Текст книги "Сталинград (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Вечером Грачёв подсел ко мне. Бумага у него была с собой, но он её не раскрывал – сидел и молчал, что для Грачёва было состоянием противоестественным.

– Юр, говори уже.

– Я группу прямо под пулемет вывел, – сказал он ровно. – Из-за теней. Я тени мерил, Вить. Я всё правильно мерил, там глубина сходилась…

– Там всё сходилось, – согласился я. – Знаешь, почему ты ошибся? Потому что ты читал её как постройку. Дом так можно: дом строили по проекту, у него логика – для людей. А насыпь не строили. Насыпь копали. У неё логика – для земли: где взяли, где положили, куда вода пойдёт. Мерил ты правильно, Юр, но мерил не то.

Грачёв думал. Потом раскрыл свою бумагу, но писать начал не сразу.

– Гаврилов, – позвал он через плечо. – А расскажи про резервы. Только по порядку. Как копают, где, почему слепые.

Гаврилов, застигнутый у котелка, страшно смутился – учить грамотного, при очках, три курса, – и начал мяться, что он «по земле только» и «чего там рассказывать».

– Рассказывай, – велел я. – Юра запишет. А то в следующий раз некому будет лежать под пулеметом и слушать, как наш архитектор кается.

И Гаврилов рассказал – про резервы, про трубы, про то, как господин инженер лишнюю землю не возит. Грачёв записывал. Бумага его становилась толще, и я подумал, что однажды она перестанет помещаться за пазухой.

Глава 15

За минами нас послали ночью. Тридцать человек маршевого пополнения прилагались к заданию отдельной заботой.

– До рассвета управишься, – заявил Карасёв. – На переправе примешь груз и людей, поднимешь сюда. И, Обухов…

Он помолчал, подбирая формулировку.

– Ничего там не улучшай. Пришёл, взял, ушёл.

– Есть.

– Не верю, но что поделать.

Я взял Тюрина, Ерёмина, Синицына и Митьку. При слове «переправа» Митька сразу перестал припоминать мне ракетку. Волга для него была почти заграницей.

Спускались затемно. Чем ниже сходили, тем сильнее тянуло сыростью. Вода показалась только у самого берега – чёрная, с редкими бликами от прикрытых фонарей. Она била в сваи, тёрлась о борта, звякала цепью у понтона. В сентябре река казалась широкой. Теперь дальний берег просто пропал.

Митька долго смотрел на тот берег.

– У нас в Тельме речка меньше.

– Сильное наблюдение.

– Я её вброд переходил. А эту как переходить?

– Думаю не вброд.

Он хотел спросить ещё что-то, но мы вышли к причалу, и ему стало не до географии.

На мостках застряли сразу все. С парома тащили ящики и вели пополнение. Навстречу несли раненых. Две носилочные пары упёрлись друг в друга, за ними столпились люди, а сверху уже напирали следующие. Доски под ними ходили и скрипели. Затор не давал закончить разгрузку, и паром стоял у мостков.

В середине затора орал старшина с прикрытым фонарём. Голос у него садился, фонарь мотался, люди поворачивали на последний крик.

Я дождался, пока мимо протиснут носилки.

– Товарищ старшина, ефрейтор Обухов, второй батальон. Мой груз где?

– У штабеля. Становись и жди.

– Если раненых на десять минут остановить наверху, паром разгрузится и освободит мостки.

Старшина посветил мне в лицо.

– Ты здесь давно?

– Пять минут.

– А я сорок ночей. И каждую ночь находится один такой, который за пять минут всё понял и лезет давать советы. Иди к грузу.

Спорить было не о чем. Он знал переправу лучше меня.

Наши мины лежали в дальнем штабеле. Взрыватели к ним привезли отдельно, в небольших ящиках, и поставили через проход. Рядом громоздились цинки, сухари, катушки провода, санитарные тюки. Всё, что успели снять с парома, складывали там, где находилось место.

Если смотреть от воды, переправа укладывалась в три полосы: мостки слева, штабеля по центру, разбитый лодочный сарай ниже по течению. Между ними – открытый песок. Днём по нему никто бы не пошёл. Ночью по нему, значит, пойдут обязательно.

Мы пристроились у мин. Митька сел на ящик и тут же вскочил, прочитав надпись.

– Они же не рванут?

– Если будешь сидеть спокойно – не рванут.

Он отошёл на два шага и сел на сухари.

– Эти точно не рванут?

– Сухари – нет. Разве что зубы сломаешь.

Первый разрыв со свистом лёг в воду. Столб поднялся выше причальной будки и рухнул на берег тяжёлым дождём. Старшина погасил фонарь. На мостках кто-то выругался, но затор не сдвинулся.

Второй снаряд ударил выше, в откос. Посыпались камни.

Третий пришёл в край штабеля.

Ударило воздухом и поставило на колено, ладонью в песок. Справа занялось дерево – сначала один ящик, потом сразу три. Огонь побежал по сухим щелям между досками. Ветер был от воды, и пламя потянуло в нашу сторону.

Мины лежали через десять шагов.

– Тюрин, Ерёмин – со мной! Горящее в воду! Синицын, мостки очистить! Всех с носилками наверх, с ящиками вниз! Митька!

– Тут!

– Встань на откосе. Что Синицын кричит, повторяй.

Митька побежал выполнять приказ, к которому его вела вся его жизнь.

Мы врезались в штабель посередине. Нужно было разорвать его до того, как огонь доберётся до мин. Я потянул верхний ящик, Ерёмин ударил меня по руке.

– Снизу бери. Верх сейчас на тебя сядет.

Он подцепил нижнюю доску ломом. Ящик просел, вылез на треть, и мы выволокли его вдвоём. Тюрин уже нёс к воде горящий тюк, прижав к груди. Рукавицы дымились. Он сбросил тюк с берега, вернулся и взял следующий.

Снова ударило в воду. Я досчитал до сорока. Новый залп лёг вдоль откоса.

– Ложись!

Мы легли между ящиками. Над штабелем прошёл осколочный свист. Что-то деревянное треснуло, на спину посыпалась щепа.

Тишина после залпа держалась недолго.

– Встали. Работаем.

Между разрывами мы успевали вытащить четыре ящика. После четвёртого я бросал всё и укладывал людей. Батарея могла сменить темп в любую секунду, но другого счёта у нас не было.

Я взял очередной ящик за окованный угол. Металл обжёг сразу. Кожа осталась на железе. Я сунул руку под мышку и ухватился правой.

– Дай сюда, – сказал Тюрин.

– У тебя рукавицы горят.

– Уже нет.

Он забрал ящик. Рукавицы у него действительно больше не горели – просто дымились. На мостках орал Синицын:

– Носилки назад! Назад, тебе говорят! Ящики вниз!

С откоса теми же словами гремел Митька. Его было слышно лучше артиллерии.

Один тыловик полез против движения с чемоданом. Синицын вывернул чемодан у него из рук и швырнул на берег. Тыловик кинулся следом. За ним развернулись носилки. Пробка дрогнула.

Старшина подхватил первым.

– Раненых вверх! – прохрипел он. – Паром разгружать! Живо!

Люди на мостках наконец пошли в одну сторону.

И тут по ним ударили снизу по течению.

Короткая очередь прошила будку, сбила с мостков пустые носилки и врезалась в борт парома. Все снова легли. Стреляли от разбитого лодочного сарая, шагов с сорока. Вспышка мелькнула у земли и сразу пропала.

Не батарея. У сарая двигались трое. Один держал мостки автоматом. Второй полз к штабелю с сумкой. У третьего из-за пояса торчали колотушки. Пока мы считали разрывы, они подошли вдоль берега и теперь добавляли к артиллерии ручную работу.

Из темноты вылетела колотушка. Она ударилась о край мостков, закрутилась и упала между досками в воду. Взрыв поднял чёрный фонтан. Паром качнуло у свай.

– Тюрин, Ерёмин – разрыв не бросать! Синицын – держи мостки! Митька, ко мне!

Обрез лежал у мин. Я подхватил его правой рукой. Левая горела под мышкой, пальцы не сгибались. Что ж я так неосторожно-то?

До сарая тянулась полоса берега, закрытая штабелем от улицы и открытая от воды. Мы с Митькой спустились по откосу и пошли вдоль самой кромки. Вода сразу набралась в сапоги. Над головой стучали пули: автоматчик всё ещё держал мостки и не видел нас за ящиками. Пока он делал свою работу правильно, мы успевали сделать свою.

У конца штабеля пришлось лечь. Дальше оставались перевёрнутая лодка, пять шагов голого песка и сарай. За лодкой шевельнулась каска. Второй немец тащил к причалу сумку с подрывным зарядом. Третий держался у стены с гранатами за поясом.

Я показал Митьке на сарай, потом на себя и два пальца. Он перехватил винтовку и прижал её к песку так крепко, будто собирался задушить.

Автоматчик высунулся снова. Я перебежал до лодки и упал за кормой. Пули прошли над прежним местом. Немец с зарядом обернулся на звук и сделал два шага ко мне.

Я поднялся из-за лодки и выстрелил правым стволом.

Картечь ударила его в грудь. Сумка выпала, немец сел рядом с ней и завалился на бок.

Автоматчик развернул оружие. До него было шагов пять. Я нажал второй спуск. Немца бросило внутрь сарая, очередь ушла в крышу.

Третий уже выдёргивал гранату. Митькина винтовка хлопнула с берега. Немец дёрнулся, но устоял. Митька передёрнул затвор быстрее, чем я ожидал, и выстрелил ещё раз. Граната упала рядом с хозяином.

– Ложись!

Мы вжались в песок. Сарай тряхнуло. Из двери вылетели доски и немецкая каска.

Несколько секунд никто не двигался. Потом от мостков донёсся сиплый старшинин мат. Значит, свои были живы.

Я переломил обрез. С горячими гильзами одной рукой не справился. Митька подполз, выдернул обе, достал из моего подсумка патроны и вставил новые.

– Там ещё есть? – спросил он, запирая стволы.

– Если есть, сейчас придут.

Никто не пришёл.

На бой ушло меньше минуты. За это время огонь съел ещё два ящика. Над штабелем уже торчал Тюрин и махал нам ломом: хватит воевать, штабель сам себя не растащит.

У сарая лежали трое. У одного – автомат, у второго – заряд, у третьего осталось две гранаты. Синицын добрался до них раньше, чем старшина успел прислать людей. Осмотрел заряд, автомат, гранаты и покачал головой.

– За нашими минами шли.

– Не дошли.

– Плохо за грузом ходят, – решил он. – Без тары.

Потом взялся за ремень подрывной сумки.

– Поставь.

– Так добро же.

– Ты знаешь, как оно устроено?

– Не целиком.

– Вот и не узнавай по частям.

Подошедший старшина отнёс заряд за песчаный бугор и велел позвать сапёра. Синицын проводил сумку таким взглядом, будто у него на глазах увели собственную корову. Автомат и гранаты он всё-таки отстоял: обычное казённое имущество, только надписи не по-нашему. С казённым добром Синицын управлялся лучше, чем с людьми.

С парома снова потекли ящики, цепочкой, из рук в руки. Когда палуба опустела, старшина развернул движение. На паром понесли раненых.

Мы выломали из штабеля ещё два ряда. Между огнём и минами появился чёрный проход. Пламя дошло до края, лизнуло торчащую доску и осталось на месте: дальше гореть было нечему.

Ерёмин присел у прохода, посмотрел сквозь дым.

– Выстоит.

Я тоже посмотрел. До мин было четыре пустых ящичных места.

– Выстоит, – согласился я.

Только тогда попробовал разогнуть пальцы левой руки. Они не послушались.

К рассвету батарея замолчала. Паром ушёл от берега. В штабеле догорали сухари. Синицын пересчитал обугленные катушки, выругался и начал считать снова. Мины остались целы.

Старшина нашёл меня у воды. Говорить он теперь мог только шёпотом.

– Покажи.

– Что?

– Как развести.

Он принёс дощечку от ящика и химический карандаш. Я начертил мостки, стрелки и две очереди на берегу. Старшина смотрел внимательно, один раз остановил меня и переставил место для раненых выше по склону: там было ближе к санитарной палатке и не мешали машины.

– Вот так, – решил он.

– Так лучше, – согласился я.

Он унёс доску в будку. Ни благодарить, ни извиняться мы не стали. На этом разошлись.

* * *

Ладонь перевязывала Зоя Крамер.

Она узнала меня сразу, но виду почти не подала. Только взяла за запястье крепче, чем требовалось.

– Год рождения?

– Двадцать второй.

– Подготовился.

– Учил всю дорогу.

Она срезала лоскут кожи, промыла ожог и наложила повязку. Лицо у неё стало ещё тоньше, чем в сентябре, под глазами залегли тёмные полукружья. Руки не дрожали.

– Я тогда решила, что ты шпион, – сказала она. – Потом решила, что для шпиона ты слишком заметный. Остановилась на контузии.

– Удобный диагноз.

– Других у меня нет. Руку не мочить. Повязку завтра сменить.

Я попробовал согнуть пальцы.

– Ожог второй степени. Три дня этой рукой ничего тяжёлого.

– У меня тридцать человек и мины.

– Тогда ничего тяжелее тридцати человек и мин.

У неё дёрнулся угол рта и сразу опустился.

– Спасибо, доктор.

– Военврач третьего ранга.

– Есть, товарищ военврач третьего ранга.

Уже за пологом меня окликнули:

– Обухов.

Я обернулся.

– Если повязка прилипнет, сам не отдирай. Вместе с ладонью снимешь.

Она уже звала следующего.

* * *

Пополнение выстроили у причальной будки. Тридцать человек в чистых шинелях старались выглядеть так, будто всегда стояли под артиллерией. Получалось не у всех. На каждый далёкий разрыв половина строя поворачивала головы.

Писарь сверял список. У погасшего костра курили двое выздоравливающих, и один рассказывал молодым про дом в центре города.

– Четыре этажа. Наших там сотня, и командует сержант. Немец его танками – он сидит. Немец самолётами – он сидит. В подвале у него генерал связи, а перед домом немцев больше, чем под Парижем.

Митькина рыжая макушка торчала в первом ряду. Вытаскивать его я не стал.

Про дом я знал. Про сотню и генерала – нет. В моей памяти там держались меньше трёх десятков человек. Но эти тридцать у костра только что переправились через Волгу. Им было всё равно, сколько окон в доме и кто сидит в подвале. Немцы берут дом, а взять не могут – этого хватало.

Писарь закончил. Мы разобрали груз и пошли наверх.

На втором привале Митька пристроился рядом.

– Витёк. А дом правда есть?

– Есть.

– И сержант?

– Есть.

– И генерал?

– Генерала не видел.

– Ты там был?

– Нет.

Митька нахмурился.

– Тогда откуда знаешь?

Я изобразил удивление:

– Так все знают, ты больше слушай, чем говори, и тоже знать будешь.

Он пожевал губу, но отстал. К следующему привалу рассказ уже шёл по колонне: в доме сидели двести человек, два генерала и моряк с противотанковым ружьём. Я шёл сзади, нёс цинк на здоровом плече и слушал, как к дому прибавляют людей быстрее, чем мы поднимались от Волги.

Сам дом от этого ниже не становился.

Глава 16

С кургана нас сняли в первой половине октября.

Смена пришла ночью. Я провёл чужого ефрейтора по линии, показал ячейки, подбои и ход к оврагу. Ерёмин отдельно предупредил, где сыплется стенка. Гаврилов потоптался над одной нишей и велел её не углублять: грунт там держался на честном слове.

Ефрейтор машинально ткнул носком в край. Гаврилов поймал его за рукав.

– Не трогай. Сверху корень держит, снизу мы подрезали. Сядешь – вылезешь без сапога.

Он поправил доску в нише, обжал землю ладонью и только тогда отпустил сменщика. Плохую землю Гаврилов за собой не оставлял.

Ефрейтор слушал, кивал и всё поглядывал на гребень. Ему хотелось увидеть, что делается впереди.

– Днём не смотри. Увидят раньше.

Он перестал поглядывать.

Мы забрали вещи и ушли вниз по оврагу. Курган остался сзади вместе с нашей землёй, отхожим местом и несколькими неделями работы. Через час там уже сидели другие люди. Так и должно было быть, но всё равно было жалко.

К рассвету дошли до рабочего посёлка у «Красного Октября».

Дома стояли ровными рядами: два этажа, два подъезда, четыре окна на торце. У одного снесло крышу, другой выгорел, третий раскрыло до лестницы. Разбиты они были по-разному, а планировка оставалась одной: одинаковые дворы, сараи, продухи в цоколях.

Грачёв снял очки, протёр и снова надел.

– По одному проекту строили.

– Значит, хватит одного.

– Для чего?

– Разобрать.

Целый дом нашёлся на второй улице. Жильцы ушли, немцы до него не дошли. В кухне ещё стояла кастрюля с засохшей, подернутой плесенью кашей, на подоконнике лежал детский валенок. Синицын потянулся к этажерке, поймал мой взгляд и принялся изучать стену.

Грачёв чертил на обороте немецкой ведомости. Мы ходили за ним по этажам и называли размеры шагами. Две квартиры на площадке. Наружная стена толстая. Между квартирами кирпич. Внутри – доски под штукатуркой. В подвале дровяные клетушки, перегороженные теми же досками.

Гаврилов спустился туда с малой лопатой. Под лестницей он снял ладонью верхний слой земли, поковырял плотную подсыпку и покачал головой.

– Здесь стену не трогать. На ней площадка сидит.

– А пройти?

Он показал на доски между клетушками.

– Тут. Доски новые, грунт старый. Хозяева сами лазили.

Грачёв добавил проход в подвале и жирно перечеркнул место под лестницей.

Тюрин проверил одну перегородку плечом. Она застонала, выплюнула известь, но устояла.

– Лом, – потребовал он.

Ерёмин отозвался из соседней комнаты:

– И сюда лом.

Он стоял у глухой стены и простукивал её костяшками. В одном месте кирпич отвечал коротко, рядом – гулко.

– Каналы, – объяснил Ерёмин. – Печь кухонная, стояк общий. Тут пустота идёт до трубы.

Тюрин вскрыл штукатурку, выбил один кирпич и посветил внутрь. За тонкой стенкой чернел дымовой канал, дальше была ещё кладка.

– С двух сторон брать. Сперва сюда, в канал. Потом напротив. Выйдешь в соседнюю комнату.

Грачёв поставил на плане крест.

Мы проверили ещё три квартиры. Стояки оказались на тех же местах. В четвёртой хозяева когда-то переложили печь и заглушили старый канал битым кирпичом.

– Крест всё равно оставляй. Только не как дверь. Как место, где стену стоит попробовать.

Грачёв исправил обозначение и добавил сбоку два слова. Потом нарисовал подвал, выходы во двор и сараи.

К вечеру Грачёв отметил на плане тонкие перегородки, дровяники, дымовые каналы и выходы во двор. Теперь к стене можно было подходить не наугад.

Грачёв сделал четыре копии. Копирку принёс Синицын, и на вопрос о происхождении обиделся.

– В канцелярии взял. Всё равно у них теперь канцелярии нет.

Карасёв собрал командиров отделений в подвале. Лист положил на ящик, прижал по углам патронами.

– Обухов. Коротко.

Я показал стояки, подвалы и внутренние перегородки. Сержанты слушали молча. Один, немолодой, из нового пополнения, повертел копию и вернул.

– Мы проще делаем. Гранату в окно, сами в дверь.

– В дверь пулемёт смотрит.

– Он и в стену смотрит.

– Не во все сразу.

Сержант пожал плечами.

– На месте увидим.

Перед выходом Полещук открыл своё интендантство. Гранаты выдавал из ящика и сразу заносил в тетрадку.

– Мне шесть.

– Четыре.

– Почему четыре?

– Потому что ты ещё не вернул прошлые.

– Я их бросил в немцев.

– Так и запишем, когда немцы распишутся.

– Мы через час в бой.

Полещук сунул мне пятую гранату.

– Тогда распишись сейчас. Потом почерк портится.

Отделение засмеялось. Полещук дождался моей подписи и только после этого закрыл тетрадку.

* * *

На рассвете пошли вперёд. Нашему взводу дали три квартала: первое отделение брало левую сторону улицы, моё – правую, третье двигалось за нами и должно было занимать взятое. На плане дома стояли шестью ровными рядами. На улице между ними вклинивались дворы, сараи и заборы. Каждый новый хозяин добавлял свой угол и свой прострел.

Пулемёт в первом доме открылся, когда до угла оставалось шагов пятьдесят. Пули прошили забор, срубили ветки над головой и ударили по мостовой. Мы залегли вдоль стены сарая.

Стреляли с первого этажа, из крайнего окна. Подъезд был рядом с ним. До двери – открытый двор, простреливаемый поперёк.

Грачёв развернул план на земле и прижал ладонью.

– Стояк вот здесь. В комнате за их кухней.

– Если печь не переложили.

Ерёмин задрал голову. Труба стояла на месте.

– Не перекладывали.

В дом вошли с торца, через окно соседней квартиры. Стекла там давно не было. Тюрин полез первым, потом Ерёмин, я за ними. Внутри пахло мокрой штукатуркой и мышами. Пулемёт за стеной бил короткими очередями, посуда в буфете отзывалась на это звоном.

Ерёмин нашёл стояк на ощупь. Тюрин снял штукатурку ломом, открыл канал и принялся за дальнюю кладку. На третьем ударе из щели посыпалась сажа. Ещё удар – и показался свет.

Пулемёт замолчал.

Мы замерли. Из-за стены кто-то крикнул. Затвор лязгнул уже ближе.

Тюрин ударил ещё раз и отступил. Я дёрнул кирпич на себя, расширил дыру прикладом и бросил гранату.

Она стукнулась о пол в соседней комнате. Там успели крикнуть.

Взрыв вышиб из отверстия сажу. Тюрин дважды ударил по краям. Кирпичи рухнули внутрь.

Я пролез, обрез выставил перед собой.

Пулемётчик лежал у окна. Он поднялся на локте и потянулся к кобуре. Я выстрелил с трёх шагов.

Комната пропала в грохоте. Немец упал рядом с пулемётом. Я видел, как у кухни открывается дверь, но не слышал её. Второй немец вышел боком, с карабином. Дуров выстрелил через пролом. Немца развернуло к стене.

Я показал на кухню. Митька кивнул слишком усердно и полез следом.

Из-под кровати высунулась рука. Потом вторая. Третий немец выполз на животе, ладонями вперёд.

Митька что-то заорал мне в самое ухо.

– Не слышу!

– Я тоже!

По его лицу это было почему-то хорошей новостью.

Пленного вывели во двор. Пулемёт развернули в окно напротив. Тюрин принёс мой обрез и молча вручил рукоятью вперёд. В ушах начал возвращаться мир: сначала звон, потом далёкие хлопки, потом ругань Полещука, которому кто-то наступил на тетрадку.

Первый дом обошёлся нам в одну гранату, один винтовочный и один двенадцатый патрон. На полу остались двое немцев, третий сидел во дворе со связанными руками. У нас – ни царапины. Для начала годилось. Я сменил стреляную гильзу и закрыл обрез.

Трофейный пулемёт успел дать по второму дому одну очередь. Оттуда ответили снизу. Пули прошли на высоте сапога, выбили крошку из цоколя и заставили расчёт оттащить оружие от окна. Пашка-большой дёрнулся назад и рассёк бровь о косяк. Кровь залила глаз.

– Ранением не считается, – просветил его Ерёмин.

Митька посмотрел на косяк.

– Косяк брать живым?

Пашка зажал бровь рукавом.

– Нет. Он сопротивлялся.

Пулемёт стоял в подвальном продухе и держал весь двор. Подойти спереди было нельзя. Гаврилов лёг у угла, посмотрел вдоль фундамента и показал лопатой на неглубокую промоину. По ней мы прижались к фасаду и поползли туда, куда ствол не доворачивался. В продух летела пыль от собственной стрельбы. Расчёт нас не видел, зато слышал, и очередь медленно ползла за нами по кирпичу.

Полещук дополз до щели, вынул гранату, выдернул чеку и прижал рычаг пальцами.

– Одну.

Я не понял.

– В расход одну пиши.

Он разжал пальцы и сразу сунул гранату в продух. Мы вжались в землю.

Подвал ухнул. Из щели вылетели дым и щепки. Пулемёт дал короткую рваную очередь и затих.

Мы подождали. Тюрин бросил внутрь кирпич. Никто не ответил.

Вошли через подвал. У пулемёта лежал один немец. Второй отползал к стене и шарил рукой в угольной пыли; там блестел выпавший пистолет. Он увидел меня, перестал искать на ощупь и рванулся к нему всем телом. Я выстрелил из винтовки раньше, чем он дотянулся.

У лестницы горела тряпка. Полещук затоптал её и обернулся ко мне.

– Одной хватило.

– Запомню.

– Лучше запиши.

Третий дом был пуст. В четвёртом нашли брошенные шинели, кружку ещё тёплой воды и открытый ход через двор. Немцы не бежали – они стягивались дальше по улице. Значит, впереди выбрали место поудобнее.

У пятого дома на лестнице застучало дерево.

– Назад!

Колотушка перелетела через две ступени, ударилась о площадку и рванула внизу. Дверь сорвало с одной петли. Осколки прошли по прихожей, куда мы не успели войти.

За шкафом на втором этаже говорили четверо. Один рассказывал длинно и с выражением. Из всей речи я разобрал «фельдфебель», «уборная» и несколько слов, которые переводчик печатать постеснялся бы. Остальные смеялись.

– Чего он? – шёпотом спросил Митька.

– Их фельдфебель опять сортир уделал. Теперь туда только сапёров. И тех на верёвке.

– Тот самый? – спросил Митька.

– По почерку похож.

Митька зажал рот рукавом. Наверху засмеялись снова.

Лестница была для них воронкой: снизу можно только подать себя наверх.

Мы вернулись во двор, спустились в соседний дровяник и прошли под домом во второй подъезд. Перегородки ломали по одной.

Доски трещали. Сверху замолкали, потом снова начинали переговариваться. Немцы слышали нас, но не понимали, где.

На втором этаже Тюрин упёр лом в межквартирную стену. Кирпич держался крепко. Ерёмин нашёл рядом старую заделанную дверь. Хозяева когда-то объединили комнаты, потом снова заложили проход. Раствор там крошился от ногтя.

Через минуту в стене появилась щель. Из неё ударили. Пуля звякнула о лом и ушла в потолок. Тюрин отшатнулся, осмотрел пальцы, снова взялся за лом и выбил нижний кирпич.

В отверстие ушли две гранаты, одна за другой.

После второго взрыва я полез внутрь. Дым лежал до пояса. Справа шевельнулся человек. Я выстрелил из левого ствола. Отдача толкнула в плечо, слух снова выключило.

У пролома лежали двое. Четвёртый немец метнулся к окну. Дуров не успел развернуть винтовку. Немец вышиб остатки рамы и прыгнул со второго этажа.

Во дворе стоял Синицын.

Немец упал перед ним, подвернул ногу и попытался подняться. Синицын навалился сверху, вцепился в ворот и заорал единственное немецкое слово, которое считал надёжным:

– Хинлеген!

Немец уже лежал, но лёг ещё старательнее. Когда мы спустились, Синицын вязал ему руки телефонным проводом.

– Не режь много, – забеспокоился Полещук. – Провод учтённый.

– А немец?

– Немец пока нет.

Их взгляды встретились. Пленный перестал дёргаться.

Я выбросил гильзу из левого ствола и вставил новый патрон. Полещук, не вставая из-за поленницы, свел дебет с кредитом: за пять домов ушло четыре гранаты и три заряда картечи. Получили два пулемёта, двух пленных и немецкое уважение к стенам. Последнее он записывать отказался: графы не было, и как считать непонятно.

У шестого дома нас остановил стрелок с чердака. Он бил одиночными из слухового окна и после каждого выстрела уходил в глубину. Двор лежал перед ним целиком. Дуров нашёл две позиции, с которых видел край крыши, но самого стрелка не видел ни разу.

На чердак вела приставная лестница. Лаз был узкий. Первый, кто покажет там голову, больше ничего не увидит.

Мы сидели в кухне под стрелком. Над потолком скрипнули доски. Потом хлопнул выстрел, во дворе осыпался кирпич.

Ерёмин стоял у печи.

– Труба цела? – спросил я.

Он открыл дверцу, сунул руку в топку и глянул вверх.

– Тяга есть. А выше – кто знает.

– Если разбита на чердаке?

– Дым туда пойдёт.

Кабаков уже волок из дровяника охапку.

– Сухие, – сообщил он. – Люди к зиме готовились.

Затопили быстро. Когда огонь взялся, Ерёмин положил сверху кусок толя и закрыл дверцу. Из щелей потянуло чёрным.

Мы ждали у стен. Стрелок выстрелил ещё раз. Потом наверху закашлялись. Застучали сапоги. Пуля прошла через потолок и ударила в плиту.

Дуров поднял винтовку.

Из слухового окна высунулась голова, сразу исчезла. Через несколько секунд немец полез наружу целиком. Он кашлял, тёр глаза и одной рукой держался за раму.

Дуров выстрелил.

Немец сполз по скату и застрял у водосточной трубы.

Кабаков заглянул в печь и прикрыл дверцу.

– Печь плохая. Труба битая.

– Так чего радуешься? – спросил Митька.

– Битая, худая, а нам помогла, – улыбнулся Кабаков.

За шестым домом на нашей улице стало тише. Из подвала вышел Пашка-большой с перевязанной бровью. Он держался так, будто лично остановил пулю лбом, и мы не стали говорить о подробностях при соседях.

На параллельной улице разорвалась граната. Почти сразу ударил автомат. Потом ещё раз, короче.

Через несколько минут пришёл сержант, который собирался ходить через двери. На щеке у него была свежая кирпичная пыль.

– Одного потерял. Бросил в окно. Сам побежал в подъезд. Оттуда очередь.

Грачёв спросил фамилию. Сержант ответил. Юра достал отдельный лист и записал.

Сержант потрогал копию плана, торчавшую у него за пазухой.

– Второй дом прошли через подвал. Получилось.

Никто ему не ответил. Он ушёл к своим.

После полудня мы собрались двигаться через следующий двор.

Из дома напротив донёсся удар ломом.

Все замолчали.

Ещё удар. Потом третий. Посыпался кирпич. Лом работал изнутри, в торцевой стене, где двери не было.

– По окнам. Не высовываться.

Стена напротив раскрылась. Из пролома вышли двое немцев – низко, почти одновременно. Один ушёл за сарай, второй лёг у поленницы. За ними показались ещё двое. Они не толкались в проходе и не искали дверь. Один держал двор, второй тащил шест с подрывным зарядом.

– Витёк, – прошептал Митька. – Они чего, как мы?

– Навроде как мы, – кивнул я.

Немец за поленницей выстрелил первым. Пуля вошла в раму над моей головой. Мы ответили по пролому, но там уже никого не было. Из-за сарая били по нашим окнам. Мы стреляли по щелям между досками.

Серое плечо мелькнуло между сараем и поленницей. Дуров держал это место с начала боя. Его винтовка хлопнула. За сараем упало тело.

Немцы сразу дали длинную очередь по окнам. Штукатурка посыпалась в комнату. Под её прикрытием из пролома выдвинулся шест. Заряд лёг у кухонной стены.

– Вниз!

Мы скатились с подоконников. Взрыв поднял пол, выбил раму и вынес часть торца во двор. Кухню раскрыло настежь; внутри никого не было.

За дымом двигались фигуры.

Первый немец вошёл в пролом низко, автоматом вперёд, и смотрел в глубину кухни. Я лежал сбоку, за остатком печной стены. Ствол прошёл мимо меня. Следом показалось плечо.

Я выстрелил снизу вверх.

Немца швырнуло на край пролома. Второй успел схватить его за ремень и утянул наружу. По кирпичам полоснула очередь, но я уже откатился за печь.

В дыму снова задвигались: немцы готовили второй заряд.

Я показал Тюрину и Дурову на лестницу в подвал. Гаврилов сидел там с лопатой, белый от кирпичной пыли. Он уже успел проверить ход между дровяниками и теперь ткнул пальцем в план.

– Под лестницей пусто. Перекрытие на двух балках. Бейте между ними – услышат везде, а не рухнет.

– Через дровяники под тот дом. До их подъезда. Наверх не лезть. Встанете под лестницей – и работайте.

Тюрин задержался на секунду.

– Зачем?

– Пусть решают, кто у них под ногами.

Тюрин развернулся и ушёл вниз. Дуров – следом. Гаврилов проводил их до поворота, показал низкую балку над ходом и вернулся к нашему пролому с лопатой.

Мы вернулись к окнам. Дым редел. У пролома напротив показался немец, метнул гранату и сразу исчез. Граната упала во дворе, не докатилась до стены. Земля ударила по стёклам.

Из нашего пролома ответил Пашка-маленький. Два его выстрела прошли высоко, но заставили серые головы исчезнуть.

Прошла минута. Потом ещё одна.

Под немецким подъездом загрохотал лом.

Первый удар потерялся в стрельбе. Второй услышали. У пролома напротив кто-то обернулся. Шест с новым зарядом дёрнулся назад. Немцы за сараем перенесли огонь на окна первого этажа, потом на подвал – искали выход.

Лом ударил снова, уже ближе к лестнице.

Из дома донёсся крик. Двое у пролома попятились внутрь. За сараями задымилась граната, и двор закрыло серым.

Сквозь дым один немец держал наши окна, второй оттащил в дом сначала упавшего за сараем, потом убитого у кухонного пролома. После этого оба отошли, коротко стреляя по окнам, и исчезли в глубине дома.

Мы выждали. Двор оставался пустым.

Тюрин и Дуров вернулись через наш подвал. Тюрин нёс лом. Дуров шёл следом, всё ещё прислушиваясь к дому за спиной.