Der Feldwebel. Jeden Morgen. So groß! – сообщил он и для надёжности раздвинул руки ещё шире.

Второй согнулся и захрюкал. Потом зажал нос, показал на сортир и сквозь смех выговорил:

– Danach kann keiner mehr rein!

Первый сказал «Scheiße» и кивнул с такой мрачной убеждённостью, с какой обычно докладывают о потерянной позиции.

Они обсуждали не мину, не склад и не здоровенного фельдфебеля. Они обсуждали то, что фельдфебель каждое утро оставлял в сортире. Судя по разведённым рукам, он не ходил по большой нужде – он оборудовал объект, после которого вход внутрь считался невозможным.

Митька понял одновременно со мной. Его затрясло. Не от страха – от смеха, который он честно пытался удержать внутри и от этого начал тихо хрюкать в мой сапог.

Я надавил ему ладонью на затылок и прижал лицом к земле.

Немцы замолчали. Мы лежали. Митька перестал хрюкать и, кажется, перестал дышать вообще. Один немец поднялся, подошёл к пролому и посмотрел в нашу сторону. Постоял. Сплюнул. Вернулся, забрал винтовку, и оба ушли между домами, продолжая спорить о пищеварительных возможностях своего начальства.

Я досчитал до тридцати и убрал руку с Митькиного затылка.

– Витьк, – икнул он. – А если туда всё-таки надо, тоже через дверь нельзя?

– В этот сортир, Митька, вообще нельзя.

Он серьёзно кивнул, приняв новое тактическое правило.

За посёлком нас встретили. Не всерьёз – три или четыре ствола, откуда-то с фланга, с развалин водокачки метрах в двухстах. Первая очередь прошла высоко, вторая уже нормально, и Гаврилов, шедший вторым, схватился за бок и стал оседать на землю..

– Ложись! – заорал я. – Все за насыпь! Бегом, по одному!

Не по одному, конечно. Побежали все сразу, и вот тут пять шагов разрыва, которые я вбивал полчаса назад, себя окупили: очередь прошла между Ерёминым и Дуровым, никого не задев, и оба доползли до насыпи на брюхе.

За насыпью я оглянулся и увидел, что Дуров сидит на корточках и смотрит не на нас, а назад, на тропу, по которой мы прошли.

– Дуров, ты чего?

– Ходили, – ответил он.

– Кто?

– Трое. Ночью, – он показал подбородком, не вставая. – Обратно не шли.

Я изучил землю. Земля как земля. Но верю.

Гаврилова дотащил Тюрин: пошёл, взял за шиворот и поволок. Бартош со стариками в этот момент били по водокачке с колена, на подавление.

За насыпью я осмотрел Гаврилова. Пуля прошла вскользь, содрала кожу и мясо на боку сантиметров на десять, кровит сильно, но ничего важного не задето.

– Живой, – сообщил я ему.

– Ага, – сказал Гаврилов сквозь зубы. – Больно.

– Очень больно?

– Очень.

– Терпи, – я взял у Полещука пакет. – Считай, повезло: теперь ты знаешь, как это, и теперь будет не так страшно.

Слева от нас Грачёв, лёжа, приподнял голову над насыпью и смотрел на водокачку.

– Юра, лежи.

– Она наклонена, – сообщил он.

– Что?

– Водокачка. Наклонена градусов на пять, видите? Значит, фундамент подмыло или прямое попадание в основание. Такая штука стоять долго не будет. Если по ней ударить чем-нибудь потяжелее, она сложится сама.

Я приподнялся над насыпью – действительно, у нас здесь макет Пизанской башни.

– Митька!

– Я!

– Дуй к Карасёву, скажи: у водокачки в двухстах метрах немецкая огневая, водокачка кривая, просим миномёт. Скажи именно так: «кривая». Он поймёт.

Митька рванул, очередь чиркнула в паре сантиметров от его пяток, а мы остались ждать. Миномётчики отработали через сорок минут: им всё равно надо было пристреляться. Третья мина легла в основание, и водокачка честно сложилась внутрь себя, подняв столб красной пыли.

Никто из-под нее не вылезал.

– Красиво, – оценил Полещук.

– Жалко, – не согласился Грачёв. – Дореволюционная, клёпаная. Таких мало осталось.

Отделение думало над этим примерно секунд десять.

– Юрка, – с чувством спросил Кабаков. – Ты дурак?

– Я архитектор.

– Одно другому не мешает, – заключил Кабаков, и отделение легло от смеха прямо за насыпью.

Привал устроили в час дня, в подвале сгоревшего дома, где было сухо и относительно тихо. Ужин привычный, скудный, но могло бы быть хуже – сухари, по куску сала и кипяток. Гаврилов, перевязанный и слегка обалдевший от собственной ранености, купался во внимании и рассказывал Пашкам, как оно было, – с каждым пересказом история делалась подробнее, и никого не смущало, что все, вообще-то, были там же, и видели то же самое.

Кабаков разделся до пояса и взялся за шов.

– Семён Игнатьич, – сказал я. – У меня к тебе вопрос давно.

– Ну?

– Ты чего с ними так воюешь? Тут все чешутся, но никто не сидит над шинелью сутками.

Кабаков не сразу ответил. Он додавил кого-то ногтем, поднял голову и оглядел подвал – так, будто прикидывал, стоит ли эта публика его биографии.

– Я, Витёк, банщик, – выдал он.

– Кто?

– Банщик. Двадцать два года стажу. У нас в Мичуринске баня при депо, я в ней с тридцать четвёртого старшим. А до того у отца в частной, ещё до всего.

Он показал ногтем на шов.

– Ты понимаешь, чего мне обидно? Я двадцать два года людей мыл. В неделю через меня проходило человек по триста. Вошь чего боится? Пара и кипятка. У меня в бане её быть не могло: каждую неделю варил вместе с бельём, и она это знала.

– Вошь знала?

– Вошь знала, – подтвердил Кабаков серьёзно. – Она умная. Она в баню не ходит.

Подвал захрюкал.

– А тут, – Кабаков развёл руками с шинелью, – тут ни пара, ни кипятка, ни белья. Тут она хозяйка, а я гость. Вот и обидно. Двадцать два года побеждал, а как война – так сразу проигрываю.

– Так ты, получается, войну ведёшь.

– Веду, – согласился он. – Позиционную. Как под Верденом.

– Ты про Верден откуда знаешь?

– В бане слышал. В бане, Витёк, чего только не услышишь. По вторникам паровозники мылись, один из бывших в ту войну аж в Салониках воевал. Он и рассказывал. Я про мир знаю больше любого учителя. Только вразброс.

Он снова склонился к шву.

– Одно скажу. Как война кончится – я первым делом баню натоплю. Вот прям как приеду. И буду топить, пока весь до бела не отмоюсь. Приходите – всех пущу, даже Митьку.

– А чего это «даже»⁈ – обиделся рыжий.

– А то я тебя не знаю. Ты ж с сидором в парилку полезешь, чтоб не украли.

Митька обиделся минуты на полторы.

После привала мы шли уже нормально, потому что новички научились на горьком опыте – с разрывом, глядя по секторам, тихо. Гаврилова я поставил замыкающим – раненому легче идти последним, никто не подгоняет, – и приставил к нему Дурова, который за всю дорогу так и не сказал ни слова и раз в две минуты трогал нагрудный карман.

Курган мы увидели во второй половине дня. Издали он был ни на что не похож. Длинный пологий бугор над городом, а на нём ничего. Ни домов, ни деревьев, ни травы. Голая бурая земля в ямах и наростах, будто её долго и без всякого интереса перепахивали.

Я поднял бинокль. Земля шевелилась. То есть не земля, конечно, – по ней двигались люди, мелкие, как насекомые, но с такого расстояния казалось: шевелится сама поверхность.

– Витёк, – Митька смотрел из-под ладони. – А чего там такое серое? Вон, полосами.

Я подкрутил колёсико.

– Это не серое, – я опустил бинокль. – Это шинели.

Митька долго молчал.

– Много, – выдал он наконец.

– Много, – согласился я и убрал бинокль. – Отделение, слушай сюда. Здесь мы будем воевать по-другому, и я вам сейчас скажу, как. Юра, доставай карандаш.

– Уже.

– Значит, так. Дома тут нет. Углов тут нет. Дверей тоже нет. Всё, чему я вас учил, здесь не работает.

Пашка-маленький поднял руку, как в школе.

– А что работает?

Хороший вопрос. Правильный вопрос.

– Лопата. Как под Верденом.